Обитель выживших. Том 1
— Кто там? — подскочил Вова, и голос у него сорвался.
Искра тут же метнулась ко мне поближе. Лиля и Кира тоже сдвинулись. Обе спрятались за широкой спиной Бориса, и тот даже расправил плечи. Минуту назад он ныл, пил и ругался с барменом, а стоило его женщинам прижаться к нему от страха, и мужик в нём начал оживать. Не весь, конечно. Только верхний слой, но хоть что-то.
— Спокойно, это свои, — сказал Мастер, но голос при этом прозвучал тоже не слишком уверенно. — Все нормально… Выходите, можно.
Из подсобки в зал вышли двое. Судя по всему, муж и жена, выходцы из Средней Азии. Оба невысокие, в потёртой рабочей одежде.
— Мы закончили там, — сказал мужчина. — Посуду помыли, всё убрали. На завтра заготовки сделали.
Они явно ещё ничего не знали.
— Хоба-на, талабайцы, а вы как здесь? — осклабившись, хлопнул себя по ляжкам Боря.
Те двое даже не посмотрели в его сторону. Видимо, уже привыкли к таким выпадам. И если Мастер мог прибегнуть к бите или ещё каким-то аргументам, то эта пара черпала силы лишь во внутреннем достоинстве.
Бармен быстро увёл их обратно в подсобку, по пути что-то тихо и сбивчиво объясняя. Через несколько минут он вернулся и встал за стойку, машинально поправил бутылки, хотя те и так стояли ровно.
— Это работники бара, — сказал он, будто оправдывался. — Свои люди.
— А вид на жительство у них есть? — хмыкнул Борис, не упуская случая подколоть.
— Теперь это уже не важно, — ответил бармен. — Они останутся там, в подсобке, ночевать. Тихие ребята.
— Ну вот, — проговорил спасённый мною парень, наконец, оторвавшись от бокала. Язык у него заметно заплетался, но теперь он выглядел более расслабленным. — Нас всё больше и больше, и это хар-рошо… так мы сможем надавать по з-заднице этим голым уродам.
— Ой! А у тебя надавалка-то выросла? — выдал Боря. — Нахреначился, ни петь, ни рисовать. Шёл бы в люлю уже, а то в соплину скоро, того и гляди, с табурета навернешься.
— Я норм, я норм, — помахал рукой тот, едва не расплескав содержимое бокала. Потом, будто что-то важное вспомнив, обвёл нас мутноватым взглядом и выдал: — И да, меня Лёня зовут.
— Поздравляю, возьми с полки пирожок, — буркнул Борис.
В конце концов все улеглись. Сдвинули диванчики, в другой угол подтащили кресла, кто-то устроился на мягких стульях. Свет выключили, и почти сразу наступила тишина. Только не такая, как у бабушки в деревне – сейчас она была давящая и гнетущая.
— Я так не усну, — проговорил Вова в темноте.
— Вы слышите? — тихим и испуганным шёпотом спросила Искра.
— Что? — вскинулся Вова. — Тихо же, как в могиле. Я так не могу спать.
— Спи уже, малохольный, — проворчал Борис.
Бармен, услышав вопросы, вдруг снова включил свет. Мы все недовольно зажмурились, а он, не обращая внимания на нас, встал, взял какой-то пульт и защёлкал им, направляя куда-то вверх. Там, под потолком, ожили встроенные колонки. Сначала пошёл лёгкий шорох, потом зазвучал равномерный шум.
— Вот, — сказал Мастер. — Я, бывает, засыпаю под это. Аудиорелакс, шум прибоя. Океан успокаивает. Ведь мы из него когда-то вышли.
— Тьфу, придурошные. Да выруби ты эту шарманку, — возмутился Борис.
— Пусть играет, — воскликнула Кира.
— Да, да, пусть, — сразу поддержала её Искра. — А то правда жутко. Как в склепе.
Не знаю, сколько прошло времени, но в конце концов все уснули.
***
Спать я, если по-хорошему, не собирался. Хотел подежурить, послушать, что творится за дверью и в самом зале. Только день выдался такой, что любого бы свалило. Слишком много за один присест. Да и пара бокалов виски расслабили и разморили. Я сам не заметил, как отключился.
Проснулся от того, что кто-то меня тормошил за плечо.
— Беркут… Беркут, вставай скорее. Беркут…
Я дернулся, открыл глаза и сразу не понял, где я. Потянулся рукой за оружием по привычке. Но наткнулся на пустоту.
Релакс с потолка так и играл. Только теперь вместо шума волн уже шёл шелест леса с тихим щебетанием пташек. И сквозь эту фальшивую благость доносился другой звук. Тупой, глухой и очень настойчивый.
Бум-бум!
Затем снова.
Бум-бум!
Кто-то долбил по стене или двери. Стук шёл из подсобки, и с каждым ударом становился сильнее.
Я поднялся, продирая глаза. Остальные тоже заворочались. Лиля приподнялась на локте. Бармен уже сидел, ошалело моргая. И только Лёня и Борис храпели почти в унисон, соревновались, кто громче.
Бум-бах!
— Что там? — сипло спросил кто-то из темноты.
— Там кто-то есть, — быстро зашептал Вова.
— Да это же мои работники… — недоуменно проговорил Мастер.
Он встал, включил свет, взял биту и двинулся к подсобке.
— Погоди, — сказал я. — Я с тобой.
Я подхватил никелированный табурет за ножки и пошёл следом.
Спустившись на пару ступеней, мы подошли почти вплотную к двери подсобки.
Бум! Бум! Бум!
— Эй, Фатима… Расул… — окликнул через дверь, стараясь говорить не слишком громко, бармен. — Вы меня слышите? Эй!
Дверь была заперта изнутри. Они замкнулись на кухне, а теперь зачем-то ломились наружу, будто не помнили, как вообще открывается замок.
— Вы что там долбитесь? — уже нервным голосов выкрикнул Мастер. — Эй! Откройте замок и выходите. Зачем дверь ломать? Эй, вы меня слышите?
Но вместо ответа стуки только усилились. Я крепче сжал табурет.
— Похоже, что твои работнички… уже не люди, — проговорил я.
— Как… как это — не люди? — он повернулся ко мне с бледным лицом.
— А так. Давай проверим. Готов?
— Нет, какой… я не готов.
— На счёт три.
Я не стал ждать, пока он созреет.
— Три! И ударил плечом в дверь.
Хлипкая дверь вылетела наружу, выплюнув из себя искорёженный замок и куски дерева. Створка с треском распахнулась и отшвырнула женщину, Фатиму, прямо к стене. Та ударилась спиной и беззвучно зашипела. Потом мгновенно вскочила на ноги, будто у неё внутри была пружина, и ощерилась.
Расул стоял чуть в стороне. Его дверь не задела. Он молча бросился вперёд. Рот у него то и дело открывался, как у хищной рыбы, которую вынули из воды. С выставленными вперед скрюченными пальцами и перекошенным лицом он ринулся на Мастера.
— Бей! — крикнул я. — Что стоишь?
Тот застыл с битой в руках. От такого зрелища его будто парализовало.
Я саданул табуретом Расула в грудь, толкнул его обратно внутрь и тут же захлопнул дверь. Та уже была повреждена, замок вырвало к чертям, но за ручку я ещё мог удерживать створку.
Бум! Бум!
С той стороны тут же посыпались новые удары. Они долбились и долбились.
— Да очнись ты, — рявкнул я бармену. — Есть верёвка какая-нибудь?
— А? — он наконец вышел из оцепенения, моргнул и часто-часто закивал.
— Да. Сейчас… сейчас…
Он тут же ринулся в зал и всего через несколько секунд вернулся. В руках у него была толстая кручёная верёвка с жёлтыми вкраплениями. до сих пор она была только элементом декора, но теперь дождалась настоящей работы.
Я быстро продел верёвку через ручку двери, несколько раз перехлестнул, чтобы не соскользнула, потом потянул к противоположной стене, где висел пожарный щит. Оттуда торчал крепкий металлический крюк, на котором раньше крепился огнетушитель. Я накинул петлю на крюк, затянул, дёрнул для проверки. Конструкция вышла не очень надежная, но на какое-то время её хватит.
Дверь снова пошла ходуном, молчуны не пытались распахнуть её, а ломились напролом, и потому моя растяжка их пока держала.
— По-хорошему их надо зачистить, — сказал я. — Так оставлять нельзя.
— Ч-что? — встрепенулся бармен.
— Я говорю, ликвидировать их надо. Но нужно что-то понадежнее, чем табурет и твоя бита. У тебя есть длинный нож?
— Все ножи там… — сказал он и покосился на дверь, в которую ломились молчуны. — На кухне.
— Что происходит у вас тут? Что за шум? — в коридоре показалась растрепанная Искра. — Ой, мамочки… Они что, обратились?
— Иди в зал, — сказал я.
— Я боюсь, Макс, а если они выберутся?
— Если вырвутся, мы их прикончим. Надо только найти, чем.
Мы вернулись в зал вместе. Вся наша компания уже окончательно проснулась. Леня протрезвел и, свесив ноги с диванчика, настороженно смотрел в нашу сторону. Лиля обняла Киру за плечи, но дочка выглядела решительнее её самой. Борис потянулся снова за пивом.
— Итак. Новости, – обвел я всех взглядом. – Есть плохая, есть хорошая. Хорошая — мы живы. Нас просто пока не достали. Плохая — Расул и Фатима обратились.
— Как? — сразу вскинулась Кира. — Как они смогли обратиться? Мы же все вместе были. Как они могли заразиться?
— Да хрен его знает, — ответил я. — Слушайте…
— Эти талабайцы, — проговорил Боря, — они изначально заразные.
— Что ты такое несёшь, Борис, — устало сказала жена.
— Понять бы, как распространяется инфекция, — сказал я. — Или не инфекция. Или вообще что это за дрянь. Как происходит обращение… Вот что сейчас важно.
— Лиля… — Борис обернулся к супруге. — Ну ты же врач, давай, думай.
— Я не знаю, что и сказать, — проговорила женщина тихо. — Мы легли спать одновременно. Практически в одном помещении. Ни с кем не контактировали больше. Мы все уснули, при этом они обратились, а мы нет. Я не могу понять, в чём дело. В чём разница?
Все замолчали, обдумывая ее слова. Даже Борис на минуту перестал бурчать и строить из себя хозяина жизни.
— Вопрос верный. В чем была разница между нами и работниками? — я поднял палец. — Нужны ваши предположения. Думайте.
— Мы тут слушали… — вдруг подал голос Вова. — Шелест… шум волн…
— Ну и что? – с вызовом переспросила Искра.
— Ха, а ведь мент прав, — поддержал Борис. — Если так подумать, получается, что мы всё время слушали какие-то звуки и под них засыпали. Может, это как-то повлияло?
Лиля медленно покачала головой.
— Я не знаю, — сказала она. — Пока я не могу этого объяснить. Но вижу всего одно различие. Только это.
Борис же в этот момент поднялся с диванчика. Взял со стола тяжёлую бутылку с шампанским, взвесил её в руке, как дубину, прикинул, насколько удобно ею будет бить. Потом посмотрел на Вову и протянул бутылку ему.
— На, — сказал он. — Иди прикончи этих, а то вырвутся ещё.
Вова даже не сразу понял, что обращаются к нему.
— Я? — спросил он, вытаращившись на бутылку.
— Ну а кто ещё? — раздражённо проговорил Борис. — Ты самый молодой. Тем более, а кто тут ещё мент?
— Я?.. Я не могу…
Он даже руки назад отвёл, чтобы не брать бутылку.
— Слушай, — воскликнула Кира, глядя на отчима с уничтожающим презрением. — Если ты такой умный, почему бы тебе самому не сходить и не совершить мужской поступок? Ради нашей безопасности. Хоть раз.
Борис медленно повернул к ней голову. Лицо его побагровело от злости.
— А что, думаешь, я мужских поступков не совершал? — процедил он.
Кира даже не дрогнула.
— Вот именно. Я думаю, что нет. Что-то не припомню.
— Чего ты сказала?
Он сделал шаг к ним двоим. Лиля сразу дёрнулась.
— Слушай, мать, заткни её, иначе я за себя не ручаюсь.
— Доча, доча, ну что ты… замолчи, не говори глупости, — забормотала Лиля. – Давай тут не будем.
Но Киру было уже не остановить.
— Мам, да ему только и хватает духу, чтобы из тебя веревки вить! Горазд тебя гнобить. А когда до дела доходит, так язык в жопу.
— Заткнись! — рявкнул Борис.
Он всё-таки подскочил к ней и звонко шлёпнул по щеке.
Кира дёрнула головой, волосы метнулись по лицу, а Лиля тут же встала между ними.
— Не трогай её, прошу, — пролепетала она.
Девочка схватилась за щёку. Глаза у неё сразу налились слезами, но она их сдерживала. Стояла, прижав ладонь к лицу, и смотрела на отчима испепеляющим взглядом.
— Ненавижу… — выдохнула она. — Ненавижу тебя. Ты хуже бабы.
Борис дёрнулся, лицо его дрогнуло.
— Я хуже бабы? — повторил он сипло. — Я хуже бабы? Ну смотри.
Он схватил со стола бутылку шампанского.
— На!
И со всей дури хлопнул ею по столу.
Бутылка лопнула с мерзким, толстым звуком. Дно отлетело в сторону, корпус треснул, шампанское рвануло фонтаном, с шипением, с пеной, окатило стол, Лилю, самого Бориса. В руке у него осталась розочка. Косая и зубастая.
— Вот! — заорал он. — Сейчас я пойду и умудохаю их. Смотрите!
Он оглядел всех бешеными глазами.
— Борис Горовой, между прочим, в девяностые и не с такими дела имел… Идите, снимайте на телефон. Для потомков-на!
Кира в ответ только презрительно скривилась. Я же взял биту.
— Я с тобой, — сказал я и пошёл за Борисом.
Он уже рванулся к выходу из зала, потом обернулся на мой голос.
— А ты куда? — спросил он. — Я сам справлюсь. Ты слышал, что они про меня говорят? Развели тут…
Сказал он это громко, чтобы все слышали. Но за всей этой бравадой проступали неуверенность и страх. Конечно, Борис боялся. Только теперь деваться ему было некуда. Он при всех решил показать, что он не тряпка, а мужик. Особенно перед своей падчерицей.
— Я подстрахую, — сказал я. — Потому что, когда они тебя разорвут, они попрут на остальных. И вот тогда их надо будет остановить.
Борис судорожно сглотнул, крепче сжал розочку в руке и спросил, уже совсем другим тоном:
— А куда их лучше бить?
— В мозг надо попасть, — сказал я. — Бей по глазам или в висок. Там кость слабже.
Он торопливо кивнул.
— И там, на кухне, ножи есть, — добавил я. — Тебе до них надо добраться. Всё-таки стекляшка в руке — так себе оружие против молчунов.
Вот тут Борис окончательно сник. Вся его бравада слетела. Он вытер рукавом мокрый лоб, шумно выдохнул и, нелепо выставив вперёд круглые плечи, двинулся по коридору к двери, откуда доносились удары.
Я с одного взгляда понял, что весь этот скандал случился очень вовремя.
Верёвка, которую я натянул от ручки к крюку пожарного щита, дёргалась, скрипела, вытягивалась струной, а сама ручка уже почти отваливалась. Шурупы, державшие её, по одному начали вылезать из дверного полотна. С каждым новым ударом они выходили всё дальше. Ещё немного, и вся моя конструкция развалится.
Борис дошёл до двери, остановился в трёх шагах. Розочка у него в руке ходила мелко-мелко, хоть он и старался это скрыть.
Я встал чуть сзади, с битой наготове.
— Слушай… как там тебя… Макс, да? — проговорил Борис.
— Ну.
— Может… это… вместе давай? — он говорил тише с каждым словом. — А скажем, что я их… это… один.
— Что? — спросил я. — Не расслышал.
— Ну, я говорю… вместе, может… это…
— Громче. Не слышу, Боря. — я демонстративно подставил ладонь к уху, изображая локатор.
Он понял, что я над ним издеваюсь.
— Ну, помоги! — выпалил он уже без своих барских интонаций. – Пожалуйста.
По-нормальному, видно, он давно ни с кем не разговаривал. Непривычно было человеку.
Бам-бам!
Молчуны за дверью будто заново взбесились, услышав наши голоса. Один из шурупов с сухим щелчком выскочил совсем и улетел куда-то.
Я тихо сказал:
— Давай вместе. Только, если сдрейфишь и бросишься назад — я тебя сам урою, первым.
Глава 7
С той стороны влепились в дверь ещё раз – и в этот самый момент вылетел последний шуруп. Дверная ручка, жалко звякнув, повисла на верёвке. Дверь распахнулась, и в проёме показались новообращенные молчуны.
Они замерли в кухонном проходе – голые, перекошенные, с раззявленными ртами и мутными глазами, соображая, кого рвать первым. Я ждал. Думал, выпущу их в коридор, дам сделать шаг, а там уже встречу битой, чтобы один лёг и перегородил проход второму.
Боря торчал рядом с розочкой в руке. Вид у него решительный, только эта собранность прожила меньше пары секунд. Дальше всё пошло совсем не так, как он себе напредставлял.
Разевая рты в жутких гримасах, молчуны сорвались разом и кинулись на него. Почему выбрали именно Бориса? Может, просто ближе стоял. Может, из всех нас он был самым заметным, широким, удобным для первого броска. Только рванули они слишком резко, и моя бита лишь свистнула рядом, разрезав воздух, и никого не зацепила.
— Бей! — крикнул я. — Что встал?
Здоровяк не шелохнулся, его, кажется, буквально заклинило от ужаса. Стоял и смотрел, как они летят, вытянув руки, и весь его гонор обратился в страх.
— В глаза им не смотри! — рявкнул я и сам врубился в кучу.
Вклиниваться между ними было поздно, они уже навалились на Бориса. Рвали и ломали, как бродячие псы, дорвавшиеся до живого. Я не мог сразу бить по головам: Борис оказался под ними, и в такой свалке недолго вместо молчуна пришибить как раз того, кого спасаешь. Приходилось работать осторожно, выбирать угол и ловить момент, сбивать тварей с темпа и умудриться не расколоть при этом Борису череп.
Они валяли жертву по полу, вцепились пальцами в одежду, в лицо, шею, полезли к глазам, к горлу.
Борис заорал, от его вопля заложило уши. Розочку он выронил, просто закрыл голову руками и сжался в комок. Даже не пытался дать отпор. Ушёл в глухую и трусливую оборону и только хрипел, суча ногами.
Я подловил Расула на неловком движении и влепил ему битой по затылку. Вложился с душой. Затылочная кость треснула с влажным хлюпаньем, этот хруст отдался через древко в пальцы.
Есть! Один молчун отвалился.
Фатима висела на Борисе бульдогом. Вцепилась намертво и тянулась к глазам жертвы. Здоровяк только сильнее закрывал голову локтями и ревел, как резаный.
Я врезал твари сбоку, в район ключицы. Хруст возвестил, что цель достигнута. Одна рука у неё тут же отнялась и повисла плетью, а сама она только дёрнулась, словно ей не кость сломали, а так, веточкой крапивы хлестнули. Я ударил ещё раз, уже ниже, по позвоночнику. Хребет пожиже, чем у её супруга, это я понял сразу по сложению. Бита вошла как надо, спина переломилась.
Ноги у неё отнялись, таз просел, но уцелевшая рука всё ещё работала. Боли молчуны явно не чувствовали, и даже этой одной рукой она всё ползла по Борису, скребла пальцами, тянулась к лицу. Я схватил тварь за волосы и оторвал от жертвы. Отшвырнул в сторону.
— Твою мать! — выдохнул я, зло глядя на Бориса. — Какого хрена ты стоял?!
Борис, пошатываясь, поднялся на ноги.
Фатима, беззвучно разевая рот, ползла на одном боку, словно ящерица с перебитым хребтом, и звук, который издавало её тело, шоркая по старому вытертому кафелю, был до коликов зловещим.
Борис же в этот момент будто собрался заново. Только теперь это была не мужская решимость разобраться или хотя бы кому-то что-то доказать, а хлестнувшая через край паника человека, только что едва не забитого до смерти. Он схватил с пола розочку, рванулся к Фатиме и начал в отчаянии колоть, тыча стеклом куда попало.
— Сдохни, сдохни, сдохни! — причитал он. — Сдохни, сука!.. Ну!
Она не умирала. Кожа рвалась, кровь хлестала, тело дёргалось, но пока жив мозг, эта тварь будет жить. Это я уже это понял слишком хорошо.
— По голове бей! — крикнул я.
Он меня не слышал. Или не хотел слышать. Просто резал её и резал, обезумев от страха, от злости и от чувства пережитого.
— Хватит.
Я отстранил его рукой и, не тратя времени, треснул молчунью битой по голове, что было силы.
Её череп вмялся, голова дёрнулась и стукнулась о плитку с глухим звуком. Огромная лужа крови быстро расползалась под ней. Вот кромка доползла до Расула, и их кровь слилась в одно тёмное пятно. Будто бы соединив супругов посмертно.
— Ты что творишь? — я дернул Бориса за руку. — Ты сам чуть не погиб и подставил меня.
Он уставился на меня дикими глазами. Весь в крови, сжимает розочку так, что стекло хрустит в руке, а сам ещё не до конца здесь, не вышел из объятий ужаса.
— Ты видел их глаза? — только и смог он вымолвить.
Я устало покачал головой.
— Никогда не смотри молчунам в глаза, если хочешь их убить.
Он меня услышал и тяжело сглотнул, но всё ещё часто и хрипло дышал раскрытым ртом. Возможно, он ещё и соберётся с силами для решительных действий, но не сейчас.
Я тронул его за плечо.
— Пошли.
Борис нехотя сделал шаг, потом вдруг проговорил, не поднимая взгляда:
— Беркут… Не говори никому, не рассказывай, как оно вышло. Ладно?
***
Кнут проснулся от того, что рядом кто-то кашлял. Кашель был выматывающий, с надсадой. Зэк открыл глаза, сел на жёсткой лавке, поёжившись, огляделся.
В огромном зале церкви уже шевелились люди. На соседних лавках поднимались старики, бабульки, сонно крестились, кто-то, открыв глаза, оставался лежать, глядя в потолок. Над всем этим медленно двигалась чёрная фигура в рясе. Протоиерей с серебряным крестом на груди обходил прихожан, наклонялся, шептал что-то, трогал плечи, проверял, живы ли.
— Отец Дионисий, — позвал один из стариков с дальней лавки.
Священник подошёл. Наклонился. Несколько секунд смотрел молча, потом перекрестил лежащего.
— Кажется, Сан Саныч не проснулся, — негромко сказал церковнослужитель. — Земля ему пухом.
Безрадостное и осунувшееся лицо протоиерея обрамляла чёрная борода и густые усы, на лоб тоже спускались пряди, и всё это вместе напоминало траурную рамку. Словно кто-то взял живое лицо и поместил его в похоронный портрет.
Протоиерей Дионисий приютил всех за толстыми стенами церкви. Только остались здесь, в основном, старики. Молодые давно ушли спасаться бегством, добывать припасы, а вот немощные прихожане остались.
Один из них уже не первый день был болен. Температура, кашель, слабость. Когда Кнут сюда пришёл, он сразу сказал, что этого надо гнать, иначе заразит всех. Мало ли какую бацильную пакость он носит.
Так и вышло – больной уже не проснулся, а кашляли вокруг теперь несколько человек. Кнут слушал и мрачнел. Да и у самого, если честно, уже щекотало в горле и в носу. Хотя, может, это он уже надумал. Слишком сыро здесь, много людей и мало чистого воздуха.
— Помоги-ка мне, — сказал протоиерей, обращаясь к зэку. — Давай унесём тело.
Кнут не сдвинулся с места. Сидел на лавке, смотрел недобрым взглядом на стариков, на их серые лица, на дрожащие руки.
— А смысл? — спросил он. — Всё равно скоро все здесь сдохнут.
Сказал просто как факт. Но в тишине под сводами церкви это прозвучало особенно жёстко. Несколько голов сразу обернулось, кто-то перекрестился.
— Не говори так, — ответил отец Дионисий. — На всё воля Божия.
Кнут хмыкнул и оглядел зал ещё раз.
— У вас нет ни еды, ни воды. Чего сидеть, на святой дух надеетесь? Вам нужно отсюда валить. Иначе загнетесь, к чертям собачьим.
— Тише, тише, — настоятель сел рядом. — Ты видишь, какие они. Они же не смогут сопротивляться, не будет у них сил идти долго. Куда мы пойдём?
Кнут смотрел прямо перед собой, на иконостас, на дрожащий, будто в самый обычный день, огонёк лампады, и от этого спокойствия его только сильнее разбирало зло.
— Ну так уходи один, — сказал он.
Дионисий покачал головой.
— Не могу.
— Пошли со мной, поп.
— Не могу, — повторил Дионисий. — Господь Бог дарует людям надежду. И я проводник этой надежды в этот час испытаний.
Кнут резко повернул к нему голову.
— Разуй глаза, батюшка, — крикнул он. — Либо ты сдохнешь с ними в мучениях от голода. Либо спасёшь свою шкуру. И, может быть, в этом твоя миссия. Спасти себя. Не кого-то.
— В тебе бесы говорят, сын мой, — покачал головой отец Дионисий. — Я никуда не пойду. А если бы и пошёл, что ждёт меня там? Я не смогу никого убивать, потому что это тоже люди. Больные, но…
Кнут коротко и зло выдохнул:
— Это молчуны. Твари в человеческом теле.
Служитель не отвёл глаз. Лицо у него оставалось усталым, но при этом удивительно спокойным.
— Они были людьми и остались людьми. Их постигло помутнение. Это происки сатаны. Это испытание нам. Господь защитит нас. Мы не имеем права никого судить и убивать.
Кнут посмотрел на него с досадой.
— Что я с тобой разговариваю… — пробормотал он и резко поднялся, так что старая некрашенная скамья жалобно скрипнула.
Он шагнул вперёд, развернулся к залу и крикнул так, что голос эхом прокатился под сводами:
— Слушайте все!
Пожилые люди вздрогнули и подняли головы.
— Там, за стенами церкви, ад. И стены церкви вас не спасут. Вы слабы. Жратвы нет. Воды нет. У вас тут уже зараза гуляет. Вы сидите здесь, как в тюрьме, и ждёте, пока голод или болезнь прикончат. Я ухожу. Кто пойдёт со мной, тот, может, ещё вырвется. Ну?
Зал молчал.
Кнут подождал минуту, потом ещё. Нет, он отнюдь не собирался никого спасать, взяв с собой. Его расчёт был изначально корыстен. Если кто-то пойдёт с ним, то, в случае чего, станет отвлекающей приманкой для молчунов. Если они нарвутся на стаю, ему надо будет только одно — бежать быстрее спутников. А уж с этим у него проблем не будет.
Но никто не отозвался. Прихожане сидели, опустив головы.