Миранда Гриффин - охотница или добыча?Книга 1.

Мне тоже подсыпали. Томас лишил меня девственности, а потом натравил полицию. Подкинул в сумку те самые наркотики. Жуткий скандал. Мой отец замял все у него были хорошие связи. Меня попросили уйти. Подруги отвернулись — «наркоманка».

Так я и осталась одна.

О Томасе у меня остались два напоминания: красное шелковое платье на бретельках, в котором я поехала в клуб «Обитель», и эта мерзкая способность *верить* тем, кто смотрит на меня голодным взглядом.

Одиночество и ожидание.

Наступил день. Мне принесли поесть. Одна из молчаливых служанок поставила поднос, поклонилась и вышла. Кевин не появился. Я не видела его сутки.

Потом опять настала ночь. Я оставалась одна.

Так прошла неделя. Я взаперти в его комнате. На мои вопросы «Где он?» служанка лишь ответила:

— Вам скоро всё сообщат. Я не имею права говорить.Охрана за дверью менялась каждые восемь часов.Они отвечали так же: молчание или «не знаем».

Я сидела на его кровати, обхватив колени, и считала трещины на потолке. На одиннадцатый день одиночества мне начало казаться, что я схожу с ума. Я говорила сама с собой. Смеялась. Плакала. А потом просто смотрела в стену.

*Он бросил меня здесь. Как вещь. Как консервную банку, которую забыли выбросить.

Прошло еще три дня.

Дверь открылась с лязгом, от которого у меня заныли зубы. Вошла Дана и двое мужчин — амбалы, которых я раньше не видела. От них пахло резиной и холодным металлом.

— Ну наконец-то, — сказала я, вставая с кровати. Ноги дрожали, но я заставила себя стоять прямо. — Дана, объясни мне, пожалуйста, что происходит. Где Кевин?

Её лицо перекосилось. Будто я плюнула в икону.

— Замолчи, — голос Даны стал тише, но от этого страшнее. — И не смей называть господина по имени. Говори «господин» или «хозяин». Усекла?

Она резко приблизилась и схватила меня за волосы. Резкая боль прострелила затылок, я наклонила голову назад, вцепившись в её запястье. Она наклонилась к моему лицу, и я почувствовала запах её духов — приторных, как на похоронах.

— Я не слышу ответа, Миранда, — прошипела она.

— Хорошо, хорошо, я поняла! — выкрикнула я. — Где господин Кевин? Ай!

Она дернула сильнее. Я вскрикнула, и этот звук показался мне чужим — высоким, животным.

— Тебе незачем это знать. Если он захочет — сам сообщит.

Она толкнула меня, и я полетела в сторону амбалов. Один поймал меня за плечи — его руки были холодными, как у мертвеца. Он быстро завел мои руки за спину, и пластиковые стяжки впились в запястья. Второй накинул мешок на голову.

Мир погас. Остались только звуки: мое сбитое дыхание, шум шагов, эхо коридоров.

— Молчать, — приказала Дана, и я почувствовала укол в плечо, она мне,что-то вколола.

Меня вели долго. Я считала шаги, но сбилась после трехсот. Мы спускались по лестнице — раз, два, три пролета. Потом снова коридор — здесь пахло плесенью и чем-то химическим. Потом лифт. Долгий, бесконечный спуск под землю. Уши заложило. Я почувствовала, как меня тошнит от страха.

Видение прорвалось сквозь мешковину:

*Я лежу на операционном столе. Надо мной — лампы, как глаза чудовищ. Игла входит в вену. Чья-то рука гладит меня по голове. «Не бойся, это не больно». Но это ложь.*

Я дернулась, но амбал сжал мое плечо.

Наконец меня завели в помещение. Я услышала щелчок — зажглись лампы. Даже сквозь мешок я почувствовала их жар. А потом — укол в шею. Жидкость обожгла вену, и я провалилась в темноту.

Я очнулась от яркого, белого, немигающего света.

*Лампы. Десятки ламп. Как в операционной.*

Я попыталась пошевелиться — и поняла, что не могу. Мои руки, ноги и голова были зафиксированы ремнями. Кожаными. Я дернулась — ремни натянулись, но не поддались.

— Нет, нет, нет… — забормотала я, начиная биться в кресле. Металл заскрипел. Кресло качнулось, но осталось на месте.

Я боковым зрением заметила движение. Слева. Кто-то стоял в углу и смотрел на меня.

— Эй! Кто здесь? Что происходит? Где господин Кевин? — слова вылетали пулями, я не могла остановиться.

Тишина. А потом — голос. Женский, спокойный, с легкой хрипотцой.

— Столько вопросов. Так хочется получить на них ответы. Но это позже. У нас с тобой куча дел, Миранда. И мало что из этого тебе понравится.

Шаги. Цок-цок-цок по кафелю. Ко мне приближалась женщина лет пятидесяти. Блондинка, каре на ножке. Модные очки для зрения, сигарета во рту. Белый халат, из-под него — серые брюки и белые кожаные тапочки. Она наклонила мое кресло, переводя меня из лежачего в сидячее положение. Ремни впились в живот.

— Кто вы? — спросила я, глядя прямо на нее.

Она выпустила струю дыма мне в лицо. Я закашлялась.

— Аманда Стоун. Ученая. И твой доктор. Мы теперь часто будем видеться. Даже слишком часто.

Она странно улыбнулась, прищурившись от дыма.

— Я отвечу на некоторые вопросы. Я уже взяла у тебя кровь на пробу. Буду брать её почти каждый день. В тех количествах, сколько мне понадобится. Иногда я буду вводить тебе немного крови мистера Кевина Донариуса, чтобы ты восстанавливалась. А потом снова брать кровь. И так — полгода. Пока отец Мистера Кевина Александр Донариус, не проснется от спячки. А там дальше тебе объяснят остальное.

— Полгода? — мой голос сорвался. — Вы не можете…

— Могу, — перебила она, набирая в шприц мутную жидкость. — А теперь тебе надо поспать. Не хочу, чтобы твоя болтовня отвлекла меня от работы.

— Стойте! — я дернулась, ремни врезались в запястья. — Передайте мистеру Кевину… я хочу его увидеть. Пожалуйста!

Она не слушала. Она приближалась. Я почувствовала холод иглы на шее, потом — жжение. И всё поплыло.

Дальше была тьма. Но не пустая. *Полная.*

Я снова очнулась в том же кресле. Из вен торчали иглы с трубками. По ним стекала моя кровь — темная, густая — в пластиковые пакеты. Я смотрела на них и не могла поверить, что это во мне. Что *этого* во мне так много.

Аманда Стоун стояла спиной, курила. Дым поднимался над её головой, как жертвенный огонь.

— О, ты очнулась. Надо же. Три дня в отключке, а теперь в сознании, — она подошла к капельнице справа и ввела в неё тот же мутный препарат. Капельница была подключена к моей шее.

— Стой… те… — выдохнула я. — Пожалуйста…

— Не могу, дорогая, — сказала она равнодушно. И я снова провалилась.

**Сны.**

Мне снились чудовищные сны. Повторяющиеся. Цикличные. Как заезженная пластинка.

*Меня хватают со всех сторон. Тянут за руки, ноги, голову. Вампиры — холодные пальцы. Ведьмы — горячие, с длинными ногтями. Оборотни — грубые, с шерстью на ладонях. Охотники — в перчатках. Люди — липкие, потные.*

*Каждый что-то кричит. Лиц я не вижу — только знаю, кто есть кто.*

*А потом меня разрывают. На части. Без крови. Просто — хруст, и темнота.*

*Потом я снова цела. В меня втыкают иглы. Кровь касается моей кожи со всех сторон.*

*Картинка меняется. Пять вампиров пьют мою кровь. Жадно. Не насытно. Я чувствую боль, но не могу издать ни звука.*

*Картинка меняется. Вместо вампиров — оборотни. Они откусывают от меня куски и проглатывают, не жуя.*

*Картинка меняется. Ведьмы режут меня ритуальным ножом и варят зелье в котле.*

*Картинка меняется. Люди тычут в меня шприцами с наркотиком и смеются.*

*А в конце приходят охотники. С арбалетами и кольями. Они говорят: «Ты должна очнуться. Исполнить предназначение. Не сдавайся. Оставайся живой».*

*А потом цикл повторяется.*

Я не знаю, сколько я была без сознания. Дни? Недели? Аманда Стоун решила меня вообще не приводить в сознание. Она же сказала: «Не хочу, чтобы твоя болтовня меня отвлекала». Так зачем мучить себя лишними разговорами?

Я сбилась со счета циклов. Тьма, разрыв, тьма, иглы, тьма, зелье, тьма…

Я открыла глаза.

Помещение было пустым. Лампы горели. Трубки торчали из вен. Тело ныло — каждая клетка, каждый сустав, каждая игла. Я была в другой одежде — в больничной рубашке, тонкой, почти прозрачной. Холод проникал под нее, и я поняла, что замерзаю.

Я — крыса. Лабораторная крыса в белой клетке.

Из коридора донеслись голоса. Приглушенные. Женский и мужской. Я узнала их оба.

Стоун. И Кевин.

Я замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось так быстро, что я услышала пульс в ушах. Я прислушалась, боясь дышать.

— Вы уверены, что с ней будет всё в порядке? — спросил Кевин. Его голос был ровным, но я уловила в нем ноту… беспокойства? — Что её разум не повредится? Я не спрашиваю о физическом состоянии. Моя кровь помогает ей регенерировать.

— Я за это не ручаюсь, — ответила Стоун. Я услышала, как она выдохнула дым. — Я держу её постоянно под контролем. Без сознания так легче.

Она хотя бы не чувствует боль. Хотя мне всё равно на её боль. Я ученая.Она сделала паузу.

— Но по вашей просьбе — не причинять лишней боли — я справляюсь. Вы не хотите её увидеть? Она уже пять месяцев здесь, а вы так к ней и не зашли ни разу. Убедились бы в её состоянии лично?

*Пять месяцев.* Господи. *Пять месяцев.*

— Нет. Я не могу. Мне надо держаться от неё подальше. Она очень сильно на меня влияет. Я перестаю себя контролировать. Мне это не нужно. Надо избавиться от этих чувств раз и навсегда.

В его голосе было раздражение. Злость. На себя? На меня?

— Вы закончили? Этого хватит на неделю?- спросил он о крови, которую она у него взяла.

— Да, вполне.

— Значит, вас не будет неделю? — спросил Кевин.

— Да, мне тоже надо отлучиться.

— А кто вас заменит?

— Здесь нет ничего сложного. Брать её кровь, колоть снотворное с успокоительным. Я хотела попросить Дану, если вы не против.

— Конечно. Без сомнений. Я целиком и полностью вам доверяю. И ей тоже. Действуйте. А мне пора. Увидимся через неделю.

Шаги. Удаляющиеся.

Я закрыла глаза.

*Пять месяцев. Он ни разу ко мне не зашел. Он боится потерять контроль. Он не хочет, чтобы я влияла на него.*

*Они держат меня, как скот. Качают кровь, как из крысы. Колют снотворное. Поддерживают жизнь с помощью его крови.*

*И всё это — чтобы у них было преимущество ходить при свете дня.

Слезы потекли по щекам. Горячие, соленые. Голова кружилась, дыхание сбилось. Я почувствовала, как грудь сдавливает невидимой рукой. Сердце колотилось — бух-бух-бух — я думала, что оно выпрыгнет из груди, разорвет эти проклятые ремни.

*Паническая атака.*

Я не могла дышать. Воздух стал густым, как смола. Я открыла рот, но вместо крика вырвался только хрип.

— Ну ничего себе, — голос Стоун прозвучал прямо надо мной. Я не заметила, как она вошла. — Очнулась спустя столько времени. Похоже, организм привык к дозам. Надо увеличить.

Она говорила сама с собой. Я для нее была — колбой с реактивом.

— Так и сделаем.

— По… стой… те… — выдавила я. Язык не слушался. Губы пересохли. — Кевин… пого… во… рить… с ним… по… жа… луй… ста…

— Не получится. Он уехал. И мне надо ехать. Мне некогда с тобой болтать. Позже тобой займется Дана. А теперь — поспи.

Шприц. Холод. Игла входит в шею.

— Нет! — крикнула я. Это было последнее, что я успела.

А потом — темнота. Такая же равнодушная, как они.

***

Миранда Гриффин- охотница или добыча.

Книга 1:Глава 6: Ад продолжается.

Тишина была первой ложью.

Я очнулась от того, что кто-то с силой сжал мою челюсть.

Пальцы были холодными. Мертвенно-холодными. Я дернулась, ремни на кресле заскрипели, но не отпустили. Глаза сфокусировались — надо мной стояла Дана.

Не Стоун. Дана.

— А вот и наш подопытный кролик очнулся, — пропела она. Её голос был сладким, как сироп, в который подмешали яд. — Как спалось, Миранда?

Я попыталась ответить, но она сжала челюсть сильнее, и из моего горла вырвался только хрип.

— Впрочем, мне всё равно, — она отпустила меня и отступила на шаг. На ней был тот же строгий костюм, но глаза… глаза вампира, который хочет причинить боль. Они горели жёлтым.

— Где… Стоун? — прошептала я. Губы треснули, язык прилип к нёбу.

— Уехала, — Дана прошлась вдоль стола с инструментами. Я только сейчас заметила, что в лаборатории стало больше металла. Ножи. Зажимы. Иглы разной толщины. Раньше этого не было. — А я теперь твоя нянька. Нравится?

Я молчала. Сердце заколотилось быстрее.Она резко обернулась, и в её руке уже блестела игла. Длиннее, чем те, которыми пользовалась Стоун. Гораздо длиннее.

Ты знаешь, Миранда, — сказала она, приближаясь, — я никогда не понимала, почему твоя кровь так действует на них.

Она не уточнила, на кого. Но я знала. Кевин. Маркус.

— Ты — истинный охотник, — продолжила она, проводя иглой по моей щеке. Холод металла обжёг, как лёд. — В твоих жилах течёт то, что делает вампиров зависимыми. Только двое пробовали тебя. И оба сошли с ума.

— Я… не выбирала этого, — выдавила я.— Вот и я не выбирала быть твоей медсестрой, — она улыбнулась. И вонзила иглу мне в предплечье

Я закричала.

Не потому, что это было невыносимо больно (хотя было). А потому, что она сделала это без предупреждения. Без успокоительного. Без обезболивающего. Просто — резко, глубоко, с наслаждением.

— Ах, какой звук, — протянула Дана, поворачивая иглу под кожей. Я заскулила, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. — Знаешь, я почти не слышу криков людей. Они все одинаковые. Но твой… твой мне нравится.

Она вытащила иглу. Из ранки потекла кровь — тонкая, горячая. Я смотрела на неё и не могла отвести взгляд.

— Это только начало, — сказала Дана и рассмеялась.

Видение пришло мгновенно.

*Я не здесь. Я в подвале Кевина. Но Кевина нет. Есть только темнота и голоса. Женские. Они шепчут: «Никчёмная. Грязная. Ты не достойна даже его укуса». Я пытаюсь ответить, но мой рот зашит. Нитки. Чёрные. Они проходят сквозь губы, и каждый раз, когда я открываю рот, они рвут плоть.*

Я вынырнула, когда Дана втыкала вторую иглу. На этот раз — в плечо. Я дёрнулась, кресло заскрипело, и я услышала, как треснул один из ремней. Но не порвался.

— Дрыгаешься? — Дана нажала на иглу, и та вошла глубже. — Дрыгайся. Мне так веселее.

Она работала быстро. Методично. Как мясник, который получает удовольствие от процесса. Игла за иглой — в предплечья, в плечи. Я потеряла счёт уколам. Кровь текла по рукам, капала на пол, смешивалась с моими слезами.

— Ты даже не представляешь, — прошептала Дана, склоняясь к моему лицу, — как долго я ждала этого момента. Как я хотела сделать тебе больно. За каждую секунду, что он смотрел на тебя. За каждое мгновение, когда он думал о тебе, а не обо мне.

— Он… никогда… не будет… твоим полностью, он не любит тебя…это видно, — выдохнула я. Слова давались с трудом. Язык не слушался.

Дана замерла.

А потом — улыбнулась. Но это была не та улыбка. Это была улыбка хищника, который нашёл игрушку интереснее, чем думал.

— О, дорогая, — сказала она тихо. — Ты даже не представляешь, как я хочу тебя убить. Но нет.Нельзя — я просто развлекусь.Она отошла к двери и открыла её.

— Входи, — сказала она кому-то в коридоре.

Я услышала шаги. Другую походку. Более лёгкую. Почти танцующую.

В комнату вошла женщина. Высокая. Тёмные волосы до пояса, заплетённые в косу. Глаза — чёрные, как уголь. Платье алое, как кровь, облегало её фигуру. Она была красивой. Холодной. И очень, очень злой.Мария.

Она посмотрела на меня, и я увидела в её взгляде то, что было страшнее ножа: **ревность**. Не просто ревность. Голодная, многовековая, выжженная ревность.

— Это она? — спросила она, не сводя с меня глаз.

— Она, — кивнула Дана. — Миранда, познакомься. Это Мария. Жена Маркуса.

Моё сердце пропустило удар.

Мария подошла ближе. Я почувствовала её запах — розы и тление. Как от старого букета, который забыли выбросить.

— Маркус говорит, что любит только меня, — сказала Мария, остановившись в шаге от моего кресла. Она сделала паузу. — Но я не верю ему.

— Почему? — выдохнула я. Мой голос дрожал.

Мария наклонилась так близко, что я видела отражение своего ужаса в её чёрных глазах.

— Потому что однажды ночью, когда он был во мне, он назвал другое имя.Она выпрямилась и посмотрела на Дану.

— Ты говорила, она кричит?

— О да, — усмехнулась Дана. — Очень музыкально.

Мария медленно обошла кресло. Я следила за ней, как за змеёй. Мои руки дрожали. Кровь всё ещё капала на пол.

— Знаешь, Миранда, — сказала Мария, останавливаясь за моей спиной, — я могла бы просто убить тебя. Прямо сейчас. Одним движением.

Она положила руку мне на плечо. Пальцы были холодными, как лёд. Я вздрогнула.

— Но это было бы слишком быстро, — продолжила она. — Слишком милосердно. А я хочу, чтобы ты запомнила меня. Надолго.

Она резко дёрнула меня за волосы, запрокидывая голову назад. Я вскрикнула. Она наклонилась к моей шее, туда, где были следы от укуса Кевина, остались шрамы.

— Он пил из тебя, — прошептала она. — Мой муж тоже хочет пить из тебя. Знаешь, что я сделаю?

Я молчала. Дышала. Считала удары сердца.— Я сделаю так, чтобы они больше не захотели к тебе прикасаться, — сказала Мария.

— Я сделаю тебя уродливой. Изнутри.

Она отпустила мои волосы, и моя голова упала на грудь.

— Дана, — бросила она через плечо, — принеси-ка мне самые тонкие иглы. И не забудь соль.

— Соль? — переспросила я. Голос сорвался.

— О да, — Мария улыбнулась, и я увидела её клыки. Длинные. Белые. Острые. — Ты будешь чувствовать каждую каплю.

Тишина была первой ложью.

Я очнулась не от звука. От *запаха*. Кровь — моя собственная — спеклась на руках, смешавшись с солью. Запах железа и йода, и ещё чего-то сладкого — духов Даны. Она стояла рядом, я чувствовала.

— Не открывай глаза, — шепнула она. — Так интереснее.

Я всё равно открыла.

Тьма. Не та тьма, что была в подвале, а лабораторная — с аварийным красным светом где-то под потолком. Я видела силуэты. Два. Они не двигались. Они ждали.

Моё тело превратилось в карту боли. Каждый укол иглы был отмечен на коже — я чувствовала их как точки кипения. Руки онемели от локтей до пальцев. Но хуже всего было в шее. Там, где Дана провернула иглу. Каждый вдох отдавался пульсацией в этой точке.

— Она пришла в себя, — сказала Мария. Её голос доносился из угла. — Хорошо. Я боялась, что ты перестаралась с солью, Дана.

— Невозможно перестараться, — хмыкнула Дана. — Это же искусство.

Шаги. Две пары. Они приближались с разных сторон. Я попыталась дёрнуть руками — ремни держали. Один треснул, но не порвался. Второй выдержал.

— Посмотри на неё, — Мария обошла кресло и встала прямо передо мной. В красном свете её чёрные глаза казались бездонными. — Дрожит. Как кролик перед удавом.

— Я… не кролик, — прошептала я. Губы потрескались, и каждое слово разрывало корку запёкшейся крови.

Мария рассмеялась. Тихий, горловой смех, который не вязался с её алым платьем.

— О, это правда. Кролики хотя бы вкусные.

Она резко наклонилась и провела языком по моей щеке. Я замерла. Её язык был холодным, как лёд, и шершавым, как кошачий.

— Солёная, — констатировала она, выпрямляясь. — Плакала, пока была в отключке. Даже в беспамятстве ты ноешь.

— Я… не…

— Заткнись, — мягко сказала Дана и ткнула иглой в моё бедро. Неглубоко. Просто чтобы напомнить, что она здесь.

Я закусила губу, чтобы не закричать. Кровь из прокушенной губы потекла по подбородку.

— Сегодня, — Мария взяла со стола что-то металлическое, что звякнуло, — мы будем работать над твоими ногами.

Я посмотрела вниз. Больничная рубашка задралась до пояса. Мои ноги были бледными, почти синими от холода. И на них… ещё не было ран.

— Ты не будешь ходить неделю, — сказала Мария, приближаясь с зажимом в руке. — А может, месяц. Посмотрим.

— Зачем? — выдохнула я. — Что я вам сделала?

Дана и Мария переглянулись.

— Ты существуешь, — ответила Дана. — Этого достаточно.

Мария опустилась на корточки рядом с моей левой ногой. Я почувствовала, как её пальцы — длинные, холодные — обхватили мою лодыжку.

— Маркус никогда не говорил про твои ноги, — произнесла Мария, не глядя на меня. — Но это не важно. Важно то, что ты вообще существуешь в его голове. А я хочу, чтобы ты существовала там как калека.

Она поднесла зажим к моей лодыжке. Металл коснулся кожи.

— Ты не представляешь, как я ненавижу тебя за то, что он думает о тебе.

Она сжала зажим. Не на коже — на сухожилии.

Я закричала. Не потому, что это было невыносимо (хотя было). А потому, что боль была *неправильной*. Не острой, как от иглы. А тупой, рвущей, как будто кто-то выкручивал мою ногу изнутри.

— Отлично, — сказала Дана. — А теперь вторую.

Мария отпустила зажим, и я зарыдала. Не заплакала — зарыдала, как ребёнок, всхлипывая и задыхаясь.

— Пожалуйста… — прошептала я. — Пожалуйста…

— Что «пожалуйста»? — Дана наклонилась к моему лицу. Её глаза горели жёлтым в красном свете. — Попросишь пощады? Умолишь?

Я молчала. Всхлипывала. Но молчала.

— Гордая, — констатировала Мария, беря второй зажим. — Это пройдёт.

Она сжала правую лодыжку. Я завыла. Нет, не закричала — завыла, как зверь, у которого перебили лапы. Боль была везде. Она текла по венам, как кислота.

— Знаешь, — сказала Дана, пока Мария держала зажим, — в Средневековье были такие щипцы. Для ведьм. Ими вырывали сухожилия.

Она погладила меня по голове. Я дёрнулась, но ремни держали.

— Ты не ведьма, Миранда. Ты просто девушка, у которой в жилах течёт то, что сводит с ума наших мужчин.

Мария отпустила зажим. Ноги горели. Я не могла их пошевелить — не от ремней, от боли.

— А теперь, — сказала Мария, вставая, — самое интересное. Я полезу к тебе в голову.

— Что? — переспросила я, не понимая.

— Гипноз, — пояснила Дана. — Мария не будет вливать в тебя свою кровь. Зачем пачкаться? Она просто залезет в твой разум и покажет тебе всё, что захочет.

Мария села на корточки перед моим креслом так, что наши лица оказались на одном уровне. Её чёрные глаза смотрели прямо в мои.

— Смотри на меня, — приказала она.

Я попыталась отвернуться, но её рука — холодная, сильная — схватила меня за подбородок и зафиксировала голову.

— Я сказала — смотри.

Я смотрела. В её глазах не было ничего. Чёрная пустота. Как колодец без дна.

— Ты устала, — сказала Мария. Голос её изменился — стал глубже, тягучее. Каждое слово обволакивало, как тёплая вода. — Ты хочешь закрыть глаза.

— Нет… — прошептала я, но веки уже тяжелели.

— Закрой, — мягко сказала она.

Я закрыла.

И провалилась из-за слабости моего тела гипноз подействовал.

---

Я стою в белой комнате. Нет стен, нет пола, нет потолка. Только я и Мария. Она сидит на стуле, который появился из ниоткуда. В руке у неё зеркало.

— Посмотри, — говорит она.

Я смотрю в зеркало. В нём — не я. Там лицо. Старое. Морщинистое. Кожа обвисла, глаза мутные, губы потрескались. Я подношу руку к лицу — и в зеркале повторяет движение старуха.

— Это ты через год, — говорит Мария. — Если они не выпьют тебя раньше.

— Неправда, — шепчу я.

— Правда, — улыбается она. — Ты умрёшь некрасивой. Одинокой. Твоя кровь — вот что в тебе ценно. А ты сама — нет.

Она щёлкает пальцами. Комната меняется.

---

Я лежу на операционном столе. Надо мной — яркая лампа. Я привязана. Рядом — фигуры в белых халатах. У них лица Даны и Марии.

— Вскрытие, — говорит Дана. — Ты ещё жива. Но мы будем резать.

Я чувствую, как скальпель касается моего живота. Не больно — страшно. Я кричу, но звука нет.

— Твоя кровь — в банки, — шепчет Мария. — А тело — в мусор.

---

— Хватит! — кричу я в пустоте.

Щелчок. Я снова в белой комнате. Мария сидит, скрестив ноги.

— Это только начало, Миранда. Я могу держать тебя здесь дни. Недели. Пока твой разум не сломается.

— Зачем? — шепчу я.

— Затем, — она наклоняется вперёд, — чтобы, когда ты увидишь Маркуса, ты сама попросила его убить тебя. Чтобы он запомнил тебя не источником своей одержимости. А жалкой, сломленной куклой, которую не захочется даже пробовать.

Она щёлкает пальцами.

---

Я в спальне. Маркус лежит рядом со мной в постели. Он обнажён. Его рука на моей талии. Он смотрит на меня с нежностью.

— Твоя кровь, — шепчет он, — она как наркотик.

Я открываю рот, чтобы ответить, но из горла вырывается не голос, а кровавая рвота. Чёрная. Густая. Она заливает простыни, его руку, его лицо.

Он отшатывается.

— Что с тобой? — кричит он.

Я пытаюсь ответить, но вместо слов из меня выходят черви. Белые. Толстые. Они выползают изо рта, из глаз, из ушей.

Маркус вскакивает с постели.

— Ты чудовище, — говорит он. — Я пил твою кровь, но ты сама — отвратительна.

Он уходит. Я остаюсь в кровати, полной червей, и не могу даже позвать его.

---