Любовь и смерть. Истории Некрона

— Что… — начал он, и в мутных глазах мелькнуло удивление, потом понимание, потом грязная, пьяная усмешка. — Ах ты, тварь… Сама пришла?

Он протянул руку, чтобы схватить её за грудь. И не успел.

Нож вошёл в живот легко, как в масло. Она резала снизу вверх, от паха до груди, и её рука не дрожала. Грох открыл рот, но крик не вырвался — только хрип, булькающий, страшный. Кишки вывалились на пол, тёплые, скользкие, и запах крови ударил в ноздри.

Грох смотрел вниз, на свои внутренности, и не верил. Потом поднял глаза. Она улыбалась.

— Мила… — прохрипел он. — За что…

Она наклонилась, лизнула нож, слизнула кровь с лезвия, и голос, который вырвался из её горла, был не её — низкий, мужской, с хрипотцой.

— За всё.

Грох дёрнулся, попытался встать, но ноги не держали. Он сполз с лавки, упал на пол, в свои же кишки, и затих.

Отто проснулся от запаха крови. Он сел на кровати, увидел тело Гроха, девушку, стоящую над ним с ножом, и в первый миг не понял, что происходит. А потом она повернулась к нему, и он увидел её глаза. Они были чёрные. Без зрачков.

— Изыди! — закричал он, хватая посох. — Изыди, нечисть!

Он вскочил, поднял крест, но руки тряслись, и крест ходил ходуном. Она шла к нему, медленно, не торопясь. Рубашка её была в крови, прилипла к телу, и он видел каждое движение её груди, каждое дыхание.

— Не бойся, — сказала она. Своим голосом. Тонким, дрожащим, но спокойным. — Не бойся, Отто. Я не сделаю тебе больно.

— Ты не она! — он отступил на шаг, упёрся спиной в стену. — Демон говорит её голосом!

— Нет, — она покачала головой, и кровь на её щеке блеснула в свете печи. — Это я. Мила. Я просто… наконец могу сказать то, что хотела.

Она сделала шаг вперёд. Он не двинулся.

— Ты смотрел на меня, — сказала она тихо. — Всю дорогу смотрел. Я видела. Ты смотрел, как я иду, как поднимаю юбку, чтобы не замочить её в луже. Ты смотрел на мои ноги. На мои бёдра. Ты смотрел, и тебе было стыдно. Но ты смотрел.

Отто закрыл глаза. Крест в его руке дрожал.

— Не надо, — прошептал он. — Ради бога, не надо.

— Почему? — она подошла ближе, и он почувствовал её запах. — Почему ты не хочешь этого? Ты же хочешь. Я знаю. Я всегда знала.

Она протянула руку, коснулась его пальцев, сжимающих посох. Он не отодвинулся.

— Ты столько лет себя мучил, — сказала она, и голос её стал мягче, почти нежным. — Бил себя плетью. Морил голодом. Не спал ночами. А зачем? Разве бог твой сказал, что нельзя хотеть? Разве он не создал нас такими?

Она осторожно отобрала посох, отбросила его в сторону. Отто не сопротивлялся.

— Посмотри на меня, — сказала она. — Посмотри, не бойся.

Он открыл глаза. Она стояла перед ним, вся в крови, и кровь эта была не её. Она была прекрасна. У неё были большие тёмные глаза, тонкие губы, острые скулы, и она смотрела на него без страха, без стыда.

— Я никогда не хотела никого, — сказала она. — Я никогда не хотела. Никого. Кроме тебя.

Она взяла его руку, положила себе на грудь, поверх мокрой рубашки. Он чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, сильно, как у загнанной птицы.

— Чувствуешь? — спросила она. — Это я. Не демон. Я.

Он не убрал руку.

Она подвела его к кровати, усадила, встала перед ним. Расстегнула пуговицу на рубашке. Потом другую. Медленно, не торопясь. Он смотрел на её пальцы, на ткань, которая расходилась, открывая сначала шею, потом ключицы, потом грудь.

— Я знаю, ты хотел меня, — сказала она, снимая рубашку через голову. — Ты смотрел на меня, и я чувствовала. Мне было страшно. А потом я поняла — это не страшно. Это правильно. Это единственное правильное, что было в моей жизни.

Она стояла перед ним голая, и он смотрел на неё, не мог отвести глаз.

— Не бойся, — прошептала она, наклоняясь к нему. — Я не причиню тебе боль. Я только хочу, чтобы ты был рядом. Чтобы ты обнял меня. Хотя бы раз.

Она коснулась губами его щеки, провела пальцами по его груди, расстегнула его рясу. Он не двигался. Не мог.

— Обними меня, — сказала она, и в её голосе была мольба. — Пожалуйста. Обними меня. Я так давно этого ждала. Я так устала бояться. Так устала ждать.

Он обнял её.

Они упали на кровать. Он целовал её, сжимал, вдавливал в себя, и она отвечала — шептала его имя, гладила его спину, прижималась к нему всем телом, и он не мог понять, где кончается он и начинается она. Её руки были везде, её губы были везде, и он забыл, кто он, забыл, где они, забыл, что есть что-то кроме неё, кроме этого момента.

— Не уходи, — шептала она. — Не оставляй меня. Будь со мной. Всегда.

И он отвечал: «Да, да, да», и чувствовал, как холод ползёт по его рукам, по груди, входит в сердце, и это было хорошо, это было правильно, это было то, чего он хотел всю жизнь.

Потом они встали. Один демон в двух телах. Он подошёл к зеркалу, на обратной стороне вырезал свои инициалы — старые, забытые, те, что вырезал десять веков назад, когда застрял между мирами. Потом вернулся к кровати, взял нож.

— Боль — это самое лучшее, что есть у живых, — сказал он. — Только боль чувствуешь по-настоящему.

Он резал медленно. Сначала руки, чтобы не могли сопротивляться. Потом грудь, чтобы сердце билось сильнее, пока кровь вытекает. Отто смотрел, как его собственное тело распадается на куски, и чувствовал восторг. В первый раз он делал то, что хотел. В первый раз он не боролся с собой. И это стоило всего.

Когда всё кончилось, демон оделся в тело девушки, забрал деньги Гроха и вышел из дома. Туман рассеялся, луна светила ярко, и дорога была видна. Он дошёл до Рынка Рандор через два дня, продал лошадь, снял комнату.

А через неделю пришёл кузнец.

Он вошёл, запер дверь, хотел повалить её на кровать. Она улыбнулась ему, и он увидел, что глаза у неё стали чёрные, без зрачков. Он не успел даже крикнуть.

Говорят, она до сих пор ходит по краю болота. Останавливает путников, предлагает переночевать. Никто не уходит от неё живым. А если и уходит — то уже не он сам.

Ксяоши замолчала.

Я смотрел на исписанные страницы. В ушах всё ещё стоял хрип Гроха, шепот Милы, низкий, чужой голос, который говорил её устами. Я перечитал последние строки, и мне показалось, что буквы на бумаге шевелятся, складываясь в те самые инициалы, которые демон вырезал на обратной стороне зеркала.

— Страшная история, — сказал я.

Ксяоши сидела напротив, поджав под себя ноги, и смотрела на огонь. В её глазах плясали отсветы пламени, и я не мог понять, что в них — усталость или что-то более глубокое, тёмное, что она прятала за своей лёгкой усмешкой.

— В Некроне не бывает других, — ответила она тихо.

Она встала, подошла к печи, подкинула дров. Огонь взметнулся, и тени заметались по стенам, превращая комнату в тот самый пустой дом, где трое путников нашли свою смерть. Или свою свободу. Я не знал, как это назвать.

— Ты веришь в это? — спросил я. — В демона, который вселяется в тех, кто уже готов?

Она не обернулась.

— В Некроне всё правда, Девин. Или становится правдой, если в неё достаточно долго верить.

Она вернулась к столу, села напротив. Я смотрел на её руки, сложенные на столе, и думал о том, сколько таких историй она знает. Сколько ещё расскажет.

— Поздно уже, — сказала она. — Ложись.

Я смотрел, как она поправляет одеяло на лавке, как гладит Бульбота, который уже успел вернуться и устроиться на её месте.

— Ты спи на печи, — сказала она, не глядя на меня. — Я здесь устроюсь.

— Ксяоши, — позвал я.

— Спи, Девин. Завтра новый день.

Она погасила лампу, и комната погрузилась в темноту. Я лежал на печи, чувствуя, как тепло разливается по телу, и смотрел на её силуэт на лавке. Бульбот устроился у неё в ногах, и его мурлыканье наполняло комнату.

Я закрыл глаза, чувствуя, как сон накрывает меня тяжёлым, тёплым одеялом. Где-то далеко, на краю болота, завыл ветер, и мне почудилось, что в этом вое слышен голос — молодой, женский, который зовёт кого-то в темноту.

Бульбот мурлыкал. Ксяоши дышала ровно, глубоко. А Книга Смерти лежала на столе, закрытая, но не дописанная, и терпеливо ждала новых страниц.