Мир гигантских мужчин

ГЛАВА 3. СЛОВАРНЫЙ ЗАПАС ВЫЖИВАНИЯ

Утром я проснулась на краю кровати.

Нет, неправильно.

Я проснулась на обрыве.

Кровать была такой высокой, что пол находился где-то внизу, как отдельная жизненная цель. Я села, свесила ноги и поняла, что до пола не достаю сантиметров сорок. Очень унизительное начало дня для взрослой женщины, которая умеет ставить катетер в движущейся машине.

Пять секунд я смотрела вниз.

Потом вспомнила всё.

Водопад. Лес. Кейрон. Борас. Форт. Две луны. Руки, которые светились ночью.

– Прекрасно. Значит, всё-таки не приснилось.

Сползание с кровати заняло больше достоинства, чем я была готова потратить. Сначала я попыталась лечь на живот и спустить ноги. Потом поняла, что выгляжу как кот, который передумал прыгать со шкафа. В итоге просто соскользнула вниз, шлёпнулась босыми ногами на холодный каменный пол и постояла, наслаждаясь победой.

Маленькой.

Но моей.

На стуле лежала моя одежда. Высушенная. Аккуратно сложенная. Футболка, шорты, бельё, носки. Рядом – местная рубаха и пояс. Я посмотрела на свои шорты. Потом на дверь. Потом опять на шорты.

В мире, где мужчины выше меня почти в два раза, туристические шорты внезапно показались слишком смелым заявлением.

Я надела местную рубаху поверх своей футболки и перетянула поясом. Получилось странно, но прилично. Волосы собрала в хвост пальцами – расчёски не было. В тазу на столике обнаружилась вода. Таз был как небольшой бассейн. Я умылась и постаралась не думать о том, что полотенце размером с простыню.

За дверью стоял Борас.

Он улыбнулся так, будто караулил меня с рассвета и был счастлив, что я всё-таки выжила.

– Лина! – сказал он.

– Борас, – отозвалась я. – Доброе утро и тебе.

Он показал на коридор.

– Еда?

Слово было не русским, но смысл я уловила по жесту: ладонь ко рту, вопросительный взгляд.

– Вот это слово я понимаю. Веди.

Мы пошли в столовую.

Коридоры форта были широкими, каменными и прохладными. Везде пахло дымом, железом и хлебом. По пути нам попадались солдаты. Они здоровались с Борасом, косились на меня, быстро отводили глаза. Один совсем молодой парень так засмотрелся, что врезался плечом в дверной косяк.

Борас заржал.

Парень покраснел.

Я сделала вид, что ничего не заметила. Великодушие – полезное качество для человека в чужом мире.

В столовой шумели мужчины.

Много мужчин.

Огромных.

За длинными столами они ели из мисок, которые в моём мире использовали бы для салата на семейный праздник. Хлеб лежал ломтями размером с ладонь. Кувшины с водой были тяжелее, чем мой рюкзак.

Когда мы вошли, разговоры стихли.

– Опять. – Я оглядела притихшую столовую. – Может, повесить табличку: «Да, настоящая. Нет, руками не трогать».

Борас, конечно, понял только «нет» и радостно повторил:

– Ньет.

Я села на лавку.

Вернее, попыталась.

Лавка была высотой почти до середины бедра. Я взобралась, села – и ноги повисли в воздухе. Очень солидно. Особенно если учитывать, что за соседним столом кто-то подавился смешком.

Борас посмотрел на мои ноги.

Потом молча снял с плеча свою котомку, положил её мне под ступни и подвинул ближе миску поменьше. Не сказал ничего и не сделал из этого представление. Решил проблему и вернулся к своей миске.

И почему-то именно это едва не добило меня.

Не водопад. Не великаны. Не светящиеся руки.

Котомка под ногами.

Я сглотнула и уставилась в миску.

Там была каша. С кусками мяса. Или чего-то мясного. Пахло хорошо.

– Спасибо, – сказала я тише, чем собиралась.

Борас постучал себя кулаком по груди и назвал слово.

Я повторила.

Он закивал.

Наверное, это и было «спасибо».

Я съела немного. Порция всё равно была такой, что я могла бы питаться ею два дня. Кто-то поставил рядом кружку с чем-то горячим. Травяной напиток. Горький, но согревающий.

Кейрон появился, когда я пыталась понять, как культурно не доесть половину миски и никого не обидеть.

Он вошёл без шума, но столовая стала тише. Она не замолчала, но воздух будто собрался плотнее. Мужчины сидели ровнее, разговоры стали ниже. Кейрон взял еду, сел отдельно у края стола и ни разу не посмотрел в мою сторону.

Совсем ни разу.

И это раздражало.

Что само по себе было глупо. Я должна радоваться, что огромный подозрительный командир не сверлит меня глазами. Но нет, мне почему-то хотелось понять, заметил ли он, что я не рухнула с лавки и держусь вполне достойно.

Я взрослая женщина.

Очень взрослая.

Почти не хочу одобрения от великана.

После завтрака Борас устроил мне урок языка прямо во дворе.

Он был потрясающе серьёзен.

Поставил передо мной кружку.

– Вар, – сказал Борас и ткнул пальцем в кружку.

– Вар, – повторила я.

Показал на воду в кружке.

– Эл.

– Эл.

Показал на хлеб.

– Дар.

– Дар.

– Ньет. – Борас поморщился и покачал головой.

– Что «нет»? Я же ровно так и сказала.

Он ткнул в хлеб.

– Дар-р, – повторил он, нажимая на последний звук.

– Дарр. Так?

Он одобрительно кивнул.

Так я выучила первые слова на языке Лорны: вода, хлеб, да, нет, больно, осторожно, иди, стой и «я не понимаю». Последнее мне понравилось больше всего. Универсальная фраза. Можно сказать почти в любой ситуации и быть абсолютно честной.

К нам постепенно подтянулись солдаты.

Один принёс яблоко – нормальное, не фиолетовую картошку с амбициями. Второй показал на меч и сказал слово. Третий зачем-то попытался научить меня ругательству, но Борас ударил его локтем в бок и сказал что-то резкое. Солдат заулыбался, виновато поднял руки.

– Что, при маленькой нельзя ругаться?

Они, конечно, не поняли.

И хорошо.

Слово «посланница» я тогда ещё не знала. Но уже чувствовала: они ищут для меня название. Маленькая. Чужая. Из водопада. С руками, которые вчера светились, если мне, конечно, не показалось.

Кейрон проходил мимо несколько раз.

Ни разу не подошёл.

Но на третий раз я заметила, что он замедлился, когда Борас учил меня слову «больно». Я повторила неправильно, получилось что-то вроде «я проклинаю твою козу», потому что все вокруг дружно захохотали.

Кейрон остановился.

Посмотрел на Бораса.

Борас тут же стал невинен, как святой на иконе.

– Ну? Что я сказала?

Солдаты смеялись ещё минуту.

Кейрон ушёл.

Но мне показалось, что теперь он точно улыбнулся.

Совсем чуть-чуть.

Может, у меня травма головы.

Ближе к полудню во дворе начался хаос.

Сначала я услышала ржание. Громкое. Злое. Потом крик. Потом из конюшни вылетел конь.

Нет.

Снова неправильно.

Из конюшни вылетел дом с копытами.

Огромный чёрный жеребец метался по двору, вскидывал голову, рвал повод, который болтался у него на шее, и бил копытами так, что камни звенели. Солдаты бросились в стороны. Кто-то попытался зайти сбоку, но жеребец мотнул головой, и мужчина отскочил, едва не потеряв равновесие.

– Огненный! – крикнул кто-то.

Лошадь была не огненная, а чёрная, но спорить с местными кличками у меня не было времени.

Я видела панику.

В любой скорой, в любом приёмном покое, на любой аварии паника выглядит одинаково. У неё разные лица, разные языки, разные размеры тела, но суть одна: существо не понимает, где боль, где опасность, кому верить и куда бежать.

Жеребец не был злым.

Он боялся.

И это я поняла раньше, чем успела испугаться.

– Лина! – Борас схватил меня за локоть, когда я шагнула вперёд.

– Борас, отпусти.

Он не понял слов, но понял тон. Не отпустил.

Я посмотрела ему в глаза.

– Больно. – Я показала на жеребца, потом снова на Бораса. – Ему. Больно.

Борас растерялся.

Я вывернулась и пошла в центр двора.

Кто-то крикнул. Кейрон, кажется. Его голос я уже узнавала даже среди чужих. Низкий, резкий, как удар по дереву.

Я не остановилась.

– Тихо. Тихо, хороший. – Я остановилась в нескольких шагах. – Ты огромный, я нервная. Давай сегодня без убийств, ладно?

Жеребец вскинул голову.

Его морда казалась почти такой же большой, как мой торс. Чёрные глаза блестели, ноздри раздувались, изо рта летела пена. Он сделал шаг ко мне. Солдаты замерли.

– На меня смотри. Вот так. Не на них. На меня. – Я сглотнула. – Я маленькая, но не страшная. По крайней мере, сейчас.

Он фыркнул.

Горячий воздух ударил мне в лицо.

Я подняла ладонь.

Медленно.

Не к морде сразу. Чуть в сторону. Чтобы он сам решил.

Внутри стало тепло.

Я почувствовала это раньше, чем увидела свет. Сначала будто кто-то налил в ладонь горячей воды. Потом под кожей мелькнул розоватый отблеск.

Жеребец замер.

Его ноздри дрогнули. Он вытянул шею и коснулся моей ладони губами. Осторожно. Почти невесомо для такого огромного существа.

– Вот. Вот так. Ничего. Видишь?

Тепло из ладони потянулось к нему. Я не знала, что делаю. Просто думала: где болит? И вдруг увидела – не глазами, а как-то иначе – тонкий порез под ремнём, натёртую кожу, колючий страх, застрявший в груди животного.

Я провела пальцами по его морде.

Свет вспыхнул и тут же погас.

Жеребец опустил голову.

Во дворе стало тихо.

Очень.

Так тихо, что я услышала, как где-то капает вода из ведра.

Потом рядом оказался Кейрон.

Не знаю, как он подошёл так быстро. Ещё секунду назад его не было, а теперь он стоял на расстоянии вытянутой руки, смотрел на жеребца, потом на меня, потом на мою ладонь.

Я тоже посмотрела.

Ладонь больше не светилась.

– Сейчас всё объясню, – сказала я.

Нет. Не могла.

Кейрон медленно протянул руку и забрал повод у жеребца. Конь не сопротивлялся. Только прижался мордой к моему плечу так, что я чуть не потеряла равновесие.

Солдаты заговорили разом.

Борас выдохнул что-то длинное и, кажется, очень эмоциональное.

Кейрон молчал.

Но смотрел на меня уже не как на странную находку у водопада.

Хуже.

Как на загадку, которую придётся решать.

А я терпеть не могла быть задачей для чужих мужчин.

ИНТЕРЛЮДИЯ. КЕЙРОН

Я написал слово «существо» и остановился.

Чернила легли неровно. Перо цеплялось за бумагу. За стеной смеялся Борас. Его смех я узнаю сквозь камень, дождь и три закрытые двери. Слишком громкий. Слишком живой для форта, где обычно не смеются так свободно.

Я перечитал первую строку донесения.

«У водопада Аурис найдено неизвестное существо малого роста…»

Нет.

Я зачеркнул последнее слово.

Не существо.

Женщина.

Я понял это сразу, хотя разум сопротивлялся. Слишком маленькая, слишком тонкая, в странной одежде, с лицом, которое у нас приняли бы за лицо подростка, если бы не глаза. Взрослые. Усталые. Смешливые даже в страхе. И злые, когда её пытались поднять, как ребёнка.

Я написал заново.

«У водопада Аурис найдена женщина. Называет себя Лина. Языка Лорны не знает. Не говорит ни на одном из известных пограничных наречий. Одежда чужая. Предметы при ней неизвестного назначения».

Маленькую чёрную коробку она держала так, будто там сердце.

Телефон. Так назвала. Бессмысленное слово.

Я отложил перо.

На столе лежал набросок, сделанный днём. Я собирался уточнить изгиб тропы от Ауриса до форта. Вместо этого рука вывела маленькую фигуру перед Огненным: узкое плечо, поднятая ладонь, конь, который должен был сбить её грудью и растоптать, а вместо этого склонил голову.

Свет на её руках видел не только я.

Все видели.

Розовый. Слабый. Настоящий.

Целительский.

Я провёл большим пальцем по краю бумаги. Если слух уйдёт выше, Тайгар заберёт её сразу. Не спросит, откуда она, хочет ли остаться, понимает ли хоть слово. Войне нужны целители. Война всегда берёт то, что ей нужно.

Я знал это лучше многих.

На полке стояла кружка с отколотым краем. Её давно пора было выбросить. Рела бы выбросила. Сказала бы: «Кейрон, у тебя целый форт мужчин, а кружку заменить некому?»

Я не выбросил.

Почему-то сейчас смотрел именно на неё.

Я снова взял перо.

«Угрозы не проявила. Нуждается в наблюдении. Сообщение в ставку будет отправлено после уточнения обстоятельств».

Поставил точку.

Сообщить нужно было немедленно.

Я это знал. Сложил донесение. Печать не поставил. Успею.

ГЛАВА 4. ЗНАХАРКА ИЗ ДЕРЕВНИ КОРА

Палец у солдата стоит под таким углом, что я сначала решаю: нет, это мне кажется.

Потом он шевелит рукой, матерится на своём огромном языке, и средний палец правой руки предательски уходит ещё чуть вбок. Звук получается мерзкий. Даже без перевода понятно: сломано.

Я сижу на краю бочки, потому что другого места для меня во дворе не нашлось. Бочка пустая, пахнет кислым яблочным сидром и старой древесиной. С утра Борас притащил её к стене казармы, хлопнул ладонью по крышке и сказал с важным видом:

– Лина. Сюда. Сидеть.

Я сказала:

– Спасибо.

Он сияет от гордости.

За первую неделю бочка превратилась в наблюдательный пункт. Утренние тренировки идут почти каждый день: мужчины в кожаных нагрудниках таскают брёвна, рубят воздух тренировочными мечами, бегают через двор так, что земля под их сапогами отдаёт мне в колени. Я уже не шарахаюсь от каждого шага. Прогресс.

Сегодня один из молодых солдат, высокий даже по местным меркам, резче, чем нужно, подставил руку под удар деревянного меча. Второй не успел остановиться. Палец хрустнул. Солдат выругался, наставник гаркнул, Борас присвистнул.

А я уже слезаю с бочки.

Не думаю. Тело само делает то, что делало сотни раз: подойти, оценить, не дать человеку разнести травму ещё сильнее своим геройством.

– Лина! – Борас ловит меня за локоть, но не крепко. Он уже знает, что если схватить меня резче, чем нужно, я становлюсь злее, чем выгляжу.

– Больно, – говорю я на лорнском и показываю на руку солдата.

– Очень, – охотно подтверждает Борас. – Плохо.

– Вижу.

Эту фразу я говорю по-русски. Борас всё равно кивает.

Солдат нависает надо мной, сам того не замечая. Его зовут, кажется, Эйран. Или Айрен. У них половина имён звучит так, будто кто-то бросает камешки в ручей. Он пытается спрятать руку за спину.

Я поднимаю брови.

– Руку.

Слово я знаю. Борас учил. Заодно учил «нога», «голова», «кровь», «есть» и «не трогай». Последнее оказалось самым полезным.

Эйран смотрит на Бораса.

Борас разводит руками:

– Руку.

Солдат протягивает ладонь.

Она огромная. Даже после недели в форте я иногда забываю масштаб, а потом замечаю чужую кисть размером почти с мою голову. Кожа грубая, на костяшках старые трещины, ногти коротко обрезаны. На указательном пальце засохла чёрная краска. Я задерживаю на ней взгляд и только потом одёргиваю себя: передо мной всё-таки перелом.

Соберись, Соколова.

Я осторожно беру его палец двумя руками. По привычке говорю:

– Не дёргайся. Сейчас посмотрю.

Он не понимает, но, кажется, догадывается по тону.

Палец горячий, отёк появляется быстро. Закрытый перелом, скорее всего. Смещение есть. Плохо, но не смертельно. Если получится вправить, потом нужно зафиксировать и приложить холод. Здесь нет рентгена, нет нормального обезболивания, нет стерильных бинтов, и вообще я в мире, где лошади выше маршрутки.

Тепло приходит неожиданно.

Не слабое, как ночью в ладонях. Не странное покалывание, как с Огненным. Оно поднимается изнутри, будто кто-то налил мне под кожу подогретый мёд. Я задерживаю дыхание.

– Да ладно…

Свет просачивается между моими пальцами.

Розовый. Тонкий. Сначала кажется, что это отсвет утреннего солнца на коже, но солнце за моей спиной, и все вокруг замирают разом.

Эйран перестаёт ругаться.

Борас рядом говорит что-то короткое и совсем не весёлое.

А я вижу перелом.

Не глазами. Глазами я вижу палец, грязь под ногтем, шершавую кожу, собственные руки, которые выглядят рядом с его рукой почти кукольными. А внутри – другое. Белая тонкая линия разрыва. Отёк вокруг. Боль как тёмная вода, налитая под кожу.

Я думаю: срастись.

Подозрительно просто. Глупо. По-детски.

Но свет становится ярче.

Эйран вскрикивает. Я отпускаю его руку, испугавшись, что сделала хуже. Он отступает на шаг, смотрит на палец, шевелит им.

Палец ровный.

Отёк спадает прямо на глазах. Кожа остаётся красной, но сустав двигается свободно. Солдат открывает рот. Закрывает. Снова открывает.

Потом медленно опускается на одно колено.

– Эй, не надо. Встань.

Он не понимает. Или понимает, но не слушает.

Во дворе становится так тихо, что я слышу, как где-то за кузницей капает вода из ведра. Кап. Кап. Кап.

Кейрон появляется у дверей казармы.

Я не видела, как он подошёл. Вот это особенно неприятно: человека почти трёх метров ростом нельзя не заметить, а я умудряюсь. Он смотрит сначала на Эйрана, потом на его руку, потом на меня.

На моих ладонях ещё дрожит розовое свечение.

Я прячу руки за спину. Очень разумно, Ангелина. Если спрятать руки, магия, конечно, перестанет существовать.

Кейрон произносит одну фразу. Короткую. Тяжёлую.

Солдаты начинают расходиться. Не бегут, не суетятся – просто вспоминают, что у каждого есть дело. Эйран встаёт и всё ещё смотрит на меня с таким потрясением, будто я не палец ему вылечила, а вернула руку.

Всего лишь палец.

Я тоже иногда вру себе для удобства.

Борас подходит ближе.

– Лина. – Борас кивает на Кейрона. – С ним. Идти.

– Куда?

Он показывает в сторону ворот, потом делает руками жест, будто завязывает платок на голове, потом изображает старую женщину с палкой. Получается оскорбительно для всех старых женщин сразу.

– К женщине?

– Мирра. Хорошая. Злая. – Он думает и добавляет с уважением: – Очень.

Кейрон уже идёт к конюшне.

Я смотрю ему вслед и впервые за утро чувствую не страх, а злость. Удобно у них тут: один огромный мужчина решил, что мне надо к злой женщине, и всё, вопрос закрыт.

Я окликаю:

– Кейрон!

Он останавливается.

Двор снова делает вид, что не слушает.

Я подбираю слова. Лорнский пока похож на лестницу с разной высотой ступеней: на каждой можно споткнуться.

– Я хочу знать. – Я показываю на ворота. – Куда? Зачем?

Он поворачивается полностью.

Когда такой мужчина поворачивается к тебе полностью, мир на секунду становится меньше. Не из-за красоты. Хотя да, из-за неё тоже, и это раздражает. Тело понимает масштаб раньше головы.

Кейрон говорит медленно:

– Мирра знает про дар.

– Про мой?

Он смотрит на мои руки.

– Твой.

Слово «твой» я знаю. И отчего-то оно ложится между нами слишком лично.

В конюшне мне показывают лошадь, и я понимаю, что до этого была оптимисткой.

Это не Огненный. Эту кобылу зовут, кажется, Лайра. Она спокойнее, светлее, ниже. По местным меркам, вероятно, почти табуретка. По моим – стихийное бедствие с ресницами.

Я стою рядом с её боком и смотрю на седло где-то в районе второго этажа.

– Нет.

Борас, который пришёл проводить нас и, видимо, посмотреть на бесплатное представление, тут же оживляется:

– Нет! – радостно подхватывает Борас.

– Даже не радуйся, – говорю я по-русски.

Кейрон что-то приказывает конюху. Тот кивает, приносит маленькую скамью. Скамья всё равно высоковата для меня, но я хотя бы могу забраться на неё без верёвки и завещания.

План рушится через полминуты.

Я ставлю ногу в стремя. Стремя рассчитано на сапог Кейрона. Моя ступня болтается в нём, как ложка в ведре. Кобыле надоедает ждать, она переступает. Я хватаюсь за седло, скамья шатается, Борас издаёт звук подавленного восторга.

Кейрон молча оказывается рядом.

– Я попробую сама.

Он явно не понимает фразу, но прекрасно понимает тон. Смотрит. Ждёт.

Я пробую ещё раз. Нога в стремени, рука на седле, рывок вверх. Ничего. Тело зависает где-то между землёй и унижением.

Борас кашляет.

– Только засмейся.

Кейрон произносит:

– Лина.

Я закрываю глаза.

– Ладно. Помоги.

Он поднимает меня так легко, что это почти обидно. Не рывком, не как мешок, не как ребёнка. Руки ложатся на талию, поднимают, ставят в седло. На мгновение его пальцы задерживаются поверх моего плаща. Или мне кажется.

Нет, не кажется.

Я сажусь, пытаюсь устроиться, но седло огромное, ноги не достают куда надо, и вся конструкция выглядит как издевательство.