Жизнь за ангела

Глава 17

На одном из заданий мы около двух часов провели неподвижно, наблюдая за советскими позициями, почти на тридцатиградусном морозе и порывистом ветре. Я получил сильное обморожение и едва не остался без пальцев на ногах. Идя на задание, я уже был слегка простывший, с недомоганием, а после этого свалился на следующий же день. У меня был сильный кашель, температура под сорок, тяжело было дышать и думал отдам концы. Не имея возможности обогреться и высушить одежду, я простыл и снова попал в госпиталь с воспалением лёгких, с 25 ноября по 25 декабря, не прошло и двух недель как я снова выбыл из строя, болел очень тяжело.

Письма домой я писал, но не очень часто, о чем писать, просто не знал. Да и как описать те невыносимые условия, трудности, с которыми мы сталкивались? Расстраивать своих близких мне не хотелось, ни маму с сестрой, ни фрау Марту с Клаусом, ни Ингу. Но все же писать было необходимо, давать о себе знать, что я жив, поскольку за меня беспокоились. За всё время от Инги я получил всего два письма, сухих, формальных, без особых признаний в любви и прочих сентиментальностей. В них не было того тепла и поддержки в которых я нуждался. Ответил я также сухо, формально, очень коротко и без всяких подробностей, да и не нужно ей было об этом знать.

В Германии, в Штеттине, Мария вместе с Хельгой читали письмо сына: «Здравствуй, мама! Нас побили под Москвой и Наро-Фоминском. Мы отступаем. Я живой и сейчас нахожусь в госпитале. Нет, я не ранен, когда ходили в разведку, долго лежали в снегу. Я сильно замёрз, обморозил пальцы ног и рук, сильно простыл и заболел воспалением лёгких, сейчас выздоравливаю, скоро вернусь в часть. Как живёте? Очень скучаю по вам, если отпустят, обязательно приеду в отпуск. Привет сестрёнке, Инге, фрау Марте, Клаусу и дочке Эльзе. Я вас всех очень люблю! Ваш Иоганн Вильгельм…»

– Слава богу, живой! – вздохнула с облегчением мать. – Может, ещё приедет в отпуск? Хоть ненадолго… Ведь других же отпускают?

– Я тоже очень скучаю по брату! – сказала Хельга с надеждой.

Пока я отсутствовал, события на фронте развивались следующим образом. Несмотря на то, что наши части были порядком измотаны и уставшие, потеряли значительную часть своей боевой мощи, в конце ноября – начале декабря наше командование готовило ещё одну попытку наступления на Москву.

Первого декабря был отдан приказ, и после предварительной подготовки вместе с танковыми частями наш 2-й батальон 478-го полка 258-й ПД, 3-я рота перешли по льду реку Нара и двинулись к Кубенке по направлению к деревне Акулово, шоссе Наро-Фоминск. Встретив под Акулово ожесточённое сопротивление и потеряв более 30 танков, мы повернули обратно и попытались прорваться на шоссе Минск – Москва через Головеньки. К исходу дня наш 478-й полк, вместе танковыми частями порядка 30 танков, закрепился в районе высоты 210,8 Алабинского полигона. Второго декабря, к 12 часам, наши части заняли деревни Юшково, Бурцево, а 3—4 декабря снова разгорелись ожесточённые бои. На нашем участке прорвалось значительное число советских танков Т-34, которые буквально расстреливали нас в упор. Мы потеряли несколько пулемётных расчётов, а потери нашей роты составили треть от всего состава. Как ни пытались офицеры нас сдержать, но солдаты не выдерживали и при появлении советской пехоты за 70—50 метров от наших позиций обращались в бегство. В итоге 5 декабря мы отошли на исходные позиции за реку Нара, откуда и начали своё продвижение. Вторая попытка немецких войск прорваться к Москве на центральном направлении закончилась провалом.

Но это было ещё только началом наших дальнейших бедствий. С 5 декабря началось наступление советских войск по всему фронту. Ещё неделю немцы держали оборону, а с 16 декабря начали отступать. Измотанные в предыдущих боях, мы не в силах были сдержать натиск. Отступали мы по тем же дорогам, по которым ранее шло наступление. Многие деревни и села были сожжены, и укрыться нам было практически негде, ночевать приходилось буквально в лесу. Грелись мы где придётся, разводили огонь возле землянок, делали шалаши и ютились в немногих ещё уцелевших избах, которые всех разместить не могли. Но даже огонь разводить нужно было с большой осторожностью, так как действовала советская авиация и его могли обнаружить с воздуха. Нередко наутро мы обнаруживали замёрзшие тела наших товарищей, ложились спать и просто не просыпались. Притом мы едва не попали в окружение, и наша дивизия потеряла более 60% своего состава, и большая часть из них составляла именно небоевые потери. С пополнением у нас было плохо.

Когда я вернулся, фронт к тому времени стабилизировался, и наши части заняли оборону восточнее Вязьмы. Наша дивизия понесла настолько большие потери, что мы могли охранять лишь небольшой участок. Многих моих товарищей, сослуживцев либо уже не было в живых, либо они находились в госпиталях. И снова ни о каком отпуске не могло идти и речи, при такой нехватке лично состава.

Рождество и Новый Год 1941/42 я встретил в части, толком ещё не оправившись после болезни. Атмосфера была не радостной и особого веселья не наблюдалось. Праздничные пайки нам всё таки выдали, но они были скудными: сигареты, печенье, плитка шоколада и бутылка вина. Даже спиртное нам абсолютно не поднимало настроение, всюду печаль, тоска и уныние. Многие скучали по дому, не хватало домашнего тепла и уюта. Оставалось только мечтать о застолье среди родных и близких в тесном семейном кругу.

Нам приходилось ходить в разведку, захватывать пленных и не всегда это было легко. Однажды, чтобы проникнуть в тыл к русским, мы даже нарядились в советскую форму, надели её поверх немецкой. На мне была шапка-ушанка, валенки, и я очень даже походил на советского офицера, в темноте нас просто сложно было отличить. Пятеро из нас должны были пробраться в посёлок, занятый русскими, а остальные прятались в ближайшем лесу и должны были прикрывать наш отход, в случае если захватим пленного. В темноте нам удалось проскользнуть, но уже в посёлке нас заметила группа советских солдат. Что делать? Нас окликнул сержант:

– Стой! Кто идёт?

– Свои! Какого хрена, б****?! Не видишь, что ли? Лейтенант Плотников, нам в санчасть…

– Извините, товарищ лейтенант, мало ли кто ночью шляется, в темноте не видно, сразу не разберёшь…

– Всё в порядке.

Услышав родной русский мат и решив, что перед ним офицер, выше его по званию, сержант потерял бдительность и даже не потребовал документов! Мы были буквально на волосок от гибели! Когда русские опомнились и бросились за нами в погоню, было уже поздно. Мы, захватив в плен советского офицера, скрылись в лесу, и группа прикрытия открыла огонь автоматной очередью. Спасло нас только чудо, смекалка и русский мат. Нас долго ещё колотило, трясло и била нервная дрожь, поскольку мы едва не провалили задание.

В штабе русского офицера допрашивали и мне пришлось принимать в этом участие. Звали старшего лейтенанта Кирилл, фамилия – Крылов, на допросе он держался спокойно и уверенно, вначале упорно молчал.

– Вы будете говорить? – спросил я его.

– Пошли вы… сволочи! Мрази… Ничего не скажу…

– Er weigert sich zu sprechen (Он отказывается говорить). – я смягчал перевод ограничившись общим смыслом, без пикантных подробностей. Некоторые ругательства просто не имели аналога в немецком – необъяснимая игра слов. Узнав, что пленный говорить не намерен, офицеры пришли в ярость.

– Du bist ein russisches Schwein! (Ах, ты русская свинья!) – заорал обер-лейтенант и первый ударил советского офицера. Дальше начались избиения и жестокие пытки. – Wirst du reden? Wirst du reden? (Ты будешь говорить? Будешь говорить?) Старшего лейтенанта повалили на пол, пока лежал на полу били по ногам, по рукам, по голове сильно старались не бить, чтобы был в сознании и мог давать показания. Кирилл свернулся, поджал под себя ноги, приняв защитную позу, руками пытался прикрыть голову…

– Не скажу… ничего не скажу! Ааа… с**ки! Б***и… – в ответ доносилась отборная порция русского мата и нецензурная брань… Были даже те выражения, с которыми я ещё не встречался – так что было чему поучиться! Конечно же немецкие офицеры были заинтригованы и просили меня перевести, что всё это значит, ожидая прямого ответа, но увы! Пришлось объяснить, что в немецком нет таких слов! Так что господа остались в некотором культурном шоке и лёгком недоумении.

За допросом наблюдали два старших немецких офицера в чине майора и капитана, контролируя весь процесс, чтобы младшие не слишком разошлись и не перегнули палку.

– Bei Frost… (На мороз его…) – сказал капитан.

Пленного раздели, стащили обувь и вывели на мороз почти что в одном нижнем белье. Потом заводили в помещение, снова били… смотреть на всё это было невыносимо, я просто не выдерживал и отворачивался.

– Was bist du wert? Schlag ihn! (Чего стоишь? Бей его!)

– Nein, ich werde nicht Herr Offizier sein… (Нет, я не буду господин офицер…)

– Warum? Ist Johann zu nett zu uns? (Почему? Иоганн у нас слишком добрый?)

– Tut es dir leid für ihn? (Тебе его жалко?)

Меня тоже пытались вовлечь в процесс, но я отказался. В голове невольно возникали мысли: «Что будет со мной, если я попаду в плен? Тоже самое? Не хотел бы оказаться на его месте». – смотреть на всё это не было сил.

В ответ на издевательства, пытки и унижения, из уст старшего лейтенанта по-прежнему вылетали только ругательства и «добрые» пожелания: «Чтоб вы сдохли вонючие твари!» и «Будьте вы прокляты!» – его стойкости и упрямству можно было только позавидовать. Тот был уже в полуобморочном состоянии…

– Вы будете говорить? – спросил я снова.

– Нет! Потому что вы фашистские уб***ки! Вы сдохнете… все! Понял?

– Не молчите, скажите хоть что-нибудь. Если будете молчать – вас расстреляют. Надеюсь вы поняли. Если будете говорить, вам сохранят жизнь.

Только уже порядком избитый и уставший, он наконец начал что-то говорить, но при этом пытался запутать, всё равно лгал и пытался уйти от прямого ответа – вряд ли его показаниям можно было полностью верить. Допрос продолжался три часа, мы сами выбились из сил, но вытянуть из него полную и достоверную информацию так и не удалось.

Такое упорство, стойкость и мужество, вызывало у меня некоторое недоумение, удивление и вместе с тем должное уважение, если не восхищало. Я считал что такие методы допроса неприемлемы, мне это было противно и омерзительно, но сделать с этим я ничего не мог, чувствовал только сожаление и свою беспомощность.

Наши части очень нуждались в отдыхе, восстановлении сил, пополнении, и нас временно отвели в тыл, в качестве резерва. В это же самое время я случайно познакомился с русской девушкой Верой, с которой у меня завязались отношения. Вера работала в немецкой столовой, делала уборку и мыла посуду, поскольку ей как-то надо было выживать и кормить ребёнка. Когда девушка возвращалась с работы, к ней пристали каких-то двое подвыпивших немецких солдат. Мы с Алексом услышали крики о помощи и кинулись на место происшествия.

– Эй! – окликнул я. – Что здесь происходит? Отпустите девушку!

– Тебе что надо?

– Не видишь, перед тобой фельдфебель? Вы нарушаете дисциплину, и я вынужден буду доложить об этом вашему командиру! Вы пьяны как свиньи! Пошли вон отсюда! Дерьмо…

Узнав, что все же выше по званию, те двое не стали с нами связываться и вынуждены были убраться. Когда я заговорил с девушкой по-русски, она была немного удивлена.

– Не бойтесь, давайте мы вас проводим. Вы далеко живёте?

– Нет, здесь, недалеко. Вы знаете русский?

– Да, у меня мама и бабушка из Одессы… Меня Иоганн зовут.

– Вера. – представилась она.

– Почему вы одна так поздно?

– Я работаю в столовой, возвращалась с работы.

Мы проводили Веру до дома, она познакомила нас со своей мамой и сыном. Нам даже предложили выпить чаю, отчего мы не отказались, немного посидели и ушли.

Через день, вечером, в доме девушки снова раздался стук в дверь, за окном разыгралась метель. Я стоял на пороге весь в снегу. Мне удалось отпроситься у командира взвода, поскольку офицеров все равно до утра не будет.

– Ты? – она удивилась, но впустила меня в дом. – Замёрз? Погода сегодня такая, метель…

– Да, замёрз.

Я разделся, подкинул полено, отогрел руки возле печи, после чего поставил на стол мешок. Из мешка я выложил на стол консервы, сахар, маленькую шоколадку в красной обёртке, печенье.

– Это мне? – спросила Вера.

– Да, возьми. Сахар, консервы…

– А это что?

– Шоколад, для ребёнка, кофе.

– Спасибо… – она явно смутилась, посмотрела слегка настороженно, после чего поставила чайник. Мне уже все осточертело, и я просто хотел побыть в домашней обстановке, отдохнуть от своих товарищей и подчинённых, которые меня просто достали. Об отпуске приходилось только мечтать! Впервые за долгое время мне посчастливилось оказаться в нормальной постели, поэтому после дела я просто обнял девушку и уснул как убитый. С тех пор, как я попал на фронт женщины у меня не было, а в боевой обстановке об этом не приходилось даже думать! Утром ещё не успело рассвести, как я вскочил, быстро оделся и поспешил в свою часть.

Вера была абсолютно простой девушкой, не сказать, что красавица, но было в ней нечто милое, притягательное, искреннее, наивное, очень глубокий, проницательный взгляд голубых глаз. Простая одежда, светлые или русые волосы, пшеничного цвета, слегка спутанные, заплетённые в косу, очаровательная улыбка, натуральная красота – вот и вся Вера!

Муж Веры пропал без вести где-то под Вязьмой, и она о нем ничего не знала. Я помогал ей, чем мог, и делился своими продуктами, приносил ей кофе, шоколад, консервы и сахар. Если я и мог иметь отношения с русской девушкой, то только исключительно по её согласию. Наше начальство такие романы явно не одобряло, поэтому приходилось скрывать и особо не афишировать. Отношения наши продлились чуть больше месяца, а потом нам пришлось расстаться, поскольку нас перевели в другое место, ближе к передовой.

,

Очень скоро Вера поймёт, что беременна, а злые языки будут шептаться, за глаза осуждать, она то и дело будет ловить на себе косые взгляды соседок. Прямо никто не будет высказывать, но прекратят тесно общаться, будут игнорировать, а то и шарахаться как от чумной. Но Вера по настоящему найдёт в себе силы всё это выдержать…

23 мая 1942 – снова госпиталь и ранение. Днём мы отправились на задание, вели наблюдение вблизи русских позиций и группа при попытке отойти себя обнаружила. Заметив немцев русские тут же открыли огонь с автоматов и бросились нас преследовать, пришлось уносить ноги и отстреливаться. Мы бежали, внезапно я почувствовал толчок, удар, который едва не сбил меня с ног, выбил из равновесия, споткнулся, но продолжил движение. Боль нарастала постепенно, расползающаяся, тупая и жгучая, усиливающаяся при движении, сознание несколько помутилось, перед глазами туман, стал падать, меня подхватили… Я был ранен, получил огнестрельное ранение в левый бок, верхнюю часть бедра чуть ниже поясницы. Пуля прошла навылет, по касательной, разорвав мышцы, вызвав болевой шок и сильное кровотечение. Пока часть группы отстреливалась и обеспечивала прикрытие, другие подхватывали раненых и обеспечивали отход. В итоге пострадали двое человек, кроме меня ещё один, но его ранение было не столь серьёзным. На больничной койке провёл три недели, до 15 июня.

Глава 18

В августе 42-го года с одним из офицеров я остановился на постой у одной женщины, учительницы русского языка и литературы. Женщину звали Ольга, и детей у неё было двое: девушка-подросток, лет тринадцати-четырнадцати, и мальчику было лет пять или шесть. Конечно, Ольга была образованна, начитанна, воспитана, в доме было множество книг. И надо сказать, что образованных людей в Союзе было много! Таким образом представление о советских людях, как о невежественных, малограмотных – это всего лишь миф! Очень скоро мы в этом убедились, так как находили в школе множество учебников и научной литературы. В русских школах изучали иностранные языки, в том числе и немецкий.

По отношению к нам хозяйка вела себя довольно сдержанно, осторожно и старалась в конфликты не вступать. Но как оказалось потом, муж Ольги, не сумевший прорваться к своим из окружения, примкнул к одному из партизанских отрядов. Конечно же, вначале я об этом не знал. Мы сели с офицером за стол, а мальчик всё крутился возле нас и смотрел голодными глазами.

– Митя, иди сюда! Сейчас получишь ремня! Я сказала, не мешайся! – но ребёнок явно не слушался, – Валя, забери Митю!

Валентина подошла и оттащила брата, одёрнув его и дав лёгкого шлепка. Мать старалась кормить детей отдельно от нас, но парню явно хотелось что-то со стола. Ребёнок баловался, и Гюнтера это явно раздражало. Днём мы обычно были либо комендатуре, либо в казармах, вместе с солдатами, а вечером приходили на ночлег. Вальтер для того и взял меня, чтобы ему было проще общаться с хозяйкой и в качестве переводчика, иначе ему было бы сложно, так как русский он знал плохо.

Пока офицер лежал в кровати и отдыхал, сняв сапоги, я успел принести охапку дров и сложил их аккуратно возле печи.

– Воды принести? – спросил я Ольгу.

– Нет, спасибо! Пока ещё есть. Вы хорошо говорите на русском, откуда у вас такие знания?

– От мамы и бабушки, они из Одессы, во мне есть русская кровь.

– А-а-а…

– У вас очень много книг! – сказал я, подойдя к книжному шкафу.

– Я учительница русского языка и литературы.

– Вы работаете в школе?

– Да.

– А я журналист, работал в газете.

– Хорошо.

– У вас есть газеты?

– Есть, старые, я ими печку растапливаю… «Комсомольская правда», «Известия», «Красная звезда».

– Можно мне посмотреть? – спросил я.

– Смотрите, если хотите! – Ольга пожала плечами.

Просмотрев старые газеты «Комсомольская правда» за март месяц, я случайно нашёл текст песни «Землянка», аккуратно оторвал страницу и спрятал в карман. Мне как-то пришлось её слышать, поскольку иногда наши приёмники случайно ловили то, что транслировали советские радиостанции.

Вечером, выйдя из дома, я вдруг увидел мелькнувшую за сараем фигуру и сначала решил, что мне показалось.

– Тсс! Тише! – она впихнула мужа в дверь. – Коля, ты с ума сошёл! Немцы в доме…

– Сколько?

– Двое, один переводчик, другой офицер, лейтенант. У нас ночуют пока, остановились на постой.

– Надеюсь, что ненадолго.

– Я тоже надеюсь. Один ещё ничего, Иоганном зовут, он на русском хорошо говорит, другой хуже, офицер, так волком и смотрит! Только корми их да обстирывай. Господа

– Тебя хотя бы не трогают? Детей?

– Пока нет.

– Вот тебе записка, Куракину передашь, деду Матвею, скажешь, что от меня. Пусть Лопатина не посылает, явка отменяется. Сколько немцев склад охраняет, пусть проследит с Демидовой. Записку потом через тебя передаст, поняла? Ещё мне знать надо пароль, когда у них смена меняется.

– Поняла. Всё, уходи! Не дай бог заметят…

Позднее, зайдя в сарай, я обнаружил там незнакомого мне мужчину, который направил на меня пистолет и застыл на месте от неожиданности. До этого с партизанами я ни разу не сталкивался.

– Стой! Сейчас выстрелю!

– Вы кто? Что здесь делаете?

– Это мой дом. Что вы здесь делаете?

– Вы муж Ольги?

– Дёрнешься – убью!

– Выстрел услышат. В доме офицер.

– Чёрт! – он процедил сквозь зубы. – Сдашь…

– Я не хочу смерти вашей жены и детей. Уходите! Уходите немедленно!

Отпустив мужчину, я вернулся в дом. Очевидно, он и сам понял, что убить меня он в данной ситуации не может, и это единственный выход, иначе поднялся бы шум, и тогда уж точно погубил бы жену и детей. Ольге я всё рассказал и предупредил, что в следующий раз, если её мужа увидит офицер, ничем уже помочь не смогу!

Вскоре у нас в тылу партизаны устроили диверсию и подожгли один из складов, что вызвало большой переполох. Бог мой! Только этого ещё не хватало! Немцы были злые как собаки! Конечно, я боялся, что это опять обернётся какими-либо карательными мерами. У меня ещё слишком свежи были воспоминания о том, как сожгли ту несчастную деревню в Белоруссии. Жестокое отношение к гражданскому населению вызывало у меня определённое противление. Стоило ли так рисковать? Ещё раз скажу, что гибели Ольги с детьми я никак не хотел! Да и других, впрочем, тоже… В то же время я осознавал своё бессилие, что ничем не в силах буду им помочь! Было понятно, что теперь выставят везде патрули и дополнительную охрану, будут активно выявлять и искать партизан среди жителей и тех, кто им помогает. А уж полицаи точно постараются. Даже сами немцы зачастую относились к местным полицаям весьма пренебрежительно, не могли им полностью доверять. Слишком уж сильно они старались выслуживаться перед своими хозяевами, готовы были даже задницу лизать и тряслись от страха за свою шкуру. Были, конечно, среди них и идейные, которые ненавидели советскую власть.

Обстановка всё более накалялась, оставаться в доме Ольге с детьми было нельзя. Конечно же, партизаны и Николай не доверяли этому самому переводчику, поскольку он являлся свидетелем и мог, как они считали, всех выдать в любой момент. Немцы предприняли сдержанную тактику и от карательных мер решили всё-таки пока воздержаться, им гораздо целесообразнее было раскрыть всю цепочку, чтобы выйти на след партизанского отряда и его уничтожить. В партизанском отряде был разработан определённый план. Поскольку немцев было всего двое, Ольга должна была подсыпать снотворное в еду или чай, после чего, как только немцы уснут, впустить партизан, которые их добьют, и уйти вместе с детьми.