Зови меня Лео. Том I
– Нет, ничего, – немного растерянно отвечает Дантеро. – Под таким углом на это я еще не смотрел.
– Ну, согласись, ведь этом есть что-то, правда?
– Выглядит так, будто мы обезьяны, только и умеющие, что бить себя в грудь и орать.
– Так и есть, поверь.
– Но если самки на это ведутся, ума у них тоже никак не больше.
– К сожалению.
Мы смотрим друг на друга и… внезапно начинаем смеяться. Окружающие обращают на нас внимание и шепчутся.
– А ты необычная, – говорит он.
– Я такая. Иногда это отторгает поклонников.
– Меня не отторгнет, поверь.
– Посмотрим.
Тем временем мы подходим к некоему подобию площади, со статуями полуобнаженных девушек и юношей, аккуратно подстриженными кустиками и вычурными скамейками, где больше всего народу. Тут же раскинулась небольшая сценка с картонными декорациями, изображавшими наспех намалеванные горы с угрюмым черным замком посередине. За ширмой пара виолистов старательно пиликает нечто возвышенно-тревожное, маленький вертлявый лысеющий антрепренер в местами облезлом бархатном камзоле, размахивая руками, держит перед немногочисленными зеваками речь:
– Итак, любезные дамы и господа! Прошу минуточку внимания! Сейчас вашему вниманию предстанет третья, заключительная часть пьесы несравненного Кресцегло́рио Леоге́риуса из Тараба́р-Трантаба́ли, известной как «Приключения пресветлого рыцаря Гро́гара в Долине Смерти»! Мы уже успели стать свидетелями чудовищнейшего предательства со стороны мнимого друга, барона Фрейра, отдавшего Грогара в лапы свирепых людоедов, для того, чтобы обманом и колдовством завладеть сердцем красавицы Миранды; с замиранием сердца следили за тем, с какими трудностями сталкивался наш рыцарь с верным слугою Лунгой, спасаясь от лютого чудовища в дебрях колдовского края; как победил, наконец, его! Как, рискуя жизнью, спас от смерти девочку-сиротку! И теперь, дамы и господа, эпичное завершение истории – схватка с самим колдуном, сиречь отродьем тьмы! Внимайте же! Спешите! Только сегодня и только для вас!
На сцену выходит, видимо, главный герой – щеголь в шоссах и плохо приклеенными усиками между ног его выпирает балетный бандажик, в руке – кривой реквизит, отдаленно напоминающий меч. За ним трусцой выбегает горбатый карлик в дурашливом колпаке, затем выползает некое уродливое подобие Мефистофеля с корпспэйнтом[1] на всю рожу. Все трое начинают с ужимками и театральными вздохами задвигать друг дружке выспреннюю мутотень. Ничего не понятно, но забавно.
– Что-то рыцарь на рыцаря не похож, – замечаю я.
– Вообще-то, Грогар и не рыцарь вовсе, – говорит Дантеро.
– А кто?
– Он был форно́лдским вельможей.
– То есть он реально существовал?
– Еще как! Лет пятьдесят назад эта история основательно так прогремела. К сожалению, теперь уже трудно установить, истина это, или нет. А такие, с позволения сказать, писаки, как этот Леогериус, те еще извращенцы. Но! Скажу тебе по великому секрету, милая Лео, я лично общался с человеком, утверждавшим, что он водил знакомство со стариком Лунгой.
– Лунга – это слуга? Карлик? Как вон тот, на сцене?
– Лунга не был карликом, как не был дураком.
– И то, что с ними приключилось, вовсе не об этом, я права?
– Да.
– И что же с ними приключилось на самом деле?
– Это долгий рассказ, потом как-нибудь расскажу. Лучше всего для этого подходит ночь.
– А день чем хуже?
– Повесть ведь страшная. Ночью будет интереснее. Ночью до́лжно пугаться.
– Хорошо, я скажу мальчикам. Соберемся и будем тебя слушать. Если они не упьются вусмерть или не уснут со скуки.
– О каких мальчиках речь, что-то не пойму?
– О мальчиках Буна.
– А они-то с какого боку здесь? Не хватало еще этих болванов. Я имел в виду только нас двоих.
– Только нас двоих? Лунной ночью? И при свечах?
– Можно и так, я не против.
– Ты не думал, что в таком случае нам будет не до рыцаря Грогара с его карликом-слугой?
– Ночь-то длинная. И Лунга – не карлик, еще раз повторяю.
– Да сдался мне твой Лунга!
– А мне твои мальчики! Давай лучше угостимся чем-нибудь.
Прикупив сладостей, мы двигаемся дальше, как вдруг навстречу идет тот самый пышноусый рыцарь, меч которого я стянула, чтобы потом бросить на крыше. Усы стали еще больше, а рожа краснее. Мне показалось, или краснота имеет четко выраженные контуры? Нет, наверное показалось. Он важно вышагивает под руку с двумя девицам. Опускаю голову, раскрываю веер, обмахиваюсь.
– О! – восклицает этот ублюдок. – Данте!
– Приветствую тебя, Фнуфт! – кланяется в ответ Дантеро. – Как ты?
– Твоими молитвами, негодяй! Ты что здесь делаешь? А это кто с тобой?
Черт, черт, черт! Надо смываться, пока он меня не узнал. Прикрываясь веером, делаю в ответ реверанс, и, с видом простушки-скромницы шепчу на ухо красавчику:
– Делаем ноги!
А не дурак, подхватывает на лету! Коротко рассмеявшись, словно услышав очаровательную в своей наивности остроту, Дантеро так же шепотом спрашивает:
– Почему?
– Это тот, кому я зубы выбила лопатой! А после окунула в навоз.
Представляю, каких усилий стоит красавчику удержаться от изумленного возгласа.
– Кто это со мной? – почесывая затылок, повторяет Дантеро, но я прихожу на выручку, снова сделав реверанс (надеюсь, у меня это получается неплохо, благо в детстве на танцы ходила, пригодилось):
– Мое имя Аделаида, мой господин.
– Аделаида, надо же, – говорит сукин сын, внимательно разглядывая меня. – Где-то я тебя видел, Аделаида. Лицо смутно знакомо. Мы определенно встречались.
Видимо, от него так просто не отделаться. Что ж, будем импровизировать.
– Не думаю. Я бы точно запомнила такого статного рыцаря, как вы. Я недавно здесь. Приехала сюда… из Вууденроха,
– Точно, точно, из Топо́рья, это пригород При́крата, – поддакивает Дантеро, включаясь в игру.
– …вместе с тетушкой Альгердой, – продолжаю я, – виконтессой Гриб и ее сыном, моим славным кузеном Патриком. Мы остановились погостить в…
– В Горио, – приходит на выручку Дантеро. – Аделаида с тетушкой и кузеном остановилась у Стуфа Руро́ха. Он прадедушка Аделаиды по женской линии. Приехали по случаю особого торжества – достопочтенному Стуфу Храброму стукнуло ни много ни мало сто лет!
– Ну что ты говоришь, добрый кузен Дантеро! – поправляю его я. – Не преувеличивай, дедушке всего лишь восемьдесят.
– И то возраст! – говорит он.
– Да, дедушка еще хорош!
– Еще как! Крепок старик!
– Кто такой Стуф Рурох? – недоверчиво глядя на нас, интересуется Фнуфт.
– Ты не знаешь Стуфа Руроха? Престарелого Стуфа Одноглазого? Стуфа Беспалого? Как же так?
– В первый раз слышу.
– Стуф – легендарный наемник, участвовавший в компаниях форнолдского короля Блейдду́на против гаратов почти пятьдесят лет назад. Неужто не слышал? Ну, ты меня удивляешь, Фнуфт. Мне казалось, нет человека, не знающего, как именно старый Стуф потерял глаз.
– И палец тоже, – вворачиваю я.
– Да, и палец тоже.
– И как же он их потерял? – с недоверием интересуется Фнуфт.
– О! – восклицает Дантеро. – Так их съел этот…
– Берсерк, – подсказываю я. – У гаратов это такой воин. Особая каста воинов-магов, впадающих в ярость. В жуткое неистовство, знаете ли!
– Да-да, любезная Аделаида, да! И как же я забыл! Так вот, Стуф, потеряв меч и вообще всякое оружие, не растерялся, и вцепился в горло берсерка и душил его, не ослабив хватку даже после того, как злодей вырвал ему глаз и сломал, а потом и оторвал один палец. Причем берсерк всё съел немедля, только представь себе, старина Фнуфт! Но радовался он недолго, так как спустя пару минут издох. Стуф его задушил-таки.
– А ты не выдумываешь, часом? И что ты забыл в Горио?
– По чистой случайности, – говорю я, – от няни, присматривающей за дедушкой, мы узнали о дальнем родственнике, проживающем здесь. Дело в том, что Дантеро мой… как бы сказать… Он потомок сводного брата троюродного дядюшки самого Стуфа, умершего еще в молодом возрасте… Я называю его кузеном для простоты.
– Мы очень дальние родственники, Фнуфт, очень. Но познакомиться вот захотелось.
– Я бы сказал чрезвычайно дальние, – усмехается Фнуфт. – Ты хоть знаешь, Аделаида, кто он, и кто его дядя Георг, и вся эта семейка вместе взятые? С кем ты спуталась?
– О, это такая печальная история! – качаю головой, смахивая воображаемую слезу. – Мы с тетушкой Альгердой так плакали, так плакали!
– Так плакали… – кривится Фнуфт. – Нет, вы представляете, девочки? Она, видите ли, плакала! Может, тебе, простушке, Дантеро и наплел что-то такое, но только на самом деле речь идет о ведьме, изменнице и шлюхе! И поделом твоей Бете, как и всем вам! И вообще, что здесь, в садах князя, делает простолюдин? Может, тебе пора идти… не знаю, в поле, землю пахать?
– Так ведь страда, какая вспашка? – не к месту спрашивает девка слева – швабра с дрожащими синюшными губами.
– А ты помолчала бы, Катрин! Не с тобой говорю. Так, о чем это я? А, о тебе, простолюдин. Шел бы ты отсюда, простолюдин!
Дантеро не подает виду, молодец. Приветливо улыбаясь, он говорит:
– Вижу у тебя все зубы на месте. А я слышал, ты их лишился, поговаривают даже, тебе их выбила та самая рыжая ведьма, сбежавшая прямо с плахи. Наговоры, наверное. Ты же знаешь, как завистливы люди, Фнуфт.
– О бедняжка, какой ужас! – отзываюсь я.
Фнуфт вздрагивает, мрачнеет. Но тут голос подает глупышка справа, что прижимается к горе-рыцарю. Судя по узкому лбу, пухлым губам и полным обожания взглядам, которые она бросает на спутника, ума у нее с горошину.
– Это вставные, Аделаида, представляешь? – вроде как по секрету, а на деле на всю улицу, говорит она и начинает натурально ржать. – Ни одного не осталось, ха-ха! Не считая коренных!
С лица Фнуфта сходит багровый след лопаты. Он отталкивает глупыху, а швабра, меж тем, шипит ему в ухо:
– А я говорила тебе, что она дура набитая! Нет, упрямился ты, возьмем ее с собой, повеселимся!
– Умолкни, стерва! – срывается на визг глупыха и бросается на соперницу, но Фнуфт встает между ними. Так они и толкаются, негодуя и пыжась исцарапать друг дружку.
– Так, всё, дорогие мои, успокаиваемся, успокаиваемся! – обливаясь потом, стонет Фнуфт. – Люди же смотрят! Что они подумают о нас?
Я не выдерживаю, и полным презрения и отвращения голосом выдаю:
– Какое позорное и недостойное рыцаря поведение! Постыдились бы, господин Фнуфт, разгуливать в общественном месте под руку с дамами легкого поведения!
– Это кто тут дама легкого поведения? – тут же агрится глупыха, хватает с подноса словно нарочно проходящего мимо слуги какое-то пирожное и швыряет в меня. Пригибаюсь, пирожное летит мимо и находит цель, украсив комками крема грозный фейс какой-то солидной матроны. Матрона взвизгивает и, закатив глаза, готовится упасть в обморок, к ней подскакивают люди, зовут на помощь, кто-то уже начинает грозно коситься на нас. Швабра при этом выпячивает глаза и начинает как-то странно хихикать. Видимо стрессанула, кретинка. Фнуфт с самым несчастным видом озирается, матрона все-таки лишается чувств, со всех сторон раздаются гневные возгласы о том, как нынче развращена молодежь, да что эта самая молодежь себе позволяет и так далее.
– Упс! – говорю я, хватаю под руку еле сдерживающего смех красавчика, и мы вместе смываемся, оставив незадачливого рыцаря с его скудоумными шалавами на растерзание толпы.
Уединяемся в укромной беседке на высоком берегу реки. Уже вечер, солнце касается верхушек гор по ту сторону Пага, озолотив всё вокруг.
– Это было что-то, милая Лео! Ловко же мы обошлись с беднягой Фнутфом!
– Да, окунули еще разочек в… ну, ты понял, куда именно.
– А ты, оказывается, изрядная выдумщица! Виконтесса Гриб, надо же!
– Ты тоже не отставал. Берсерк, видишь ли, сожрал глаз и палец, пока его душили – вот это бред так бред!
Заливаемся смехом.
– Если честно, мне жалко старину Фнуфта, – говорит красавчик, когда мы стихаем. – Остаться без зубов…
– А чего его жалеть? Ты знаешь, что он хотел со мной сделать? Заколоть, как свинью – это его слова, между прочим. Я была с лопатой, босая, в одном лишь платье, а он с мечом и в доспехах.
– А итог? – восхищенно выгнув бровь, интересуется Дантеро. – Можно поподробней?
– Итог? Ну… окунула его в кучу навоза, приложила лопатой, сперла меч и была такова.
– Сперла меч? Я не ослышался?
– Да, у него был с собой полуторник. Бастард.
– И где же меч?
– Спрятала.
– Ты знаешь, что за полуторник сперла, как ты говоришь?
– Нет.
– Это фамильное оружие, принадлежавшее его великому предку, герою, воевавшему за независимость Пагорга и Вууденроха сто лет назад.
– Печалька. Ну и поделом ему. Будет знать, как честных девушек обижать.
– От всей души поддерживаю. Фнуфт – редкостный подлец. Задира, похабник, скандалист. Но при этом отличный дуэлянт. И верный пес князя Эгельберта. Он и его закадычный приятель Мариуш Забава – две настоящие занозы в заднице. Особенно это касается Фнуфта. Поэтому ему всё прощается. Если ты и с ним справилась…
– Да я вообще талантливая девушка, на все руки мастерица, – говорю я и придвигаюсь к нему вплотную. – Мы так и будем трепаться, или ты меня поцелуешь, наконец? Обними меня, ну?
Красавчик определенно побаивается меня. Хоть обнимает, но как-то сдержанно. Беру инициативу в свои руки и впиваюсь в его губы. Скованность не проходит, губы неподатливые. А еще щетина колется.
– Нет, ты что сейчас делаешь? – спрашиваю его.
– Целую тебя, вроде как, – пожимает он плечами.
– Ты же хвастался, что ловелас.
– Не хвастался, а говорил, как есть. Я не обманывал тебя, Лео.
– А целоваться не умеешь.
– До сих пор никто не жаловался.
– Если ты имел дело с чушками, наподобие тех двух Фнуфтовых подстилок, то ничего удивительного. Так, расслабься, не укушу.
Я обнимаю его и снова сливаюсь в долгом поцелуе. Уже лучше. Но все равно, до идеала далеко.
– Где твой язык? – сердито спрашиваю, едва оторвавшись от него, соприкасаясь носами и удерживая в своих объятиях. Выглядит это со стороны, наверное, забавно. – Почему он у тебя как колодка?
– Э… – растерянно оправдывается он. – Такое вообще в первый раз. Так целоваться мне еще не приходилось.
– Не надо пытаться мусолить мне рот! – командую я. – Поцелуй – это нежное покусывание губ, это игра языков, это ласка, понимаешь? Ну, расслабься же! Губы расслабь, а не ягодицы! Начинаем, и обними покрепче! Что ты как тетёха, в самом-то деле!
– Извини, но у меня уже голова кружится.
– Что, давно интима не было?
– Близости? Если подумать, то никогда. Всё, что было до этого – шалости, ничего более…
– Хватит болтать, целуй меня. По-настоящему!
И он, наконец, начинает меня целовать.
__________
[1] Корпспэйнт – дословно: трупный раскрас, черно-белый грим, используемый исполнителями музыки в стиле black-metal.
Глава 13. Холить беды (историко-познавательный очерк)
Прежде чем погрузиться в водоворот последовавших событий, предлагаю взять романтическую паузу. Шучу, конечно. Какой такой романти́к с парнем, которого ты едва знаешь? Нет, у нас дружба с поцелуйчиками, ничего более (а красавчик в умении определенно поднаторел, способный оказался). Скорее сейчас будет краткая историческая справка, так как мои ученики третий день пребывают в командировке, и поэтому я вынужденно таскаю моего воздыхателя по местным достопримечательностям, попутно выведывая, что здесь и как. Это нужно для лучшего понимания того, что будет далее.
Кстати, в отличии от меня, Дантеро если не влюбился, то на вашу покорную рабу в определенной степени подсел – это факт. Заявляется каждый день, предлагая то променад по вымощенным разноцветными камнями дорожкам, вьющихся змейкой вокруг роскошных дворцов здешних богатеев; то съездить на озеро Вакуа, где на скалистом островке находится, основанный легендарным монахом Гарро-отшельником, одноименный монастырь; то вот затащил меня в загородные леса на конную прогулку (загородные леса – это некий аналог заповедника, бдительно охраняемый властями от набегов всяческих разбойников, недостатка в которых княжество не испытывает). На лошадках кататься приходилось, но немного, так что с удовольствием воспользовалась случаем прокачать навык, благо красавчик оказался отменным наездником.
Последняя ремарочка, для ясности: как ни вздыхает Дантеро, как ни дрожат его руки, когда меня обнимает, никак не могу отделаться от мысли, что он от меня что-то утаивает. Бывает, изменения в настроении настораживают. Красавчик то весел и беззаботен, действительно напоминая классического бабника, совсем чуточку циничного, хитрого, то вдруг замыкается, хандрит. Иногда замечаю, как он то ли собирается признаться в любви, то ли открыть некую тайну. Это напрягает, как вы понимаете. Так что, до истинного лыра далеко, а то подумаете, что это я такая фригидная и верчу парнями в свое извращенное удовольствие. Я девушка приличная, с устоями и принципами, абы кого и, самое главное, абы откуда (до сих ведь пор не пойму, где нахожусь) в постель не тащу.
Итак, если копнуть в самую глубь веков, то на земле, где сейчас я и нахожусь, проживал народец, звавший себя альве́ями. Проживал себе в своем медвежьем углу, добра наживал, никого не трогал, покуда у соседа – Форнолда – ни с того ни с сего не проклюнулись имперские амбиции. Наблюдая, как густо поросшие лесом земли и без того активно осваиваются их гражданами (что вы хотите – тут и зверь, и птица, в горах кое-какие минералы, а значит пушнина, мясо, дичь, драгоценные камни, стройматериалы и прочее), они взяли и покорили край. Так и появился Пагорг, в честь, как вы понимаете, протекающей здесь реки, по которой так удобно сюда добираться.
Как я поняла, альвеи так-то ничего против не имели. Тут вообще всё сложно: империя Форнолд соткана из множества лоскутов, долгие века понапрасну пускавших кровь друг другу, прежде чем слиться в братских объятиях, и все эти исторические перипетии привели к перемешиванию племен, и как следствие, рождению множества родственных народностей и этносов, говоривших на похожих языках.
Медвежий угол оставался таковым многие столетия. Единственно, что стоит упомянуть, так это легендарное восстание Багга, произошедшее триста лет назад. Багг, похоже, был тем еще весельчаком – не только вешал, резал и потрошил недругов из числа поработителей, но и писал стишки. Он первый, кто сказал: «альвеи – не Форнолд!». Положил начало, как у нас говорят, сепаратистскому движению, а сам превратился в фольклорного персонажа, наподобие Робин Гуда. До сих пор в ходу выражения наподобие: «клянусь потрохами Багга!», «что Баггу мёдово, то псам солоно», «псам – мясо, Баггу – объедки, народу – корешки», «как по Баггу колесом» (бунтовщика колесовали, если кто не знал). Или вот такой перл: «свистнуть Баггом». Что бы это значило, а? Оказывается, наш лиходей ко всему прочему еще изобрел новый способ свистеть, с использованием какой-то особой каменной свистульки. Получался такой неистовый и нестерпимый звук, что потуги Соловья-разбойника – просто пускание пузырей сопливым малышом. Всякие там нойзеры, джапанойзеры[1] и прочие деятели андеграундного искусства писаются от зависти.
И последний факт про этого массовика-затейника, мимо которого пройти не смогла, уж простите великодушно. Баггу приписывается авторство посконно альвейского блюда, горделиво величаемого «силой гор». Мясо молодого горного барана несколько дней тухнет в яме, полной экскрементов этого животного (в другом варианте – щёлока), потом запекается на углях. Подавать с соусом из жира, мочи (или пива, в более щадящей версии) и крови барашка. Приятного аппетита! Не благодарите за рецепт.
А потом появился пророк. Тот самый Лёр Юный. Да-да, и здесь замешана религия, куда же без нее.
Но прежде давайте так: чтобы не путаться, буду давать даты. С летоисчислением тут всё так сложно, что просто примите за факт: на дворе 1254 год Экуменики, или просто 1254 год. До Экуменики были Фрагментарии, длившаяся что-то около девятисот лет, до Фрагментарий – Эпоха Вед, а до Вед еще что-то, и всё вместе это называется еще как-то… короче, сам черт голову сломит.
Лёр умер молодым, в двадцать два года, поэтому в народном сознании так и остался Юным. Лёр основал вероучение, распространившееся в Пагорге, а также в ближайшем союзнике и соседе Вууденрохе. Учение зовется Оппозитория. Господствующая в Форнолде, а значит и во всех регионах религия, претенциозно величаемая Пантеоном Святых Отцов, показательно казнила молодого, но чересчур умного и строптивого еретика. Произошло это в 1040 году.
Объясню, почему так трагично, и чем насолили местным «симбиоты», «псы» (или «псарня»), «вешатели», «гурты», как их только не называют. Дело в том, что «псарня» – это до умопомрачения сложная штука. В ней, представьте себе, 121 бог, не считая ангелов, архангелов, святых, пророков, подвижников, мучеников, героев и прочих. Их священный текст – «Симбиотические Веды» – включает более тысячи (только вдумайтесь в это число!) толстенных-претолстенных томов, написанных на нескольких архаичных языках, которые еще надо выучить. А иначе никак – переводы запрещены, грех. Читать, а лучше зубрить, только в оригинале. Для сравнения, собрание сочинений Ленина втиснулось в пятьдесят пять томов, энциклопедия Брокгауза и Эфрона растянулась на восемьдесят с хвостиком. Как говорится, все кто приложил руку к написанию этих книжек, нервно курят в сторонке.
Плюс к вышесказанному, «псарня» остервенело насаждала свои порядки. Это привело к тому, что от материнской церкви активно откалывались многочисленные секты, движения и учения.
Лёр, обладавший не по возрасту пытливым умом и развитым красноречием, исключением не стал. Будучи простым послушником одного из монастырей, юноша просто лишил божественного статуса весь гурт, за исключением одного – некоего Таба. Ну и дальше так же просто – быстренько накатал собственный божественный свод и вуаля – мы, типа, оппозитории, и нам не по пути с имперцами. И вера у них злодейская, и сами звери ненасытные, лишь обсасывают наш край, оставляя нас – коренных жителей – ни с чем. Шли бы они нахрен! Ах так? сказали имперцы, и вздернули молодца. И вдогонку еще с пару сотен смутьянов. Позорная смерть считается. Альвеям Пагорга и Вууденроха – сравнимо с плевком в лицо.
Всё. Начало бесчисленным войнам за независимость было положено. Форнолд к тому времени вообще переживал не лучшие времена, вон и Этнойя туда же полезла, а еще чертовы гараты-кочевники не давали покоя, да и кризис веры никуда не делся. Пантеон Святых Отцов так надоел всем своей зубодробительной сложностью, что в какой-то момент в церковных учреждениях остро встал вопрос кадров.
С перерывами война длилась безумных сто пятьдесят лет, и окончательно закончилась (в 1185 году) заключением союза – унии – двух государств и признанием их независимости Форнолдом. Вообще-то назвать войной нескончаемые вялотекущие стычки с пострелушками в труднодоступных горах и непроходимых лесах вряд ли можно, но тем не менее.
Формально королем Пагорга считается вууденский правитель Кортук Второй, но на деле ему плевать, и всем здесь заправляет князь Эгельберт на правах полноправного хозяина, не находящего нужным считаться с мнением протектора из Прикрата, столицы Вууденроха.
Когда я во всё это врубилась, у меня закономерно возник вопрос: а как здесь относятся к форнолдцам, которых вообще-то немало? Что-то ненависти не заметно. Например, граф Теоду, который Пеит-Паннота – откуда-то с юга империи, бранд по-происхождению (это одна из титульных наций там). Ответ простой – всё дело в «псарне». Во времена раскола исход сект был такой массовый, что многие селились подальше от центра, а Пагорг с его лесами и горами подходил как нельзя лучше. А оппы (с вашего позволения, будем так называть сторонников Лёра), открыто привечали раскольников. Монастырь Ва́куа – один из таких. В горах имеются ныне заброшенные «острова» или «ульи», часовенки, избушки, пещеры Элма – своего рода памятники безумцам, спасавшимся от гнева «псов». Кроме того, здесь осело и приросло к месту немало форнолдцев-переселенцев, и все они встали на сторону княжества, воевали, умирали и так далее. Вот и получается, что выходцев с большой земли, если они либо принимают местную веру, либо заявляют о принадлежности к какой-либо раскольничьей, принимают с распростертыми объятиями.
Понимаю, почему – насолить гегемону.
Вот, в принципе, и вся история, вернее, первая часть. Далее на первый план выходит главный герой всей истории – пресловутый философский камень, он же великий эликсир, магическое яйцо, тинктура, пятый элемент, небесный эфир, дыхание богов.
Или просто ребис. В дальнейшем будем придерживаться такого наименования.
Для начала по сути: что есть сие. Мнения на этот счет расходятся. Одни считают, что это такой особый, божественный камушек, имеющий, правда, множество модификаций. Другие – и мой красавчик в их числе – полагают, что ребис не что иное, как сама магия. Рассусоливать тут можно до бесконечности, чем частенько грешит Дантеро, поэтому приведу его теорию по возможности кратко и так, как я это поняла: