Жизнь за ангела
Если раньше призыв в немецкую армию был добровольным, то с 16 марта 35-года, он был уже обязательным, была введена всеобщая воинская обязанность. Призывались лица начиная с 20 лет, а срок службы составлял 2 года.
В 40-м году я должен был окончить университет, и мне предстояло сдать заключительные экзамены. Уже в июле я должен был явиться на призывной пункт и пройти врачебную комиссию, о чем на адрес по месту моего проживания было выслано соответствующее уведомление. Проходить ту самую комиссию я, конечно, не очень то торопился. Отчим же к тому времени перешёл работать в гестапо (в отдел политической полиции), где занимался именно всеми инакомыслящими и неугодными нацистскому режиму. Зная это, до определённого времени я предпочитал с ним не связываться и особо ему не перечить. Вначале, пока работал криминальным следователем, до того как к власти пришёл Гитлер, к моей матери он относился довольно терпимо. Но чем дальше, тем хуже. Рихард всё чаще стал выпивать, и до нас доходили слухи, что у него есть любовницы. Мама была для него всего лишь прислугой, которая должна была выполнять каждую его прихоть, а он предъявлял претензии по каждому поводу и терпел исключительно ради дочери.
С Ингой нам было нелегко, но мы пытались наладить быт и обустроить своё семейное гнёздышко отдельно от её родителей. Хватало лишь только на самое необходимое и мы едва сводили концы с концами. Но лучше уж вдвоём, чем терпеть Фрау Марту. Иногда её отец, всё же давал нам денег время от времени, чтобы мы могли оплатить жилье. Инга всё время оставалась дома с ребёнком одна, я часто отсутствовал дома с утра и до вечера. Если я и был дома, то занимался работой, статьями и переводами. Ни учиться, ни работать в такой обстановке было невыносимо! Инга всё равно уставала, потому что все хлопоты с маленьким ребёнком и хазяйство ложились на неё. Я же не мог уделить Инге столько внимания, сколько она хотела. Зачастую к ночи мы оба валились с ног, падали и засыпали. Она жаловалась на то, что нам всё равно не хватает средств, на мою постоянную занятость, отношения то и дело давали трещину, копились обиды. Всё это было похоже на какой-то сумасшедший дом, а вскоре предстояли ещё и выпускные экзамены.
Я объяснил жене, что готовиться к экзаменам в такой обстановке я не могу, потому что Эльза всё время капризничает, отвлекает и требует внимания.
– Ты оставишь меня с ребёнком одну?
– Я съезжу всего на неделю и вскоре вернусь. Всё будет хорошо. Мне тоже надо увидеть маму и сестру. Ещё немного, я сдам экзамены и устроюсь на постоянную работу в редакцию, меня возьмут! Потерпи ещё немного и нам станет намного лучше.
– Хорошо… – Инга вздохнула. Нехотя, но согласилась.
Чтобы как следует подготовиться к выпускным экзаменам, я конечно приехал домой, поскольку с Эльзой я даже выспаться не мог и изрядно уставал. Мне не очень хотелось видеть Рихарда, но из двух зол приходилось выбирать меньшее.
Прямо с утра я разложил книги стопками и начал читать. До обеда ещё оставалось какое-то время, и взяв со стола аппетитное, сочное яблочко, я смачно его надкусил. За усердным занятием, решив почитать один из конспектов, я почему-то не мог его найти. В комнату зашла мама…
– Ты конспекты мои не видела? – спросил я её. – Куда я их дел? А, вот они! Вот растеряха!
Мама смотрела на меня с каким-то умилением и восхищением, не отводя глаз, при этом улыбнулась. Видимо, моя фраза её насмешила.
– Какой ты у меня уже взрослый! Ты бы поел что-нибудь?
– Потом, не хочу… Заниматься надо, – ответил я ей.
Тут домой на обед заявился Рихард. Скинув обувь, он крикнул прямо с порога: «Я есть хочу, голодный как волк», – зашёл ко мне в комнату и застал меня конспектами. Мама уже суетилась и торопливо накрывала на стол.
– Что? Учишь, студент?
Я поднял глаза и, молча окинув его презрительным взглядом, продолжил читать.
– Ты чего молчишь? Я тебя спрашиваю? Отвечай!
– Не видишь, я занят. Экзамены скоро, – ответил ему, не отрываясь от записей.
Отчим повернул мою голову, поднял вверх подбородок, похлопал по щекам и уселся за стол. Хельга тоже садилась за обед.
– Папа, у брата экзамены!
– Рихард, не видишь, он учит? Не трогай его. – вступилась за меня мама.
– А ты молчи! Тебя никто не спрашивал! Скажи ещё спасибо, что на улицу не выкинул и кормлю тебя вместе с твоим щенком! – нагрубив жене, он оттолкнул её, демонстративно отставил тарелку, хлопнул дверью и вышел вон.
– Слава богу, ушёл! Тупой жандарм! Сволочь нацистская! – зло процедил я сквозь зубы. – Если мог бы – убил!
– Что ты, сынок! Не надо, всех убьют! – с каким-то отчаянием сказала мне мама.
Мы уже легли спать, как поздно вечером раздался стук в дверь, да такой, что та едва не слетела с петель! Я проснулся, а мама включила свет и, накинув халат, пошла открывать.
– Кто там?
– Открывай! – послышалось снаружи.
– Это отчим пьяный напился, того гляди дверь выбьет! Опять этот Рихард! Господи, помоги! Когда же ты отстанешь от мамы? Шёл бы на войну, там тебя и прибили бы! – сказал я, вскочив с постели, на ходу натягивая штаны.
– Открывай!
В дом ввалился Рихард, пьяный в хлам, еле ворочая языком.
– Опять пьяный? Сколько можно?
– Молчи, польская шлюха! Ещё раз вякнешь, я тебя и ублюдка твоего зашибу, ничего мне за это не будет! – он оттолкнул мою маму.
– Мама! – я бросился к ней. – Отстань от неё, свинья!
– Ты что-то сказал? – он еле ворочал языком от выпитого спиртного.
– Отстань от неё! – я пытался его оттащить.
– Ах ты щенок! Ублюдок!
Этого я уже не выдержал и схватил его за грудки.
– Ещё раз тронешь её – убью!
– Иоганн, сынок, не трогай его! Не связывайся с ним, я же тебя просила!
Завязалась драка, мама кинулась нас разнимать. Ещё немного, и я бы наверное его задушил!
– Мразь, тьфу! Ненавижу! – плюнул в лицо и повернулся к нему спиной. Вдруг услышал, как сзади раздался выстрел, пуля разбила стекло, и осколки со звоном посыпались на пол. Благо, что все это было летом! Рядом стояла насмерть перепуганная сестрёнка, бледная и плакала навзрыд.
– Папа, не надо. Уходи, пожалуйста! – она едва выговорила заикаясь.
Рихард встал, и ещё раз окинув нас взглядом, вышел из дома.
Оказалось, что отчим целился в меня, но мама успела его вовремя толкнуть. Учитывая то, что он был изрядно пьян, то конечно же промахнулся. Сестру пришлось успокаивать, поскольку с ней случилась истерика, мама едва держалась, притом я и сам был в огромном стрессе, когда пришло осознание, что отчим едва меня не убил и я был на волосок от смерти. Я уехал домой, чтобы найти покой, подготовится к выпускным экзаменам, а тут такое!
С детства Хельга очень любила отца, он был для неё почти идеалом, да и сам отчим обожал свою дочь. Но постепенно, по мере того, как характер его менялся Хельга всё больше стала к нему охладевать. Мягкая, добрая, она не могла понять своего отца, который становился более жестоким, деспотичным и пускался во все тяжкие. Этот случай отставил в душе сестры огромную рану.
Глава 12
Утром, едва рассвело, снова раздался стук в дверь. Мама, не спавшая почти всю ночь, уснувшая только под утро, пошла открывать.
– Кто там?
– Полиция, гестапо! Откройте!
Дверь выбили ногой, и гестаповцы ввалились в дом, двое солдат с одним офицером.
– Где сын? – незваные гости ворвались в мою комнату, стянули одеяло и буквально вытащили из постели.
– Я никуда не пойду! – меня схватили за волосы и пытались вытащить из комнаты, но увидев, что я без брюк, в одних трусах, заставили одеться.
– Пойдёшь, куда ты денешься?! Германии солдаты нужны, а ты отсиживаешься дома?! Долг не хочешь свой выполнять? Немец ты или польская сволочь?!
– Пустите его, умоляю! Не забирайте у меня сына! Хельга, доченька, что же это такое? – мама заплакала.
– Мамочка! Не плачь, мамочка! – Хельга пыталась успокоить маму.
– Пустите меня! Пустите! – я брыкался как мог, меня взяли под руки и вытолкали за дверь, после чего усадили в машину и доставили в отделение.
Явиться на призывной пункт для прохождения медкомиссии в назначенное время я не успел, поскольку был ещё в Берлине. Отчиму же сказал, что мне сначала надо сдать экзамены, но тот обвинил меня в том, что я пытаюсь уклоняться от призыва.
В отделении меня тщательно допросили и заставили подписать протокол, выбивали признания, после чего отправили в берлинское гестапо. Рихард сказал, что я журналист, неблагонадёжный элемент и сочувствую коммунистам и евреям.
В берлинском гестапо меня сперва поместили в общую камеру следственного изолятора, где было достаточно много народу. На следующий день за мной зашёл надзиратель.
– Краузе кто? Ты? – он указал на меня, – Пойдешь со мной.
Мы прошли по длинному, тёмному, узкому коридору, дверь открылась, и меня завели в кабинет. От резкого яркого света я зажмурил глаза, передо мной стоял офицер в чине майора, штурмбанфюрер «СС», худощавый, в очках. Для начала он добродушно улыбнулся и заговорил со мной приветливым тоном.
– Доброе утро!
«Какое оно к чёрту доброе», – подумал я про себя и молча поднял на него глаза.
– Садитесь, – мне придвинули стул. – Мы всего лишь хотим побеседовать с вами. Вы же неглупый молодой человек. Сколько иностранных языков вы знаете? Вы хорошо учились, мы наслышаны о вас. Вы хотели стать журналистом? Какие статьи вы хотели писать и о чем?
– О птичках, – ответил я безразличным, презрительным тоном.
– О птичках? Забавно! – усмехнулся следователь. – Вы юный натуралист?
Также добродушно улыбаясь, он не спеша подошёл ко мне, повернулся спиной и, неожиданно развернувшись, вдруг резко ударил меня по лицу со всего маху. Больше я ничего не помнил, очевидно упал со стула и ударился головой. Очнулся от того, что мне в лицо плескали водой. Меня подняли с пола и усадили на стул. Из носа текла кровь, и чтобы её остановить, мне дали какой-то платок.
– Вы что, думаете, мы будем шутить? Вчера вы напали на своего отца, доблестного офицера «СС». Вы коммунист? Отвечайте!
– Я студент, у меня скоро последние экзамены…
– Для вас этот день может стать последним. Вы отказываетесь выполнять свой долг перед Отечеством?! Вам должно быть стыдно. В то время как страна воюет, вы прохлаждаетесь дома. У нас обязательная воинская повинность для юношей, достигших 20 лет. Вы не хотите служить великой Германии? Каждый порядочный гражданин счёл бы это за честь! У нас есть сведения, что вы по повестке не явились на призывной пункт и отказываетесь пройти медкомиссию.
– Я не отказывался! Меня не было дома, я был в Берлине и о повестке не знал!
– Вы врёте!
– Нет! Это правда!
– Что ж, вы ещё можете подумать над своим поведением. Уведите его! – он окликнул охранника и шепнул надзирателю: – Поддайте ему, только осторожно, сильно не надо, он ещё здоровым нужен, пока… Может, ещё одумается. Заодно проведите ему экскурсию и покажите, что мы делаем с коммунистами и евреями.
Поместив в одиночную камеру, меня слегка отпинали, а на следующий день доставили в одну из тюрем в центре Берлина. Там мне наглядно показали, где и как содержат всех неугодных и несогласных с действующим режимом. Пожилого мужчину лет пятидесяти, предположительно еврея, жестоко избили прямо у меня на глазах. Я с трудом мог это выдержать и пытался отвернуться.
– Смотри! Смотри! Ты видишь, что с тобой будет? Видишь?! Смотри! Запомни!
Меня завели в соседнюю камеру, снова как следует отпинали ногами, закрыли и ушли. На следующий день я был доставлен к тому же следователю.
– Ну что, вы хорошо подумали? У вас было время. Сознавайтесь, вы коммунист?
– Нет.
– Пойдёте в вермахт?
– А если я не соглашусь?
– Вас расстреляют за неподчинение властям или отправят концлагерь за трусость и большевистскую пропаганду, сочувствие коммунистам и евреям.
– Что за чушь?
– Вы видели, что мы делаем с евреями и коммунистами? Вас ждёт та же участь! Возможно, вашу мать тоже… Вы думаете, мы не знаем, что у вас по бабушке и матери русские корни? Ваш дед поляк, и вы имеете родственников в Советском Союзе. Ваша тётя живёт в Одессе, её муж – офицер Красной Армии! Вы будете это отрицать?! Вы хотите, чтобы мы привели сюда вашу мать? Благодарите вашего отчима, что он оказался к вам добр и любит вас, как родного сына, хотя мы обычно не церемонимся. Мы решили дать вам шанс, за что вы должны быть нам благодарны. Учтите, что в случае вашего отказа вас расстреляют на глазах у вашей матери. Мы также знаем, что у вас есть дочь, и то, где она находится.
– Хорошо, я согласен.
– Кто бы сомневался, не таких обламывали.
– Только разрешите мне сдать экзамены! Я вас очень прошу!
– Хорошо. Как только сдадите экзамены, вы незамедлительно должны явиться на призывной пункт по любому месту вашего проживания и пройти медкомиссию до 1-го октября. Возможно, нам скоро будет нужно ваше знание русского. Вы хорошо знаете русский язык?
– Да.
– Вот и отлично! Думаю, мы нашли общий язык. Вы можете быть свободны, вас отпустят домой.
Домой я вернулся к Инге. Но в каком виде? Открыв дверь она едва меня узнала. Я не был похож на себя! Весь побитый, измотанный и уставший, едва державшийся на ногах. Одежда была вся испачкана и помята. Инга, ахнула и всплеснула руками.
– Иоганн! Что случилось? Ты где был?
Я снял обувь, молча прошёл на кухню, сел за стол обхватив голову руками.
– Объясни мне что происходит? – Инга продолжала допытываться, – Почему ты в таком виде?
– Не спрашивай, не сейчас… Потом расскажу…
– Разденься… – она сняла с меня грязную одежду, окружила заботой и вниманием. – Бог мой! Кто тебя так? Бедный… – погладила по голове, поцеловала в губы. – Иди в ванную…
После того как я помылся, она обработала мне раны, накрыла на стол.
– Есть будешь? – я послушно кивнул.
Но съесть много я не смог, кусок застревал в горле. Меня мутило, совсем не было аппетита – болело всё тело, мне было не двинуть ни рукой ни ногой. Мысли путались, голова была в каком-то тумане, клонило в сон. Не доев до конца, я ушёл в комнату и упал на кровать. Сам не помню как отключился. Меня не мог потревожить, ни разговор, ни звон посуды, ни плачь ребёнка – ничего! Я упал словно замертво и проспал не меньше пяти часов.
Глава 13
После того как меня освободили, я ещё какое-то время восстанавливался, после избиения на теле остались синяки и ссадины. Слава богу, что очень сильно меня не покалечили, очевидно не хотели основательно подорвать моё здоровье, поскольку пойти на службу я тогда бы не смог. Спустя какое-то время, после настойчивых расспросов, я всё таки признался Инге в том, где я был, и то рассказал далеко не всё, а лишь часть, чтобы её не шокировать. Не рассказал я о ссоре с отчимом во всех её подробностях и о том, каким издевательствам подвергали меня в гестапо, обо всём, что мне пришлось пережить за всё это время. Я замкнулся в себе, прятал всю боль внутри, хотя хотелось выплеснуть всё это наружу, но я не мог! Кому рассказать? Инга и так впечатлительная, да ещё и на руках с маленьким ребёнком. Конечно она меня понимала, жалела, сочувствовала, но как вести себя со мной не знала.
Инга чувствовала, что муж от неё что-то скрывает, недоговаривает и от этого становилось ещё тревожнее – всё это вселяло в ней страх, неуверенность и ощущение потери почвы под ногами. Иоганн уже не был прежним, в нём что-то сломалось, произошёл внутренний слом – замкнутость, уединение, потухший взгляд. Сама Инга не в силах была поддержать мужа полностью, она разрывалась между ним и маленькой дочкой, нервная и встревоженная. Их отношения постепенно охлаждались, между ними росла та самая стена отчуждения и непонимания.
Сдачу экзамена я пропустил, мне отдельно пришлось договариваться с преподавателями, упрашивать, пересдавать его во внеурочное время, писать курсовую работу. Но надо мной всё же сжалились, после нескольких попыток пересдачи по предметам, я наконец получил свой диплом, без особых торжеств, без особой радости. Чего мне это стоило! Отчим едва не лишил меня диплома, четыре года упорного труда едва не пошли насмарку. После сдачи экзамена мне надлежало явиться на призывной пункт. Как оказалось потом, не сразу узнал, мама скрывала повестки, которые приходили по месту официальной моей регистрации, которых было как минимум две и ничего не говорила об этом.
На призывном пункте собралось немало молодых ребят, таких же, как я, заходили по очереди, небольшой группой по 3—5 человек.
– Ваши документы? – спросил офицер. – Имя? Фамилия?
– Краузе Иоганн Вильгельм.
– Дата рождения?
– 28 мая, 1920…
– Проходите, раздевайтесь за ширмой. Трусы тоже снимайте, – сказал врач.
Меня осмотрели с ног до головы, измерили рост, он составлял 172 см, вес – 63 кг.
– Наследственные заболевания есть? Травмы были?
– Нет.
– Чем в детстве болели? Корь, краснуха, ветрянка?
– Нет, ничем не болел. Простуда была.
– Гепатит?
– Нет.
– Сахарный диабет?
– Нет.
Направили к неврологу, окулисту, проверили зрение – единица на оба глаза. В конце измерили давление и пульс – всё в норме.
Врач заполнил журнал и мою медицинскую карту.
– Здоров! Годен к службе. Одевайтесь, подходите к майору…
– Вам присылали повестку, почему не пришли раньше? Уклонялись от призыва на военную службу?
– Я студент, я учился, сдавал экзамены.
– Где учились?
– В Берлинском университете.
– По какой специальности?
– Факультет журналистики и иностранных языков, международных отношений.
– Какими иностранными языками владеете?
– Польский, русский, английский немного.
– Семья есть? Жена, дети?
– Есть жена и есть ребёнок – дочь.
– Хорошо. Где желаете служить? В каких войсках?
– Не знаю.
– Пока в учебную часть, в пехоту, там определим…
Узнав, что меня забирают в армию, Инга не особо обрадовалась, просто вздохнула и приняла как факт, тем более, что выбора у меня не было. Я конечно переживал, что приходится её оставлять с ребёнком одну, но у неё есть родители, и если будет уж совсем тяжко не бросят, двери их дома всегда открыты.
Первого октября, как и положено, я явился на призывной пункт вместе с вещами. Много брать нам не полагалось, только предметы ухода и личной гигиены, остальное нам всё должны были выдать, вплоть до нижнего белья. В учебной части с общей боевой и строевой подготовкой я провёл 4 месяца, позже меня определили в разведшколу под Цоссеном, где готовили армейскую дивизионную и полковую разведку, унтер-офицеров, младший командный состав. Службу в разведке я сам не выбирал, просто получил назначение сверху, хотя ни ростом, ни особыми физическими данными не отличался. Возможно сыграли роль знание языков, интеллект и умение быть не особо заметным.
В разведшколе я провёл ещё четыре месяца. Я даже представить себе не мог, куда я попал! Жили мы в деревянных казармах, в спартанских условиях. Нас гоняли, как скот, сплошная муштра и жёсткая дисциплина. Всё время учёба и занятия по строевой и боевой, физической подготовке, рукопашному бою, ориентации на местности, маскировке и прочее… Изнурительные марш-броски по 10 км. Последний месяц – основы командования и обязанности младшего офицера. Весь устав надо знать наизусть! Ни минуты свободного времени! Личное время – всего один час, за час до отбоя. Подъём в шесть часов, перекличка, и так каждый день!
Мой первый прыжок с парашютом запомнился особенно. Мы взлетели, самолёт набрал высоту, прозвучал сигнал, двери открылись и инструктор дал команду к прыжку. Нас было 15 или 16 человек, мы шли друг за другом и задерживать других было нельзя. Один из курсантов замешкался и встал у дверного проёма.
– Быстрее… – бурнул инструктор, – ты задерживаешь остальных.
– Нет…
Без лишних слов инструктор просто вытолкнул его и не стал церемониться.
– Кого ещё подтолкнуть?
Больше вопросов не возникало, но двух человек пришлось ещё выталкивать. Меня уговаривать не пришлось, оторопев в самый первый момент и замешкавшись на пару секунд я шагнул в небо… Первое впечатление было непередоваемым, состояние свободного падения и огромный выброс адреналина. Я дёрнул за кольцо, парашют раскрылся, меня подбросило вверх. Пока летел я чувствовал упругое сопротивление воздуха и шум ветра в ушах. Приземлился на широкой поляне и даже испытал некоторую гордость и удовольствие преодолев себя и победив свои страхи.
В разведшколе я узнал, что началась война с Советским Союзом. Нас построили на плацу в 7.30 утра, и офицер зачитал объявление:
– Сегодня, ровно в четыре часа утра, наши войска вторглись на территорию СССР и подвергли его массированной атаке и бомбардировке. Это будет молниеносная война, которая закончится нашей победой. Дни Красной Армии сочтены! Мы очистим мир от этой большевистской заразы! Хайль Гитлер!
– Зиг хайль! Зиг хайль! Зиг хайль! – доносилось в ответ громогласно и чётко, отдаваясь гулким эхом, так что закладывало в ушах, перебивая солдатские лужёные глотки. Мне пришлось орать вместе со всеми.
Не сказать, что данное известие меня обрадовало. Хоть мне и внушали ненависть к большевикам, забивая мозги геббельсовской пропагандой, но воевать мне не очень хотелось. Я прекрасно понимал, что Советский Союз – это огромная страна с огромными ресурсами, и не факт, что эту войну мы выиграем. Однако нас убеждали, что эта война непременно закончится победой Германии уже через 3—4 месяца, и многие мои товарищи в это верили! Эта иллюзия подкреплялась ещё и тем, что слишком быстро пала Европа, не оказав почти никакого сопротивления.
О том, что началась война с Советским Союзом, Мария также узнала по радио, что произвело на неё не менее тягостное и горестное впечатление, чем вторжение в Польшу, она буквально застыла молча, не в силах сдвинуться с места. Чуть запоздав, на некоторые мгновения, пропустив самое начало, на кухню вошла Хельга, которая собралась завтракать. Хельга выслушала объявление по радио также тихо и молча. Отчима в тот момент дома не было.
– Мама… ты слышала? Что это?
– Это война… – она обняла дочь и обе заплакали, дав волю слезам.
– Мама… мам… не плач, слышишь? Я тоже не буду, ладно? Мы же сильные? Мы всё выдержим?
Где-то в Союзе… Солнечный выходной день, выпускные балы, вчерашние школьники… В то злосчастное воскресение, родственники Иоганна в Союзе были дома, никому не надо было идти на работу. Первой с утра вставала Татьяна, готовила завтрак для всей семьи. Внезапно из приёмника раздался голос: «Внимание, говорит Москва»! Ровно в 12 часов дня, слушайте важное правительственное сообщение». Татьяна, застыла в недоумении: «Что случилось?» Через некоторое время на кухню зашёл муж, Александр, дети ещё валялись в постели, хотя и проснулись.
– Саша…
– А?
– Сегодня в 12 дня по радио передадут какое-то важное правительственное сообщение. К чему это?
– Не знаю, послушаем.
– Мам, завтрак готов? – послышался голос Галины.
– Да, давайте идите…
Галина хотела уходить из дома, но услышав новость про что-то важное, решила задержаться.
К 12 часам вся семья уже собралась у радиоприёмника. Снова послышался голос: «Внимание! Говорит Москва! Передаём важное правительственное сообщение. Сегодня, в 4 часа утра…». И как гром, среди ясного неба, вдруг обрушилась страшная весть. Тишина, ледяное молчание, казалось ещё больше усиливали звук, а в воздухе витало огромное напряжение – даже он, вдруг стал внезапно тяжёлым и металлическим… Когда сообщение закончилось, ещё с минуту никто не решался произнести ни слова.
– Это что? Война? – растерянно спросила Галя.
Отец опустил голову, лицо его было серьёзным, задумчивым и суровым.
– Война… – повторила Татьяна.
Тут в разговор вмешался Сергей:
– Нет, они же обещали не нападать. Подписан же пакт о ненападении! – в его голосе слышалось возмущение с нотой непонимания.
– Обещали, – произнёс наконец Александр – верить им…
– Вот сволочи! Гады! – сказал Серёжа сквозь зубы, еле сдерживая эмоции, а внутри всё кипело. В этот день он собирался погулять со своей девушкой, сходить с ней в парк, в кино, но всё настроение было испорчено. Какое кино? Кино уже началось… страшное…
Александр Алфёров окончил Московскую Академию НКВД, и после её окончания получил направление в Курск, там семье дали квартиру. Татьяна, его жена, была врачом, хирургом.
После окончания обучения в разведшколе нам дали небольшое увольнение сроком на неделю, чтобы мы могли ещё раз съездить домой и попрощаться со своими родными и близкими. Мама открыла дверь, совершенно не ожидая меня увидеть, и радости её не было предела, она крепко меня обняла.