Мир гигантских мужчин
Потом он нарисовал человека. Маленького. Очень маленького.
Я оскорбилась.
– Я не настолько маленькая.
Он посмотрел на рисунок. На меня. Медленно поднял бровь.
Ладно.
Настолько.
Я забрала у него уголь. Нарисовала круг. Подписать «Земля» было бессмысленно, но я все равно написала по-русски: Земля. Потом нарисовала еще круг рядом. Ткнула в первый, потом в себя. Во второй – в него. Потом нарисовала между кругами водопад.
Кейрон долго смотрел на рисунок.
Борас вытянул шею из-за плеча Кейрона и присвистнул.
Главный поднял на меня глаза.
Впервые в них было не только подозрение.
Еще что-то.
Не страх. Нет. Он не производил впечатление человека, который боится странных женщин в чужих плащах.
Но настороженность стала глубже.
Он произнес медленно:
– Аурис.
И показал на водопад.
– Аурис, – повторила я.
Потом показала на себя.
– Ангелина. Лина.
Он смотрел секунду.
– Лина, – сказал он.
У него получилось иначе, чем у Бораса. Ни мягкости, ни радости. Просто мое имя в его голосе стало почему-то тяжелее.
Мне не понравилось, что я это заметила.
Допрос продолжался долго. Мы рисовали, показывали руками, спорили жестами. Я поняла несколько вещей: водопад называется Аурис, форт – Ауриэль, Кейрон тут главный, Борас – его помощник или близко к тому, а верить мне никто пока не собирается. Они не грубили. Не угрожали. Но дверь оставалась открытой, а за ней стоял солдат.
На всякий случай.
Мало ли что сделает мокрая женщина метр шестьдесят.
К вечеру меня отвели в комнату.
Комната была маленькой по местным меркам. То есть примерно как нормальная спальня в моем мире, если не считать потолка, который уходил слишком высоко, и кровати, где могла бы разместиться вся наша бригада скорой.
Борас принес миску с едой. Миска была такой, что туда можно было посадить кота и сказать, что это ванна. Внутри лежала густая похлебка, кусок хлеба и что-то похожее на яблоко, только фиолетовое.
– Спасибо, – сказала я.
Он приложил ладонь к груди. Сказал слово, которое я не поняла.
– Борас, – позвал Кейрон из коридора.
Рыжий закатил глаза, словно его лишили лучшего развлечения дня, и ушел.
Кейрон остался на пороге.
Он не входил.
Просто стоял. Большой, темный на фоне коридорного света. Смотрел, как я стою посреди комнаты, завернутая в чужой плащ, рядом с миской похлебки и кроватью, куда надо забираться как на горку.
Я вдруг почувствовала усталость так резко, что даже злиться стало лень.
– Я хочу домой, – сказала я по-русски.
Он не понял слов.
Но лицо почему-то изменилось.
Совсем чуть-чуть.
Кейрон медленно кивнул. Потом произнес одно короткое слово на своем языке. Я не знала, что оно значит. Но по интонации оно было похоже на обещание человека, который не уверен, что сможет его выполнить.
Он ушел.
Я поела. Похлебка оказалась вкусной. Фиолетовое яблоко – не очень. Оно пахло мятой, а на вкус было как картошка с амбициями.
Потом я сняла мокрую одежду, натянула на себя сухую длинную рубаху, которую мне принесли. Рубаха доходила почти до пола. Я залезла на кровать, утонула в подушке и впервые за день осталась одна.
Вот тогда стало страшно по-настоящему.
Без великанов, без шуток, без необходимости держать лицо.
Мама не знает, где я.
Лена не знает.
Никто не знает.
Я уткнулась лицом в подушку, пахнущую травами, и сжала кулаки.
Не плакать.
Не сейчас.
На ладонях вдруг стало тепло.
Я открыла глаза.
Мои руки светились.
Слабо, розовато, будто под кожей зажгли маленькую лампу. Свет стекал к пальцам, дрожал, исчезал и снова проступал.
– Нет, – сказала я.
Свет мигнул.
– Я сказала нет.
Он погас.
Я лежала в огромной кровати, в чужом мире, с руками, которые только что светились, и думала о маме, которая сейчас, возможно, звонит мне снова и снова.
Телефон лежал на тумбе.
Мертвый.
Очень символично, но мне было не до символов.
ГЛАВА 3. СЛОВАРНЫЙ ЗАПАС ВЫЖИВАНИЯ
Утром я проснулась на краю кровати.
Нет, неправильно.
Я проснулась на обрыве.
Кровать была такой высокой, что пол находился где-то внизу, как отдельная жизненная цель. Я села, свесила ноги и поняла, что до пола не достаю сантиметров сорок. Очень унизительное начало дня для взрослой женщины, которая умеет ставить катетер в движущейся машине.
Пять секунд я смотрела вниз.
Потом вспомнила все.
Водопад. Лес. Кейрон. Борас. Форт. Две луны. Руки, которые светились ночью.
– Отлично, – сказала я. – Не приснилось.
Сползание с кровати заняло больше достоинства, чем я была готова потратить. Сначала я попыталась лечь на живот и спустить ноги. Потом поняла, что выгляжу как кот, который передумал прыгать со шкафа. В итоге просто соскользнула вниз, шлепнулась босыми ногами на холодный каменный пол и постояла, наслаждаясь победой.
Маленькой.
Но моей.
На стуле лежала моя одежда. Высушенная. Аккуратно сложенная. Футболка, шорты, белье, носки. Рядом – местная рубаха и пояс. Я посмотрела на свои шорты. Потом на дверь. Потом опять на шорты.
В мире, где мужчины выше меня почти в два раза, туристические шорты внезапно показались слишком смелым заявлением.
Я надела местную рубаху поверх своей футболки и перетянула поясом. Получилось странно, но прилично. Волосы собрала в хвост пальцами – расчески не было. В тазу на столике обнаружилась вода. Таз был как небольшой бассейн. Я умылась и постаралась не думать о том, что полотенце размером с простыню.
За дверью стоял Борас.
Он улыбнулся так, будто караулил меня с рассвета и был счастлив, что я все-таки выжила.
– Лина! – сказал он.
– Борас, – ответила я.
Он показал на коридор.
– Еда?
Слово было не русским, но смысл я уловила по жесту: ладонь ко рту, вопросительный взгляд.
– Еда, – согласилась я. – Ради еды я готова сотрудничать почти с кем угодно.
Мы пошли в столовую.
Коридоры форта были широкими, каменными и прохладными. Везде пахло дымом, железом и хлебом. По пути нам попадались солдаты. Они здоровались с Борасом, косились на меня, быстро отводили глаза. Один совсем молодой парень так засмотрелся, что врезался плечом в дверной косяк.
Борас заржал.
Парень покраснел.
Я сделала вид, что ничего не заметила. Великодушие – полезное качество для человека в чужом мире.
В столовой шумели мужчины.
Много мужчин.
Огромных.
За длинными столами они ели из мисок, которые в моем мире использовали бы для салата на семейный праздник. Хлеб лежал ломтями размером с ладонь. Кувшины с водой были тяжелее, чем мой рюкзак.
Когда мы вошли, разговоры стихли.
– Опять, – пробормотала я. – Может, табличку повесить: «Да, маленькая. Да, настоящая. Нет, трогать нельзя».
Борас, конечно, понял только «нет» и радостно повторил:
– Ньет.
Я села на лавку.
Вернее, попыталась.
Лавка была высотой почти до середины бедра. Я взобралась, села – и ноги повисли в воздухе. Очень солидно. Особенно если учитывать, что за соседним столом кто-то подавился смешком.
Борас посмотрел на мои ноги.
Потом молча снял с плеча свою котомку, положил ее мне под ступни и подвинул ближе миску поменьше. Не сказал ничего и не сделал из этого представление. Решил проблему и вернулся к своей миске.
И почему-то именно это едва не добило меня.
Не водопад. Не великаны. Не светящиеся руки.
Котомка под ногами.
Я сглотнула и уставилась в миску.
Там была каша. С кусками мяса. Или чего-то мясного. Пахло хорошо.
– Спасибо, – сказала я тише, чем собиралась.
Борас постучал себя кулаком по груди и назвал слово.
Я повторила.
Он закивал.
Наверное, это и было «спасибо».
Я съела немного. Порция все равно была такой, что я могла бы питаться ею два дня. Кто-то поставил рядом кружку с чем-то горячим. Травяной напиток. Горький, но согревающий.
Кейрон появился, когда я пыталась понять, как культурно не доесть половину миски и никого не обидеть.
Он вошел без шума, но столовая стала тише. Она не замолчала, но воздух будто собрался плотнее. Мужчины сидели ровнее, разговоры стали ниже. Кейрон взял еду, сел отдельно у края стола и ни разу не посмотрел в мою сторону.
Совсем ни разу.
И это раздражало.
Что само по себе было глупо. Я должна радоваться, что огромный подозрительный командир не сверлит меня глазами. Но нет, мне почему-то хотелось понять, заметил ли он, что я не рухнула с лавки и держусь вполне достойно.
Я взрослая женщина.
Очень взрослая.
Почти не хочу одобрения от великана.
После завтрака Борас устроил мне урок языка прямо во дворе.
Он был потрясающе серьезен.
Поставил передо мной кружку.
– Вар.
– Вар, – повторила я.
Показал на воду в кружке.
– Эл.
– Эл.
Показал на хлеб.
– Дар.
– Дар.
– Нет, – сказал Борас.
– Что нет?
Он ткнул в хлеб.
– Дарр.
– Дарр, – поправилась я.
Он одобрительно кивнул.
Так я выучила первые слова на языке Лорны: вода, хлеб, да, нет, больно, осторожно, иди, стой и «я не понимаю». Последнее мне понравилось больше всего. Универсальная фраза. Можно сказать почти в любой ситуации и быть абсолютно честной.
К нам постепенно подтянулись солдаты.
Один принес яблоко – нормальное, не фиолетовую картошку с амбициями. Второй показал на меч и сказал слово. Третий зачем-то попытался научить меня ругательству, но Борас ударил его локтем в бок и сказал что-то резкое. Солдат заулыбался, виновато поднял руки.
– Нельзя ругаться при маленькой посланнице? – спросила я.
Они, конечно, не поняли.
И хорошо.
Слово «посланница» я тогда еще не знала. Но уже чувствовала: они ищут для меня название. Маленькая. Чужая. Из водопада. С руками, которые вчера светились, если мне, конечно, не показалось.
Кейрон проходил мимо несколько раз.
Ни разу не подошел.
Но на третий раз я заметила, что он замедлился, когда Борас учил меня слову «больно». Я повторила неправильно, получилось что-то вроде «я проклинаю твою козу», потому что все вокруг дружно захохотали.
Кейрон остановился.
Посмотрел на Бораса.
Борас тут же стал невинен, как святой на иконе.
– Что? – спросила я по-русски. – Что я сказала?
Солдаты смеялись еще минуту.
Кейрон ушел.
Но мне показалось, что теперь он точно улыбнулся.
Совсем чуть-чуть.
Может, у меня травма головы.
Ближе к полудню во дворе начался хаос.
Сначала я услышала ржание. Громкое. Злое. Потом крик. Потом из конюшни вылетел конь.
Нет.
Снова неправильно.
Из конюшни вылетел дом с копытами.
Огромный черный жеребец метался по двору, вскидывал голову, рвал повод, который болтался у него на шее, и бил копытами так, что камни звенели. Солдаты бросились в стороны. Кто-то попытался зайти сбоку, но жеребец мотнул головой, и мужчина отскочил, едва не потеряв равновесие.
– Огненный! – крикнул кто-то.
Лошадь была не огненная, а черная, но спорить с местными кличками у меня не было времени.
Я видела панику.
В любой скорой, в любом приемном покое, на любой аварии паника выглядит одинаково. У нее разные лица, разные языки, разные размеры тела, но суть одна: существо не понимает, где боль, где опасность, кому верить и куда бежать.
Жеребец не был злым.
Он боялся.
И это я поняла раньше, чем успела испугаться.
– Лина! – Борас схватил меня за локоть, когда я шагнула вперед.
– Отпусти.
Он не понял слов, но понял тон. Не отпустил.
Я посмотрела ему в глаза.
– Больно, – сказала на лорнском. Потом показала на жеребца. – Больно.
Борас растерялся.
Я вывернулась и пошла в центр двора.
Кто-то крикнул. Кейрон, кажется. Его голос я уже узнавала даже среди чужих. Низкий, резкий, как удар по дереву.
Я не остановилась.
– Тихо, – сказала я жеребцу по-русски. – Тихо, хороший. Я знаю, ты большой, я маленькая, ситуация у нас с тобой сложная, но давай без убийств, ладно?
Жеребец вскинул голову.
Его морда казалась почти такой же большой, как мой торс. Черные глаза блестели, ноздри раздувались, изо рта летела пена. Он сделал шаг ко мне. Солдаты замерли.
– Вот так, – продолжала я тихо. – Смотри на меня. Не на них. На меня. Я не страшная. Ну, спорно, конечно, если спросить моего бывшего. Но ты не спрашивай.
Он фыркнул.
Горячий воздух ударил мне в лицо.
Я подняла ладонь.
Медленно.
Не к морде сразу. Чуть в сторону. Чтобы он сам решил.
Внутри стало тепло.
Я почувствовала это раньше, чем увидела свет. Сначала будто кто-то налил в ладонь горячей воды. Потом под кожей мелькнул розоватый отблеск.
Жеребец замер.
Его ноздри дрогнули. Он вытянул шею и коснулся моей ладони губами. Осторожно. Почти невесомо для такого огромного существа.
– Вот видишь, – прошептала я. – Ничего страшного.
Тепло из ладони потянулось к нему. Я не знала, что делаю. Просто думала: где болит? И вдруг увидела – не глазами, а как-то иначе – тонкий порез под ремнем, натертую кожу, колючий страх, застрявший в груди животного.
Я провела пальцами по его морде.
Свет вспыхнул и тут же погас.
Жеребец опустил голову.
Во дворе стало тихо.
Очень.
Так тихо, что я услышала, как где-то капает вода из ведра.
Потом рядом оказался Кейрон.
Не знаю, как он подошел так быстро. Еще секунду назад его не было, а теперь он стоял на расстоянии вытянутой руки, смотрел на жеребца, потом на меня, потом на мою ладонь.
Я тоже посмотрела.
Ладонь больше не светилась.
– Я могу объяснить, – сказала я.
Нет. Не могла.
Кейрон медленно протянул руку и забрал повод у жеребца. Конь не сопротивлялся. Только прижался мордой к моему плечу так, что я чуть не потеряла равновесие.
Солдаты заговорили разом.
Борас выдохнул что-то длинное и, кажется, очень эмоциональное.
Кейрон молчал.
Но смотрел на меня уже не как на странную находку у водопада.
Хуже.
Как на загадку, которую придется решать.
А я терпеть не могла быть задачей для чужих мужчин.
ИНТЕРЛЮДИЯ. КЕЙРОН
Кейрон написал слово «существо» и остановился.
Чернила легли неровно. Перо цеплялось за бумагу. За стеной кто-то смеялся – Борас, конечно. Его смех Кейрон мог узнать даже сквозь камень, дождь и три закрытые двери. Слишком громкий. Слишком живой для форта, где обычно не смеялись так свободно.
Он перечитал первую строку донесения.
«У водопада Аурис найдено неизвестное существо малого роста…»
Нет.
Кейрон зачеркнул последнее слово.
Не существо.
Женщина.
Он видел это сразу, хотя разум пытался сопротивляться. Слишком маленькая, слишком тонкая, в странной одежде, с лицом, которое в Лорне приняли бы за лицо подростка, если бы не глаза. Глаза были взрослыми. Усталыми. Смешливыми даже в страхе. И злыми, когда ее пытались поднять, как ребенка.
Он написал заново.
«У водопада Аурис найдена женщина. Называет себя Лина. Языка Лорны не знает. Не говорит ни на одном из известных пограничных наречий. Одежда чужая. Предметы при ней неизвестного назначения».
Он подумал о ее маленькой черной коробке, которую она держала так, будто там сердце.
Телефон. Так она назвала. Бессмысленное слово.
Кейрон отложил перо.
На столе лежал набросок, который он сделал днем. Не карта. Он собирался уточнить изгиб тропы от Ауриса до форта, но рука сама вывела другое: маленькая фигура перед Огненным. Узкое плечо. Поднятая ладонь. Конь, который должен был сбить ее грудью и растоптать, а вместо этого склонил голову.
Свет на ее руках видел не только он.
Все видели.
Розовый, слабый, но настоящий.
Целительский.
Кейрон провел большим пальцем по краю бумаги и почувствовал старую усталость. Если слух уйдет выше, Тайгар заберет ее сразу. Не спросит, откуда она, хочет ли остаться, понимает ли хоть слово. Войне нужны целители. Война всегда берет то, что ей нужно.
Он знал это лучше многих.
На полке у стены стояла кружка с отколотым краем. Ее давно пора было выбросить. Рела бы выбросила. Сказала бы: «Кейрон, у тебя целый форт мужчин, а кружку заменить некому?»
Он не выбросил.
Почему-то сейчас взгляд зацепился именно за нее.
Кейрон снова взял перо.
«Угрозы не проявила. Нуждается в наблюдении. Сообщение в ставку будет отправлено после уточнения обстоятельств».
Он поставил точку.
Потом долго смотрел на последнюю фразу.
Сообщить нужно было немедленно.
Он это знал.
Кейрон сложил донесение, но печать не поставил.
Успеет.
ГЛАВА 4. ЗНАХАРКА ИЗ ДЕРЕВНИ КОРА
Палец у солдата стоит под таким углом, что я сначала решаю: нет, это мне кажется.
Потом он шевелит рукой, матерится на своём огромном языке, и палец, средний, на правой руке, предательски уходит ещё чуть вбок. Звук получается мерзкий. Даже без перевода понятно: сломано.
Я сижу на краю бочки, потому что другого места для меня во дворе не нашлось. Бочка пустая, пахнет кислым яблочным сидром и старой древесиной. С утра Борас притащил её к стене казармы, хлопнул ладонью по крышке и сказал с важным видом:
– Лина. Сидеть.
Я сказала:
– Спасибо.
Он сиял так, будто я вручила ему орден.
Теперь бочка превращается в наблюдательный пункт. Утренние тренировки идут почти каждый день: мужчины в кожаных нагрудниках таскают бревна, рубят воздух тренировочными мечами, бегают через двор так, что земля под их сапогами отдаёт мне в колени. Я уже не шарахаюсь от каждого шага. Прогресс.
Сегодня один из молодых солдат, высокий даже по местным меркам, резче, чем нужно подставил руку под удар деревянного меча. Второй не успел остановиться. Палец хрустнул. Солдат выругался, наставник гаркнул, Борас присвистнул.
А я уже слезаю с бочки.
Не думаю. Тело само делает то, что делало сотни раз: подойти, оценить, не дать человеку разнести травму ещё сильнее своим геройством.
– Лина! – Борас ловит меня за локоть, но не крепко. Он уже знает, что если схватить меня резче, чем нужно, я становлюсь злее, чем выгляжу.
– Больно, – говорю я на лорнском и показываю на руку солдата.
– Да, больно, – радостно подтверждает Борас, будто я блестяще сдала экзамен. – Плохо.
– Я вижу, что плохо.
Эту фразу я говорю по-русски. Борас всё равно кивает.
Солдат нависает надо мной, сам того не замечая. Его зовут, кажется, Эйран. Или Айрен. У них половина имён звучит так, будто кто-то бросает камешки в ручей. Он пытается спрятать руку за спину.
Я поднимаю брови.
– Руку.
Слово я знаю. Борас учил. Заодно учил «нога», «голова», «кровь», «есть» и «не трогай». Последнее оказалось самым полезным.
Эйран смотрит на Бораса.
Борас разводит руками:
– Руку.
Солдат протягивает ладонь.
Она огромная. Даже после недели в форте я иногда забываю масштаб, а потом вот так – чужая кисть кажется почти такой же большой, как моя голова. Кожа грубая, на костяшках старые трещины, ногти коротко обрезаны. На указательном пальце засохла чёрная краска. Видимо, он что-то метил утром. Или чесал котёл. Я почему-то смотрю на эту краску дольше, чем на перелом, и только потом ругаю себя.
Соберись, Соколова.
Я осторожно беру его палец двумя руками. По привычке говорю:
– Не дёргайся.
Он не понимает, но, кажется, догадывается по тону.
Палец горячий, отёк появляется быстро. Закрытый перелом, скорее всего. Смещение есть. Плохо, но не смертельно. Нужна фиксация, холод, потом вправление, если получится. Здесь нет рентгена, нет нормального обезболивания, нет стерильных бинтов, и вообще я в мире, где лошади выше маршрутки.
Тепло приходит неожиданно.
Не слабое, как ночью в ладонях. Не странное покалывание, как с Огненным. Оно поднимается изнутри, будто кто-то налил мне под кожу подогретый мёд. Я задерживаю дыхание.
– Что за…
Свет просачивается между моими пальцами.
Розовый. Тонкий. Сначала кажется, что это отсвет утреннего солнца на коже, но солнце за моей спиной, и все вокруг замирают резче, чем нужно.
Эйран перестаёт ругаться.
Борас рядом говорит что-то короткое и совсем не весёлое.
А я вижу перелом.
Не глазами. Глазами я вижу палец, грязь под ногтем, шершавую кожу, собственные руки, которые выглядят рядом с его рукой почти кукольными. А внутри – другое. Белая тонкая линия разрыва. Отёк вокруг. Боль как тёмная вода, налитая под кожу.
Я думаю: срастись.
Подозрительно просто. Глупо. По-детски.
Но свет становится ярче.
Эйран вскрикивает. Я отпускаю его руку, испугавшись, что сделала хуже. Он отступает на шаг, смотрит на палец, шевелит им.
Палец ровный.
Отёк спадает прямо на глазах. Кожа остаётся красной, но сустав двигается свободно. Солдат открывает рот. Закрывает. Снова открывает.
Потом медленно опускается на одно колено.
– Нет, – говорю я сразу. – Нет-нет-нет, не надо.
Он не понимает. Или понимает, но не слушает.
Во дворе становится так тихо, что я слышу, как где-то за кузницей капает вода из ведра. Кап. Кап. Кап.
Кейрон появляется у дверей казармы.
Я не видела, как он подошёл. Вот это особенно неприятно: человека почти трёх метров ростом нельзя не заметить, а я умудряюсь. Он смотрит сначала на Эйрана, потом на его руку, потом на меня.
На моих ладонях ещё дрожит розовое свечение.
Я прячу руки за спину. Очень разумно, Ангелина. Если спрятать руки, магия, конечно, перестанет существовать.
Кейрон произносит одну фразу. Короткую. Тяжёлую.
Солдаты начинают расходиться. Не бегут, не суетятся, просто вдруг вспоминают, что у каждого есть дело. Эйран встаёт, всё ещё глядя на меня так, будто я вытащила его из могилы, хотя это был всего лишь палец.
Всего лишь палец.
Я тоже иногда вру себе для удобства.
Борас подходит ближе.
– Лина, – говорит он тихо. – Кейрон. Идти.
– Куда?
Он показывает в сторону ворот, потом делает руками жест, будто завязывает платок на голове, потом изображает старую женщину с палкой. Получается оскорбительно для всех старых женщин сразу.
– Женщина? – угадываю я.
– Мирра, – говорит он. – Хорошая. Злая. – Потом добавляет с уважением: – Очень злая.
Кейрон уже идёт к конюшне.
Я смотрю ему вслед и впервые за утро чувствую не страх, а злость. Удобно у них тут: один огромный мужчина решил, что мне надо к злой женщине, и всё, вопрос закрыт.
Я окликаю:
– Кейрон!
Он останавливается.
Двор снова делает вид, что не слушает.
Я подбираю слова. Лорнский пока похож на лестницу с разной высотой ступеней: на каждой можно споткнуться.
– Я… хочу знать. Куда. Зачем.
Он поворачивается полностью.
Когда такой мужчина поворачивается к тебе полностью, мир на секунду становится меньше. Не из-за красоты. Хотя да, из-за неё тоже, и это раздражает. Тело понимает масштаб раньше головы.
Кейрон говорит медленно:
– Мирра знает дар.
– Дар?
Он смотрит на мои руки.
– Твой.
Слово «твой» я знаю. И отчего-то оно ложится между нами слишком лично.
В конюшне мне показывают лошадь, и я понимаю, что до этого была оптимисткой.
Это не Огненный. Эту кобылу зовут, кажется, Лайра. Она спокойнее, светлее, ниже. По местным меркам, вероятно, почти табуретка. По моим – стихийное бедствие с ресницами.
Я стою рядом с её боком и смотрю на седло где-то в районе второго этажа.
– Нет, – говорю я.
Борас, который пришёл проводить нас и, видимо, посмотреть на бесплатное представление, тут же оживляется:
– Нет!
– Не радуйся, – говорю я по-русски.
Кейрон что-то приказывает конюху. Тот кивает, приносит маленькую скамью. Скамья всё равно высоковата для меня, но я хотя бы могу забраться на неё без верёвки и завещания.
План рушится через полминуты.
Я ставлю ногу в стремя. Стремя рассчитано на сапог Кейрона. Моя ступня болтается в нём, как ложка в ведре. Кобыле надоедает ждать, она переступает. Я хватаюсь за седло, скамья шатается, Борас издаёт звук подавленного восторга.
Кейрон молча оказывается рядом.
– Я сама, – говорю я.
Он явно не понимает фразу, но прекрасно понимает тон. Смотрит. Ждёт.
Я пробую ещё раз. Нога в стремени, рука на седле, рывок вверх. Ничего. Тело зависает где-то между землёй и унижением.
Борас кашляет.
– Ещё слово, и я тебя прокляну, – предупреждаю я.
Кейрон произносит:
– Лина.
Я закрываю глаза.
– Ладно.
Он поднимает меня так легко, что это почти обидно. Не рывком, не как мешок, не как ребёнка. Руки ложатся на талию, поднимают, ставят в седло. На мгновение его пальцы задерживаются поверх моего плаща. Или мне кажется.