Четвертая бездна.

Глава 7. Первая проба.

Первый консул задремал и очутился снова в 1959 году...

Элиан Ворн стоял на краю воронки.

Перед ним лежала не шахта и не место происшествия. Перед ним была рана, нанесённая самой земле. Огромная, чёрная, неровная, она разверзлась там, где ещё несколько дней назад стояли копры, бараки, угольные склады, контора мастера и подъездная дорога. Теперь всё это исчезло. Не разрушилось, не обвалилось, не сгорело по-человечески, а будто было вырвано из мира, смято и возвращено обратно в виде оплавленных камней, перекрученного железа и стекловидной смолы.

На две мили вокруг не осталось ни деревьев, ни кустов, ни травы. Лес не был повален ветром и не обгорел по краю, как бывает после обычного пожара. Он кончился сразу, резкой чёрной чертой. За этой чертой начиналась мёртвая поверхность: плотная, блестящая, смолянистая, местами растрескавшаяся от жара. Под ногами она звенела глухо, как плохо обожжённая керамика.

Серый Венец поднимался на западе неподвижной грядой. В его склонах ещё лежала утренняя тень, и оттого горы казались не свидетелями случившегося, а судьями, не произнёсшими приговора.

Элиан снял перчатку, опустился на одно колено и осторожно коснулся чёрной поверхности кончиками пальцев. Она была холодной.

Это удивило его сильнее, чем жар удивил бы всякого другого.

— Селина, — сказал он, не оборачиваясь, — запишите в журнал время первичного осмотра.

За его спиной сразу зашуршала бумага.

Селина Арвейн стояла чуть поодаль, у складного походного столика, который Кассен Лоран поставил на единственном участке земли, ещё не превратившемся в чёрный стеклянистый наст. Ей было двадцать пять лет. Светлое дорожное платье она закрыла серым рабочим плащом, волосы убрала под простую шляпу, а рука её уже держала карандаш так уверенно, будто среди выжженной пустоты она находилась не впервые. В этом спокойствии не было равнодушия; скорее дисциплина, которой человек заслоняется от страха.

— Двадцать третий день Времени Высокого Солнца, — произнесла она. — Девятый час утра. Первичный осмотр воронки Нор-Карн. Руководитель группы — консул Элиан Ворн.

— Добавьте: зона поражения приблизительно две мили от предполагаемого центра реакции. Почва оплавлена. Растительность отсутствует полностью. Обычных следов угольного пожара не наблюдается.

— Записано.

Элиан поднялся.

У края воронки работали остальные. Борн Кальд, старший охранник, стоял ближе к дороге и наблюдал за людьми Орвальдского горного управления, словно каждый из них мог оказаться причиной второго взрыва. Его напарник, Тавий Ренк, уже дважды обходил периметр и теперь спорил с орвальдским жандармом о том, почему никто не должен заходить в центр без разрешения консула.

Мауриц Грейн, геолог старой школы, присел у обломка породы и рассматривал его через лупу. Лицо его было недовольным: земля, насколько он привык, должна была объясняться давлением, пластами, жилами, водой, жаром и временем. Здесь же что-то отказалось повиноваться привычному словарю геологии.

Рядом с ним Ирвин Сольт, молодой геолог, молчал и смотрел не на камни, а на пустоту. В этом молчании Элиан уже угадывал не растерянность, а зарождающееся понимание: они стояли перед явлением, которому ещё не придумали правильного имени.

Кассен Лоран делал первый общий чертёж воронки, отмечая радиусы, перепады, предполагаемое положение шахтного ствола и направление выброса. Доктор Эдвин Роус осматривал останки тех, кого удалось найти у дальнего края зоны поражения. Нестор Фальк, фотограф, устанавливал камеру на чёрном насте и каждый раз перед спуском затвора вытирал с объектива мелкую серую пыль, хотя ветра почти не было.

Пыль поднималась сама.

— Мне нужны записи двух курьеров из шахты, — сказал Элиан. — Тех, кто успел отправить образцы в столицу до опыта.

Селина подняла глаза.

— Они в пакете горного управления, консул. Я отделила их от общих показаний.

— Хорошо. Отметьте отдельно: нам необходимо знать, в какой массе минерал был доставлен сюда для нагревания. Не приблизительно. Не «кусок величиною с кулак». Масса, форма, способ хранения, расстояние до угля, наличие металлических инструментов рядом, всё.

— Запишу как срочное требование.

— И по прибытии в лабораторию напомните мне связаться с их уполномоченными. Мне нужно всё оборудование, какое только есть у Орвальдской Державы по последнему слову техники. Химики, физики, врачи, механики, горные инженеры. Пусть подключают все области. Если придётся — пусть плывут на острова Аэларов и нанимают их прибористов.

Селина на мгновение задержала карандаш.

— Вы думаете, это настолько важно?

Элиан посмотрел на воронку.

— Нет, госпожа Арвейн. Я боюсь, что слово «важно» слишком мало.

Она ничего не ответила и записала.

К ним подошёл человек в дорогом дорожном пальто, слишком чистом для этого места. По лицу, по перчаткам, по тому, как два сопровождающих держались в нескольких шагах позади, Элиан понял: не инженер и не чиновник среднего ранга. Человек с капиталом. Или человек, говорящий от имени капитала.

— Консул Ворн? — спросил он.

— Да.

— Лаврен Дорст, уполномоченный промышленного совета западных рудных округов.

Элиан поклонился сдержанно.

— Вы выбрали странное место для знакомства, господин Дорст.

— Обстоятельства не оставляют нам удобств. Я хотел бы знать, как скоро Гильдия сможет дать предварительное заключение.

— Не раньше, чем появятся основания для заключения.

Дорст улыбнулся. Улыбка была хороша: ровная, выдержанная, привычная к кабинетам, где люди соглашаются прежде, чем понимают, на что именно.

— Разумеется. Но державе необходимо понимание. Паника уже распространяется. Если общественность узнает о масштабе происшествия без должного объяснения, последствия могут быть неприятны.

— Для кого?

— Для всех.

— Обычно, когда говорят «для всех», имеют в виду нескольких людей с большими долями в шахтах.

Селина чуть опустила голову над журналом. Возможно, чтобы скрыть выражение лица.

Дорст не изменился.

— Вы молоды, консул Ворн. И потому, вероятно, считаете прямоту достоинством во всех случаях. Но открытия такого рода требуют не только науки, но и управления впечатлением.

— Я занимаюсь не впечатлением, а причиной взрыва.

— Причина может быть изложена осторожно.

— Осторожность в формулировках не должна становиться ложью.

— Никто не просит вас лгать. Мы просим не убивать будущее раньше времени.

Эти слова заставили Элиана замолчать.

Дорст заметил это и продолжил уже тише:

— Если найденное вещество обладает хотя бы десятой долей той силы, о которой говорят первые расчёты, оно изменит всё. Машины, свет, транспорт, медицина. Вы ведь учёный, консул. Разве вам не ясно, сколько человеческих бед можно будет исцелить такой энергией?

Элиан медленно повернулся к воронке.

— Я как раз думаю о бедах, господин Дорст.

— Тогда помогите нам направить открытие верно.

— Вам?

— Державе. Промышленности. Миру.

Слово «мир» прозвучало слишком удобно.

Элиан почувствовал, как внутри него возникает первый настоящий страх. Не перед воронкой. Не перед чёрной поверхностью. Не перед неизвестной рудой. Перед тем, что люди уже начали говорить о будущем так, будто оно принадлежит им по праву первого кошелька.

— Предварительное заключение будет составлено после лабораторных проб, — сказал он. — До тех пор ни один образец не покинет защищённого хранения. Ни один опыт не будет проведён без протокола. Ни одно промышленное лицо не получит доступа к руде.

Дорст слегка сузил глаза.

— Вы берёте на себя большую ответственность.

— Нет. Я пытаюсь не отдать её тем, кто пришёл за ней слишком быстро.

Некоторое время они смотрели друг на друга.

Потом Дорст поклонился.

— Надеюсь, Гильдия не станет препятствием для прогресса.

— Прогресс редко нуждается в помощи тех, кто торопит его к пропасти.

Дорст ушёл.

Селина подняла глаза от журнала.

— Это тоже записать?

Элиан впервые за утро слабо улыбнулся.

— Нет. Это оставим для личного раскаяния.

— Вы уже предполагаете, что оно понадобится?

Он хотел ответить легко, но не смог.

Перед ним лежала чёрная воронка, а за ней — что-то большее: города, освещённые мутно-золотым светом; больницы, где умирающие поднимаются с постели; машины, идущие без угля; корабли, не ждущие ветра. И тут же — орудия, снаряды, железные составы, военные министры, люди вроде Дорста, умеющие называть жадность будущим.

В этом камне было слишком много завтрашнего дня.

Достаточно, чтобы лечить.

Достаточно, чтобы уничтожать.

— Да, госпожа Арвейн, — сказал он наконец. — Боюсь, понадобится.

Первую пробу провели вечером.

Элиан настоял, чтобы для опыта использовали не образец, а крупицу, едва видимую на стеклянной чашечке. Мауриц Грейн назвал такую осторожность почти суеверной. Ирвин Сольт, напротив, промолчал и отошёл на два шага дальше, чем требовалось.

Лабораторию устроили во временном каменном здании при горном управлении. Окна заложили щитами. Внутреннюю комнату очистили от лишних предметов. Образец поместили за толстое защитное стекло; рядом установили измерительные приборы, часть которых привезли орвальдцы, часть — группа Гильдии. Нестор Фальк закрепил камеру в углу, чтобы снять не людей, а сам ход реакции. Доктор Роус, недовольно качая головой, подготовил перевязочные средства и воду, хотя прекрасно понимал: если повторится хотя бы малая часть Нор-Карна, вода не поможет никому.

— Мы не повторяем нагревание, — сказал Элиан. — Не сегодня. Сначала наблюдение без воздействия. Затем свет. Затем слабое механическое давление. Затем близость металлов. Каждая проба отдельно. Между пробами — полный осмотр.

— Вы обращаетесь с песчинкой так, будто она государственный преступник, — буркнул Мауриц.

— Государственный преступник обычно не уничтожает две мили земли за один день, — ответила Селина, не поднимая глаз от журнала.

Мауриц посмотрел на неё с удивлением, потом хмыкнул.

— У вашего ассистента острый карандаш, консул.

— Поэтому я и взял её с собой.

Селина сделала вид, что не слышит.

Элиан подошёл к стеклу.

Крупица лежала на белой поверхности, мутно-золотистая, неприметная, почти жалкая. Трудно было поверить, что вещество такого цвета могло вырвать из земли шахту, людей, лес и дорогу. В обычном свете она казалась мёртвой. Но когда Нестор направил на неё узкий луч лампы, внутри крупицы дрогнуло нечто похожее на ответ.

— Записать: при направленном свете наблюдается внутреннее свечение, — сказал Элиан.

— Цвет? — спросила Селина.

— Мутно-золотой. Неровный. Не отражение. Скорее собственная реакция.

Ирвин Сольт шагнул ближе.

— Она не просто отражает. Она будто принимает свет и удерживает его.

— Осторожнее с поэзией, коллега, — сказал Мауриц.

— Иногда поэзия появляется там, где терминов ещё нет, — ответил Элиан.

Селина записала и это.

Когда к крупице поднесли тонкую пластинку железа, стрелка ближайшего прибора дрогнула. Совсем немного. Но дрогнула.

Потом вторая.

Потом третья.

В комнате стало тихо.

— Убрать металл, — сказал Элиан.

Тавий Ренк, назначенный помогать при механике опыта, осторожно отвёл держатель назад.

Стрелки вернулись почти к прежнему положению.

— Повторить с медью. Но расстояние увеличить вдвое.

Опыт повторили.

Реакция была слабее, но всё же была.

Элиан почувствовал, как холодеют пальцы.

— Она взаимодействует не только с теплом, — сказал Ирвин.

— Мы ещё не знаем, с чем она взаимодействует, — резко произнёс Элиан.

Резкость вышла сильнее, чем он хотел. Ирвин отступил.

Селина подняла глаза.

Элиан медленно выдохнул.

— Запишите: природа реакции неизвестна. Тепловые опыты до дальнейшего распоряжения запрещены.

— Записано.

За стеной кто-то прошёл по коридору. Голоса промышленников, чиновников и орвальдских представителей не доходили сюда отчётливо, но их присутствие чувствовалось, как давление воздуха перед грозой. Все они ждали. Одни — заключения. Другие — разрешения. Третьи — возможности первыми прикоснуться к будущему.

Элиан смотрел на крупицу эонита.

Теперь он уже почти не сомневался: это вещество не было обычной рудой. Оно не хранило силу так, как уголь хранит огонь или порох хранит взрыв. Оно словно вступало в отношения с миром — светом, металлом, давлением, возможно, жизнью, — и отвечало на них по законам, которые ещё только предстояло открыть.

Врач Роус подошёл ближе.

— Консул.

— Да?

— Если такая реакция управляема, медицина получит источник энергии для приборов, каких у нас ещё нет. Тепло без печи. Свет без дыма. Возможно, воздействие на ткани, на заражение, на кровь. Я не говорю, что это безопасно. Но...

— Но вы уже видите больницы, — сказал Элиан.

Роус кивнул.

— Да.

Мауриц Грейн сложил руки на груди.

— А военные увидят снаряды.

Никто не возразил.

Селина перестала писать.

Вот она, подумал Элиан. Первая настоящая формула эонита. Не химическая. Не физическая. Человеческая.

Врач видит лечение.

Геолог — источник.

Промышленник — прибыль.

Солдат — оружие.

А учёный обязан увидеть всё сразу и не сойти с ума от полноты картины.

— На сегодня достаточно, — сказал он.

— Мы только начали, — возразил Мауриц.

— Именно поэтому достаточно. Запечатываем образец. Журнал — ко мне. Все копии протокола — только через меня. Завтра продолжим.

— Под давлением? — спросил Ирвин.

— Завтра — только наблюдение повторяемости. Давление позже. Нагревание — после отдельного решения. Возможно, никогда.

Мауриц хотел возразить, но встретился с взглядом Элиана и промолчал.

Когда остальные начали собирать приборы, Селина подошла к консулу.

— Вы понимаете, что они не позволят вам тянуть долго?

— Кто?

— Все.

Он посмотрел на неё.

— Понимаю.

— И всё равно будете тянуть?

— Нет. Буду замедлять тех, кто бежит, не глядя под ноги.

Селина некоторое время молчала.

— Тогда вам понадобится не только наука.

— А что ещё?

— Свидетели. Копии. Союзники. И люди, которые будут помнить, что вы сказали до того, как остальные начнут говорить за вас.

Элиан впервые посмотрел на неё не как на ассистентку, назначенную вести журнал, а как на человека, который понял опасность не хуже него.

— Запишите это, госпожа Арвейн, — сказал он тихо.

— В официальный журнал?

— Нет. Для себя.

Селина чуть улыбнулась.

— Уже записала.

За окном лаборатории темнело. Над Серым Венцом поднимался Морн. Его чёрное пятно смотрело на землю, где люди нашли мутно-золотой камень и ещё не знали, что дали ему имя, которым вскоре будут оправдывать и спасение, и смерть.

Элиан Ворн погасил лампу над столом.

Но эонит за стеклом ещё долго светился в темноте — слабо, ровно, терпеливо.

Словно ждал, когда люди решат, чем он станет.

Постаревший первый консул открыл глаза, по щекам его текли слёзы....

Глава 8. Газета становится барабаном.

88-й день Времени Багряных Ветров, 1999 год Седьмой эпохи

«Я думал, что страшнее всего — найти голос мёртвого человека. Теперь понимаю: куда страшнее услышать, как живые люди в один день начинают говорить голосом войны».

Из дневника Ардея Фенна

Марцелл встретил их криком газетчиков.

Лукан Тарв и Ардей Фенн сошли с утреннего поезда усталыми, помятыми, с дорожной грязью на сапогах и металлическим чемоданом, который за последние сутки сделался для них тяжелее всякого багажа. В нём лежали бумаги Эмиля Роуда, записанное интервью Орена Маара, пророчества, старые листы, запах Вирна и то странное чувство, будто вместе с чемоданом они везут в город не доказательство, а болезнь.

На вокзале было тесно.

Люди стояли у газетных киосков, толпились у телеграфной доски, спорили, вслух читали заголовки, размахивали листками, за которые ещё вчера не дали бы и медного гроша, а сегодня хватали по два, по три экземпляра сразу. У выхода мальчишка-газетчик, красный от холода и важности, надрывал голос:

— Сорок восемь часов до объявления войны!

Другой, постарше, почти перебивая его, выкрикивал:

— Ультиматум Короны! Гильдия Дальних Карт под обвинением!

Третий бежал вдоль платформы, держа над головой свежий номер:

— Убит дипломат! Корона призывает к ответу виновных!

Ардею показалось, что шум вокзала на мгновение отдалился. Он остановился у киоска и уставился на первый лист.

На полосе чёрными буквами было напечатано:

"ОНИ УБИЛИ ПРОПОВЕДНИКА МИРА"

Ниже — портрет высокого худощавого человека с редкими седыми волосами и усталым лицом. Подпись: Аврелий Крейн, полномочный представитель Арденнской Короны. Погиб при атаке на дипломатический поезд.

— Лукан, — тихо сказал Ардей.

Тарв уже читал другой лист.

"ДИРИЖАБЛЬ «АУРЕЛИЯ» АТАКОВАЛ СОСТАВ КРЕЙНАМЕСТЬ ЗА СУКОННОЕ ЭМБАРГО?КАРАТЕЛЬНАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ К МЕРИДИИ ОБСУЖДАЕТСЯ В КОРОНЕ"

На третьей полосе, выделенной жирным шрифтом, стояла фраза, от которой Ардей почувствовал холод не от ветра:

"Если Орвальдская Держава, защитница гильдии начнёт мобилизацию, Республика Марцеллия по союзному соглашению обязана последовать за ней."

Родина Лукана и Ардея, ещё вчера занятая рынками, театрами, типографиями, железнодорожными расписаниями и вечными парламентскими спорами, теперь вдруг оказалась в очереди за войной.

Они вышли с вокзала на широкую улицу, ведущую к редакционному кварталу. Марцелл, обычно шумный и самодовольный, в этот день был иным. Газеты висели на стендах, как военные приказы. У витрин спорили мужчины. Женщины задерживались у телеграфных объявлений. Полицейские стояли на перекрёстках не лениво, как прежде, а прямо, с руками у ремней. У дверей добровольческого комитета уже толпились первые юноши.

Тарв шёл быстро, с чемоданом в руке. На его лице не было растерянности. Только та собранная мрачность, с какой человек, увидев обвал, перестаёт спорить о том, упадёт ли камень.

— Сначала копии, — сказал он.