Безликая Невестка
— Вставай, вставай… пора тебе кое-что узнать о моем полке, Лиз. Здесь собраны не послушные псы, не самоубийцы и не религиозные фанатики. Больше всего на свете я ненавижу пресмыкающихся червей. Тех, кто не готов бросить вызов, кто не способен доказать, чего он стоит в глазах того, кто якобы лучше, чем он! — Очередной кашель и несколько капель крови, смешанных с мокротой, вылетают из глотки магистра. Огонь в зрачках Кендерика разгорается все ярче с каждым словом, кажется, что дефект тела его не пугает. — Ты одна из нас, Лиз… я уже вижу это. Ты не признаешь власти, не веришь Близнецам. Не отнекивайся... Боги жестоки и самовольны. Их стоит уважать, можно бояться, но верить? Никогда… твоя жажда знаний, истины, силы, это трогает мою душу, как ничто иное в этом мире. Цель всегда оправдывает средства… и поэтому я практически вырвал тебя у Мореха. Я вижу, чем ты можешь стать. Мной. Новым магистром нашего славного Полка. И первое правило… никогда не бойся говорить, спорить, бросать вызов и интересоваться. Это закон. Здесь равны все, от конюхов до первых центурионов и легатов.
— Да будет так, магистр. Я вижу, что вокруг меня слишком много незнакомого, множество вопросов и слов, которые я хочу сказать… И первое: кто вы на самом деле, Кендерик Маллеус? Этот облик не устрашает, но вас боятся как самой смерти. Почему?
— Мое тело… я не помню, как оно выглядело при смерти. Каждый десяток лет я меняю облик на случайный, который увидел среди гостей, рабов или воинов. Этот, например, принадлежал придворному колдуну одного еретического подонка, захватившего небольшой городок где-то на окраине владений Тревесья. Скажи, он просто очарователен? Что же сказать о Кендрике… я старше, чем наш нынешний владыка. Я старше, чем его отец… я видел прадеда Ланса… И все это время моя жизнь посвящена только одному — изысканиям. Любым видам науки во всей ее чудесной красоте. Я уже не уверен, жил ли я когда-нибудь иначе. Считай, что я мозги всего ордена. А также один из тех, кто знает секрет создания доспеха души. Разумеется, помимо семейства Лессеров. Более того, я лично разрабатывал часть заклинания. Самую важную часть... которая отделяет душу и дробит ее на части. Моя жизнь есть бесконечное служение… но не богам, не Императору и не Империи, даже не Госпоже Смерти. Я посвятил себя лишь одному — науке и истинным знаниям, которые извлекаю из всего, что вижу вокруг.
— Тогда почему вы считаете, что я стану заменой? Вы жили веками, что же может угрожать вашему покою сейчас?
— Как бы это ни было удивительно, но смерть. Обычная смерть. Мой мозг разлагается. Ему не помогают ни медицина, ни магия, ни медитация. Я боюсь утратить остроту мысли и чистоту разума. А безумный маг, что стоял у начала, как мы считали, бессмертия… не должен ходить по земле. Морех знает, он готов убить меня… в случае если я того потребую. И именно ты должна будешь занять мое место. Разумеется, если я не ошибся. Но это бывает слишком редко.
— И почему же я достойна этого?
— Не скромничай, Лиз… ты чистый проводник силы троп. Пустая оболочка которая способна вбирать в себя силы куда больше, чем иные. При правильном развитии ты станешь могущественнее, чем я… у меня всегда был этот бессмысленный атавизм — душа. — Кендерик вздыхает, закатывает глаза и тычет себя в неопределенное место груди. В тоже время, вторая рука, словно сама по себе, принимается заваривать чай, в мгновение ока доводя воду до кипения и погружая в чашку россыпь листьев. — Она мешает мне впитывать силу изнанки полностью, но без неё я бы давно пал жертвой своих амбиций. Ты лишена этого изъяна, мне на зависть, и поскольку с рождения такая, какая есть... научилась жить, не лишенной совести и раскаяния.
— Тогда в чем же моя цель? Какая первая миссия, чтобы доказать, чего я достойна?
— Это не все… стоит отметить, что отношения с множеством других служителей Их у нас весьма натянутые. Еще и этот новомодный орден Клеймящих! Еще бы вернули инквизицию, будто мало нам было вездесущих, постоянно вынюхивающих наши секреты членов Слепого Дозора! Теперь еще этот молокосос Шевардье требует отчетности, рапортов! От меня, от Кендерика Маллеуса, шавка которой нет и сотни лет, требует рапортов! — Магистр заливается новой порцией кровавого кашля и быстро делает несколько глотков чая. На мгновение старик затихает и рассматривает листья в кружке. Взгляд на мгновение вспыхивает огоньками веселья, улыбка разрезает округлое лицо пополам. — Кхм-кхм… кажется, это был чай авгуров Марии… Иначе не понимаю, почему листья говорят мне, что завтра будет хорошая погода. Вернемся к теме: по мере наших исследований ты будешь сталкиваться с вещами и предметами, которые ни в коем случае не должны попасть в руки столичных бестолочей. В противном случае, нам еще долго будут мылить шею и надеяться сжечь на кострах. Меня самого приговаривали к сожжению, если память не подводит, свыше шестидесяти раз. Поверь… тебе этого тоже не избежать.
— Могу я узнать, что за дева была во главе Калистиан? И почему вы... избегали встречи с ней?
— Избегал? Я искренне боюсь нашу добросердечную владычицу калисток — жриц войны и по-совместительству непрошедших испытания Невесток смерти. Почему-то, она всегда норовит порезать меня своим трижды проклятым ножичком...
— ...Может, поведаете чуть больше, магистр? Вы ничуть не утолили моего любопытства.
— Это Карис. Избранница Смерти... молода и жестока. Ей нет и пятидесяти лет... Прошлую Владычицу убила в возрасте четырнадцати зим. Из ее хребта, ведомая волей госпожи Смерти, сотворила свой отвратительный клинок... Душегуб. Ее задача и роль неизвестны, ее ведет голос нашей Матери. По обыкновению причастие совершают местные жрицы, но, как я полагаю, Госпожа желала лично узреть тебя через очи Архикалистки.
— А ее свита? Я почувствовала странную синхронность...
— Это ее... кхм, дочери. Что случилось с мужчинами, от которых они появились, лучше не знать. Впрочем, о Карис лучше вообще не знать ничего лишнего. Это чревато даже магистрам. Мне она как-то отсекла часть кристалла. — Кендерик, продолжает попивать чай, мизинцем указывая на расколотый ошейник. После чего параноидально оглядывается. — С Карис лучше смириться и лишний раз не думать о том, что оно вообще такое. Благо архикалистка не так часто покидает поле боя, а ее фронт далек от наших забот.
— Поведение Тревесья тоже показалось мне несколько странным... но куда больше меня интересует его телосложение. Мне ведь не показалось, что у Претора Агонии... Волчьи окровавленные клыки? — Вечно окрашенные алым цветом резцы в Империи означали принадлежность к великому роду Вир. Или одержимость демоном.
— Метка крови, все верно. Полк Агонии долгое время набирался из нерадивых детей знатных родов Севера... Детей, пораженных проклятьем чудовищной крови. Практически все легаты, что остались со времен ереси, обладают чертами тотемных животных своих благородных домов. А сам Тревесья — прямой наследник Эдварда Вира, новую фамилию ему даровали уже в ордене.
— Не удивительно, что меня он жаждет убить. Коренс рассказывал о том, насколько презрительно относятся к лериям на Севере. Особенно после ереси...
— Великая трагедия четырех северных легионов. Бастионы северной стали, так они звали себя в те древние времена. Седьмой, пятнадцатый, девятый и третий. Во время великой бойни при Кальдесе, когда третий и девятый легионы изменили клятвам, все стало предрешено. Седьмые — Чтецы о вьюгах — были уничтожен полностью, пятнадцатый — Ревнители льда — отступили с ужасающими потерями. Из нескольких сотен тысяч с силами Империи вышли на контакт всего десять сотен бойцов. И во главе их шел Тревесья, лишенный кусков тела и собственного глаза. Предателей третьего вела в бой легат-лерия Жаркада Ле Силия, девятым повелевал Понтифик Кадартас. Ныне возведенный своим владыкой в ранг верховного душегуба Уиртмэля. С того момента полк Агонии навсегда держит своих понтификов и легатов-лерий в стальной хватке. Сам Тревесья отчаянно ведет охоту за двумя предателями уже без малого век. Раны, что извращенные братья оставили на теле тех земель, никогда не заживут в сердцах легионеров Агонии и северных лордов, что правят там из века в век.
— Вы не рассказали, кем стала Жаркада. Она еще жива?
— Жива, если то можно назвать жизнью. Безумня еретичка заковала себя в глыбу льда, очерченную символами самой Истерис... Империя пыталась уничтожить ее в течении десятилетий непрерывных работ. Но все, кто контактировал с ледяной оболочкой, умирали в следующие недели. Тревесья верит, что душа Жаркады прячется на тропах. Где ее еще можно уничтожить. Хм... эта история мне кое-что напомнила. Думаю, я знаю, какую задачу дать в качестве первого испытания...
Хитрый взгляд Кендерика бежит по огромным пространствам. Он словно проводит линии и соединяет разные точки воедино, рисуя причудливые карты. Секунда, другая, зрачки останавливаются на пылающих лесах, которые опаляют взгляд режущими языками пламени и резким запахом серы. Мгновение, улыбка и тихий смешок, перерастающий в настоящий гогот. Лизастрия все понимает в мгновение ока. Ни помощи, ни оружия, только она и горящие леса, в которых сокрыт источник этого пламени… трофеи былых экспедиций и, главное, демонические цепи, терзающие землю несколько десятилетий. Коротко кивая, не говоря ни слова, девушка разворачивается и тянется к ручке двери, напоследок остановленная голосом старца.
— Будь так добра… принеси мне часть цепи и, по возможности, кусок плоти того, кто скрывается в этих лесах. Думаю, если все получится, то ты обзаведешься весьма интересным оружием… достойным твоей работы. А в остальном, твоя цель — все, что может представить интерес, рукописи, обрывки дневников, артефакты, еретически записи. Ты меня поняла. Я хочу увидеть, правдиво ли твое любопытство и что именно ты спасешь из этих горящих пустошей.
— Будет исполнено, магистр. Жатва еретиков, демонов и отродий троп во имя Их будет достойным развлечением… а знания послужат всей Империи. Ибо такова воля Их.
— И таков непреложный закон Госпожи Смерти. Ступай, дитя, три ночи — твой срок… дальше, увы, мне придется спускаться, чтобы найти твой труп, и потеряется весь шарм… впрочем, если я найду тебя живой и с достойной добычей, то это докажет возможность выживать в серных источниках этого места. Зайди к квартирмейстеру, он выдаст тебе сумки, зачарованные выдерживать огонь. Возьми как можно больше, мы потеряли там не один отряд… материала должно быть достаточно.
Глава 3
Рукописи… всегда нужно вести рукописи. Память скоротечна, воспоминания ненадежны и размываются эмоциями, которые подчиняют себе чистоту разума. Нет беспристрастия, нет истины, нет знаний. Смерть таится на каждом шагу. Смерть скрыта в тенях деревьев, в зрачках предателей и еретиков. Смерть препятствует истинам... и их сохранению. Больше всего опасностей поджидают лерий. Когти тварей, пришедших с троп, готовы врезаться в их свежую плоть каждую секунду естества. Демоны норовят сорвать ее с костей, подчинить себе душу и предать тело гибели в бессвязном пространстве путей. Их взгляды чувствуются в тенях и складках реальности. Их ненависть таится в грозах и бурях. Их шепот совращает мысли... во время слабости и праздненства. Во время горечи и гордыне. Лишь в покое Матери они не способны найти возможность выпотрошить разум лерии. Пусть Невестка не помнит своего прошлого, пусть ей не известно, чем Лизастрия Рихтер была до своей смерти... Это не имеет значения. Больше она не позволит никому отнять свою память. Она не отдаст на суд небытия истины, которые знала, и опыт, что по крупицам собирала всю свою недолгую жизнь. Доспех не смог вернуть покой. Даже облаченная в величайший дар госпожи Смерти, неся за спиной плащ, пропитанный кровью демонов и украшенный песнями Ее госпожи, Лизастрию не покидает параноидальная мысль быть изгнанной из братства. Ей неопсильны мысли об одиочестве и смерти. Только не так... не бесславно. Долг будет исполнен. Любой ценой. Непреложный завет горит в душе ярким пламенем света.
Ее гордость не дает спросить о своем недуге у Кендерика. Гордость... и осознание того, что это может стать концом ее новой, едва начавшейся жизни. Рукописи позволят ей сохранить память. Ее железный том... она не получила его, как и другие вещи связанные с ее прошлым. Нет ни оружия, ни одежд... Завет госпожи Смерти жесток, но он не лишает своих слуг инструментов для осуществления Ее воли... Значит, что-то случилось, нечто в прошлой жизни отобрало все, чем она была. Но больше этого не повторится, больше никто не лишит ее сосбвтенной жизни, никто не посягнет на ее разум! Воспоминания просачиваются сквозь пелену забвения... Иногда она видит образы и тонкие нити, что ткут прошлое. Рукописные тексты, быть может, помогут ускорить процесс, напомнив разуму, что такое — хранить знания.
Вечно горящие леса… следующее утро встречает ее заревом пожаров и стуком. По латам бьет тяжелый град. Кусочки черного льда осыпаются с погасших небес как листья. Внутри ледышек расползаются кровавые оттеки и ошметки свежей плоти. Остановившись за холмом, девушка раскрывает толстый переплет кожаного дневника, с чистейшей белизной листов. Ее пальцы замирают на первой странице и несколько секунд, Невестка словно пребывает в трансе. Ее второе рождение, новая жизнь… экспидиция и сразу в самые глубины пылающего ада. Неужели она правда достойна? Неужели это ей под силам... И насколько обширна ее власть, раз Кендерик даже не выдал оружие? Она не помнит... не помнит как убивала прежде. Но ее тело знает, ее тело справится. Внутри головы лишь нескончаемые отрывки случайных вспышек. Крики людей, плавящаяся плоть... и кровавые сполохи. Они острее самых тонких и искусно выкованных лезвий. Тихий вздох, волна беспокойства и жажда действий, все переплетается воедино и стихает под медленной, тягучй молитвой.
— Матерь Смерть даруй милость свою, как я даровала тебе жизнь свою, как вложила помыслы свои в руки твои, как сердце мое навек в твоей власти.
— Матерь Смерть, коснись души моей, отведя сомнения, как я коснулась даров твоих, не убоявшись гибели, как я взглянула на тебя, не убояшись ужаса, как я молила тебе, не боясь гнева.
— Матерь Смерть, возьми меня в объятья свои, ибо я есть оружие твое и дочь твоя, несущая гибель во славу твою, ибо я есть Ты, лишь на земле воплощенная, ибо я есть Смерть.
— Матерь Смерть, убереги от забвения и страха душу мою, как уберегаешь ты Империю нашу, и Господ наших на Небесах, ибо чисты помыслы мои, ибо нет порчи во мне, ибо чиста я пред тобой и пред Ними.
— Матерь Смерть, взгляни на меня, ибо долг я несу пред тобой, ибо исполнен будет долг мой, ибо Твой Завет непреложен... И свят. Свят, как любовь твоя, свят... Как лезвие мое, несущее гибель нечистым.
И более не пламя не обжигает кожу ее, блестящую словно чешуя. И в ужасе сомкнули оки твари, что теплились в тенях. Ибо откликнулась госпожа Смерти, ибо коснулась ее, наделив волей мертвецов. И лишь собственный порок возникает в сознании. Неправильная… Даже сейчас. Солнечный свет... Мгновения, что когда-то были годами, проносятся перед взором. Неправильная. Ужасная боль сотрясает руки и спину, ибо солнце несет ей только агонию, ибо сломана она Ими... И не может находится под Солнцем, Ими созданным. Поднимая взгляд на небеса, Лизастрия ломано улыбается. Солнце скрыто за мрачными, задымленными тучами, тело плотно скрыто под броней... Маска пока не нужна. Но вскоре ей вновь предстоит прятать лик под сталью, опасаясь гибели от творения Их. Опуская взгляд, девушка стыдливо корчится, практически испытывая омерзение. Она вырывает страницу, на которой покоятся следы ее тяжелых слез, невольно павших на бумагу. Обратившись к своим силам, Невестка изящно рисует глазами простенький набросок леса. Красками выступают уголь и серый пепел. Невестке не нужны руки, чтобы чертить, не нужны инструменты. Образы из мыслей переносятся на бумагу и оседают тем, что желает видеть лерия. Еще мгновение. Кожа кровоточит, подчиняясь ее мыслям. Струйка алой краски бросает на бумагу россыпь огней. Она стекает подобно пламенным полотнам, которые текут по облезлым деревьям из стали. Кровоточащий треск и визжащие звуки раз за разом повторяются в ее сознании. Она направляет их на листы бумаги. Музыка отпечатывается на них изрешеченными светом меди тенями, которые движутся из стороны в сторону среди деревьев. Между проклятых зарослей она видит зрачки ужасающих тварей. Искаженные явления троп взирают на нее из глубины черных клубов. Их образы возникают на наброске, практически сливаясь воедино со стволами деревьев. Глаза продолжают рисовать… сотни следов, недавняя группа паломников. Интересно, выжил ли хоть кто-нибудь? Она не знает… Прелат... его пламя вздымается на рисунке растаявшей дымкой и нечеткой фигурой. Она светит мрачным золотым светом. Рисунок почти завершен, глаза останавливаются на небе: быстрые движения, все небо черное, лишь редкие серые облака приглядывают за ней из-за огромных туч серы и пепла. Готово, это место надежно отпечатано в памяти... И крики агонии, и твари средь деревьев, и фигура из злата. Все это есть в ее сознании, все это есть в ее дневнике. Руки аккуратно закрывают книгу. Пока что достаточно… Остальное она допишет, если найдет что-нибудь, или кого-нибудь. Ей не важны награды и благодарности. Паломники слуги — Их, но взявшие на свои плечи непосильную ношу. Вряд ли кто-то из них действительно смог уцелеть, но, возможно… ей удастся спасти хоть одну святую душу, погибшую в благодатной войне с лордами демонов. А если и нет, то наверняка остались их записи, которые могут помочь Чтецу обнаружить источник пламени и уничтожить его. А кровь их расскажет, что ждет ее дальше. Книга в последний раз манит взгляд, словно хочет впитать мысли девушки еще раз, но вскоре она скрываетсяв глубине одной из многих сумок. Отсутствие меча на поясе и баклера на предплечье смущает Лизастрию. Идти слишком легко, но обычные оружия лопнули бы от ее силы прежде, чем та успела бы сделать хотя бы взмах. Ей льстит, что Кендерик обещал использовать для ее нового клинка найденные предметы. Владеть оружием, что выковал некто столь могущественный... Великая честь и награда. Девушка медленно поднимается с земли, готовая выступить, но на мгновение переводит взгляд назад, где гордо возвышаются скалистые горы и святой собор… позади вся забытая в смерти жизнь. Как странно… И тяжело. Там нечто, что ей не хотелось забывать. Что-то важное… что отняли, что отобрали у нее без согласия и боя. Но долг важнее, она не может отвлекаться, пока ее предназначение не исполнено. Долг есть ее единственная цель, а исполнение долга — предназначение. Исполнение долга любой ценой. Отворачиваясь от дороги, девушка ускоряет шаг. Она очерчивает себя святым знамением и устремляется вглубь огненных земель. В сердце Лизастрия укромно таит веру в матерь Смерть и приказ. Он трещит в голове, не стихая. Ей это под силу… И всякий, кто попробует опровергнуть это, падет. Именем смерти, долг будет исполнен… Любой ценой.
Шаг, шаг вглубь пламени. Шаг в неизвестность. Она должна была сопротивляться ей, но бездонная глотка пламени расступается пред тяжелыми шагами. Волнующе… доспехи Невестки начинают покрываться рябью пыли. Она поражена силой троп и ребристыми узорами прилипает к металлу. Языки пламени лижут черную, ледяную сталь, испуская к небесам потоки белого пара. Он приятно красит черное небо над головой. Кажется, будто огня вокруг просто нет. Только лицо Лизастрии приятно щиплет от серного запаха. Он же приятно дерет мягкую плоть губ, раскрывая небольшие порезы. Сильный приток крови к голове отражается гулкими ударами. Но это ничто, пред той болью, которую Лизастрия ждала. Святой дар матери Смерти? Может зачарование брони или просто искусство выдержки? Мысли о природе ее защиты приятно скрашивают одиночество и расслабляют напряженный разум. Шаг, шаг Невестки уверенный и статный. Ей не удается идти никак иначе, кроме как маршем. Что-то толкает вперед, что-то в душе возносится высоко, жаждя боя и славы. Голод по истинам вынуждает ее идти на одну глупость за другой: пальцы бесстрашно касаются стальных веток деревьев, срывают с них матовые листы, которые порой загораются в руках. Кровавые вспышки среди деревьев освещают тела искаженных зверей. Они отступают вглубь лесов, агрессивно клацая мутировавшими зубьями и истекая ржавой кровью. Если бы не желание отыскать паломников, Лизастрия бы непременно устроила себе охоту. Но что-то внутри нее подсказывает, есть живые, есть те, кого нужно спасти во имя Их, ибо матерь Смерти не прошептала их имен. Образ золотистого силуэта вновь и вновь вздымается в памяти. Он еще не погиб. И он что-то знает.
Перед ее взглядом чудесное зрелище плясок разнообразного пламени. Вот черный, вот оранжевый, вот багряно-красный… что-то должно различать их, что-то должно дать ответ, откуда же здесь этот вечный пожар... Но пока что, у Чтеца одна единственная цель — найти останки паломников, чьи следы практически неразличимы под новым слоем опавших и уже сгоревших листьев. По мере пути, внутри Лизастрии все сильнее нарастает чувство беспокойства. Зверье что встречало ее исчезло. Огонь медленно перетекает в черное пламя, неприятно отражаясь в зрачках зернистым месивом, потрескивание огня становится похожим на причудливый музыкальный ритм, что вгрызается в сознание куда худшим противником, чем жар окружающей среды. Это неправильное пение… словно нечто коверкает священные гимны, извращает все, кроме тембра и мелодии. Шаги становиться делать все сложнее, тело грубо ломит от внезапной усталости. В это же время кожа Невестки покрылась еле заметными кровяными выделениями. Они стекают по истощенному телу и обжигают, словно раскаленный металл. Недолго думая, Невестка вновь озаряет себя святым знамением и громкими словами молитвенной песни, разгоняя не только пламя, но и собственные мысли. Боль это не умаляет, как не спасает и от усталости, но на мгновение, вспышка света заново освещает окружающие деревья, только по-новому, избегая пепла и сажи. И теперь девушка видит в них искаженные тени, кривые и уродливые. Они следят за каждым ее шагом. А за тенями — отступающие образы призраков в пепельных балахонах, чьи искаженные в вечной агонии рты захлебываются медной кровью. Следы паломников исчезают окончательно, теряясь среди тропинок. Нет ни бойни, ни других признаков присутствия здесь отряда. Даже после нескольких попыток разворошить пепел, Лизастрии не удалось найти никаких подсказок. Все, что в итоге попалось ей на глаза — несколько тлеющих повязок с символами Мириана, Ангела Крови, левого Крыла Империи, и сколотое лезвие дешевого палаша. Того самого, что был в руках у прелата. Странный осколок незамедлительно оказывается в руках Лизастрии. От него исходит странное тепло и легкий, золотой отблеск. Примерно отметив для себя себе угол скола, Лизастрия без удивления для себя шепчет молитву. Скол был вызван ударом о демоническую шкуру. Она близка к цели. Отбрасывая в сторону сталь, которая плавится в ее пальцах, Невестка убирает в одну из сумок остатки акафистов, предварительно бережно разгладив льняную ткань. Святые реликвии не должны быть опорочены... они еще могут пригодиться ей, или кому-нибудь из выживших. Но веры в то, что встречу с демоном пережил хоть кто-нибудь, уже нет.
Ускорив шаг, Лизастрия оказывается на просторной поляне. Среди пепла и брошенных на земле ржавых оружий, видны несколько еда различимых следов. Поднимая взгляд выше, ей видится громадное дерево, сильно отличное от других… Оно грубо сформировано из живой плоти, его кора не горит и не тлеет, но источает ужасающий смрад гниения и смерти. Не благословенной Смерти ее Матери и Госпожи, а смерти нечестивой и порочной. Смерти во имя Крови. Длинные ростки из связок и мускул свисают с крючковатых, костлявых ветвей, сотканных из пульсирующего мяса и словно вылепленных чьим-то заботливым бдением. Создатель приложил немало усилий, формируя средь мяса узоры и слова, символы Симиэля и пентаграммы, выжженные на особенно мясистых кусках. На некоторых ветвях насажены свежие трупы паломников в грязных, разорванных рясах. Из их глазниц вытекают широко распахнутые очи, тела постепенно сливаются с плотью древа воедино, растянувшись на словно знамена. Растение... или ритуальный алтарь? Песнь вокруг него пестрит скрежетом стали и воем столь диким, что из ушей девушки начинает струиться кровь. Оно питается мертвыми телами. Оно впитывает в себя кровь и оставляет лишь пустые оболочки, что реют как знамена на заставах. Плечи девушки вздрагивают от отвращения и невольно, Невестка делает шаг вперед. В сознании мелькает жалость к служителям, что стали удобрениями для мерзкого еретического колдовства. Высоко над ветвями наполняется свежей людской кровью сосуд из каленого, покрытого копотью стекла, с древними имперскими словами, высеченными на нем с помощью остервенелых ударов когтистых лап. Нечто похожее Лизастрия уже видела в прошлой жизни, но только никак не может вспомнить где... Одна только боль в ребрах твердит ей, что воспоминания не ложь или выдумка. Где-то в своей прошлой жизни... Ей доводилось бороться со слугами Кровавого Владыки, и бой тот был далеко не самым простым. Среди вырванных из-под земли корней лежит, источая ауру гневливого безумия, громадная цепь из алого металла. Одно звено по своему росту превосходит взрослого человека, а мелкие выемки на стали могут сойти за жертвенные ячейки для детей, столь странными кажутся их формы. Нет, немогут,это они и есть. Воспоминания прорезаются и воскрешают былое... Чаши. Ритуальные чаши призывов. И сотни умерщвленных тел. Тот бой она проиграла... Ее спасли от гнева Мясника. Но чаши запомнились ей обилием вырванных грудных клеток и выпотрошенных тел, вплетенных в еще не закаленные пламенем цепи. Реванш... Вот единственное, что мелькает в сознании — жажда мести Владыке Войны за уродство ее тела и пережитый стыд поражения. Больше этого не повторится. Перед деревом, на коленях, пошатываясь то вправо, то влево, стоит ободранный до костей прелат, вдохновенно напевающий молитвы. Но слова его тонут в отвратительном гуле. В воздухе раздается совсем иное… жертвенная песня, зовущая великое зло. Лизастрия сдерживается, чтобы не вырвать ему сердце, пока он еще не стал великим демоном. Буря воспоминаний того злополучного дня витает вокруг. Рука поднимается, с губ практически срывются слова заклинания. Резко, холодная воля ее госпожи прерывает проклятье. Удушливый холод ползет по сознанию и заставляет опустить руку. Матерь уняла боль поражения и жажду мести, стылыми пальцами вцепившись к горло и оставив на нем свои метки. "Он может знать, что случилось". — Шепчет ей разум… И ведь мужчина не похож на еретика, его песнь правильна, слова коверкают тени вокруг. Смерть не жаждет его в свои объятия. Невестке не позволено перечить Ее воле. Лизастрия делает осторожные шаги и медленно стягивает к себе частички не запятнанной скверной магии, после чего стремительным рывком оказывается прямо подле безумного священника, одергивая его за плечо.