История одного Волчонка
— Вы же про неё говорили?
Рейк коротко кивнул.
— Да.
Сердце Умбриса, кажется, готово было выпрыгнуть из груди. Он ждал этого дня несколько месяцев.
— Сегодня у вас общее занятие.
Лицо мальчика озарилось такой искренней радостью, что Лавия невольно отвела взгляд. Потому что уже знала, чем всё закончится.
— Правда? Со всеми?
— Со всеми, кого сочли достойными, — сухо ответил Рейк.
После чего перевел взгляд сначала на Умбриса, потом на Лавию.
— Держите себя в руках. Оба.
Последнее слово прозвучало особенно тяжело. Лавия сразу поняла, что наставник обращается прежде всего к ней. Она ничего не ответила. Только молча кивнула. Почти пять лет она не выходила к детям старых родов.
Учили. Испытывали. Готовили. Использовали. Но никогда не сталкивали с прошлым лицом к лицу. А теперь прошлое ждало её впереди. Во всей своей полноте. Она невольно посмотрела на Умбриса. Он шел рядом с Рейком и старательно изображал взрослого. Распрямил спину. Поднял подбородок. Даже шаг стал важнее и увереннее. Словно маленький мальчишка решил доказать всему миру, что уже вырос. И от этого зрелища внутри почему-то стало тяжело.
«Только ничего не испорть», — устало подумала Лавия.
Главная арена встретила их прохладой.
Умбрис замер на пороге.
И впервые за всё утро забыл сделать следующий шаг.
Он слышал о ней, конечно. От Рейка, от слуг, даже от тех редких шёпотов, что долетали из-за стены, когда взрослые думали, что его нет рядом. Но одно дело — слышать, и совсем другое — увидеть своими глазами.
Арена уходила вниз огромной каменной чашей, ярус за ярусом. Чёрный базальт мягко поблескивал в рассеянном молочном свете, который лился сквозь высокие пластины алебастра под тяжёлыми сводами. Свет был холодным, почти безжизненным, словно сюда специально не пускали солнце. Колонны по краям действительно напоминали сросшиеся кости древних чудовищ — толстые, кривые, с глубокими трещинами, будто их кто-то когда-то пытался сломать. В центре были расставлены мишени, стойки с учебным оружием и песчаные круги для спаррингов. Всё это выглядело привычным и одновременно чужим.
И дети.
Много.
Разных возрастов, но в основном старше Умбриса. Кто-то стоял группами, кто-то разминал кисти, кто-то лениво переговаривался. Воздух здесь был другим — густым, пропитанным пылью, потом, деревом и чем-то ещё, металлическим. От этого запаха слегка першило в горле.
Но едва троица вошла под своды арены, звуки начали стихать.
Сначала один голос оборвался на полуслове. Потом второй. Потом все сразу.
Наступила тишина.
Не обычная, а тяжёлая, плотная, как сырой воздух перед грозой. Умбрис почувствовал её кожей — холодными мурашками, которые побежали по спине и затылку. Ему вдруг стало трудно дышать. В ушах зазвенело.
На Лавию смотрели иначе. С жалостью. С любопытством. С памятью. Некоторые даже слегка кивали — едва заметно, почти против воли. Но на него
На него смотрели так, будто он был живым пятном на прекрасной ткани. Чем-то, что не должно было здесь существовать. Чем-то, что нужно было либо игнорировать, либо уничтожить.
Один мальчишка лет двенадцати скривил губы, будто от кислого вкуса. Девочка рядом с ним сделала полшага назад — инстинктивно, как будто боялась, что Умбрис может вдруг броситься на неё. Кто-то из старших нарочито медленно скрестил руки на груди, демонстрируя, что не собирается ни здороваться, ни уступать дорогу. Кто-то шепнул что-то соседу, и тот хмыкнул — коротко, презрительно, не сводя глаз с мальчика.
Умбрис старался дышать ровно. Не показывать. Не сжаться. Не спрятаться за Лавию, хотя тело само тянулось сделать именно это.
Внутри всё сжалось в тугой, горячий комок. Он чувствовал, как вспотели ладони, как пересохло во рту, как сердце стучит слишком громко — наверняка все слышат. Он знал эти взгляды. Знал их давно. Они говорили без слов: «Мы знаем, кто твой отец. Мы помним, что он сделал. И ты никогда не будешь одним из нас».
Он не виноват. Он это знал. Но знание не отменяло тяжести в груди и того стыда, который поднимался откуда-то из самого нутра, — стыда за то, что он вообще родился.
Рейк вышел вперёд, и его голос, спокойный и твёрдый, разорвал тишину, как нож.
— Итак, — голос Рейка легко перекрыл пространство арены, но в нём не было ни тепла, ни поощрения. Только спокойная, почти равнодушная сила. — Сегодня у нас не просто занятие. Сегодня вы знакомитесь с тем, с кем будете учиться дальше.
Никто не ответил. Даже не зашёптались.
Рейк, казалось, и не ждал ответа.
— На следующей неделе Умбрис пойдёт в академию, — продолжил он. — Там будет куда больше людей. И куда меньше тех, кто связан клятвой. Так что привыкайте сейчас. Чем раньше вы начнёте воспринимать его как одного из своих, тем проще будет всем.
Он медленно обернулся к мальчику. Взгляд у наставника был ровным, но в нём читалось: «Это не просьба».
— Выйди вперёд.
Умбрис шагнул. Почти сразу почувствовал, как пересохло во рту — будто кто-то выскреб язык наждачной бумагой. Ноги вдруг стали тяжёлыми, словно наполнились свинцом.
— И скажи что-нибудь, — продолжил Рейк, не повышая голоса. — Они должны услышать тебя не только из слухов.
Это было жестоко. Лавия поняла это мгновенно. Рейк не просто давал Умбрису шанс представиться — он намеренно бросал его под взгляды, как кусок мяса голодным псам. Хотел посмотреть, как мальчик справится. Или не справится. Но лицо наставника осталось совершенно непроницаемым.
Умбрис остановился перед полукругом чужих лиц.
Он столько раз репетировал эту речь. В комнате, у зеркала, шёпотом, потом громче, с жестами, без жестов. Представлял, как будет говорить спокойно и уверенно. Как все услышат в его голосе силу. Но там, дома, не было этих взглядов. Не было сдержанных смешков. Не было ненависти, которая висела в воздухе, тяжёлая и липкая, и ждала, когда он оступится.
Он сглотнул. Кадык дёрнулся слишком заметно.
— Я рад, что буду тренироваться вместе с вами.
Голос прозвучал тоньше и выше, чем ему хотелось. Он быстро сцепил руки за спиной, чтобы никто не видел, как дрожат пальцы.
— Я знаю, что вам — он запнулся и отчётливо услышал тихий смешок справа. Горло мгновенно сжалось. — Я знаю, что вам может быть непросто. Но я хотел бы хотел бы научиться сражаться рядом с вами. И быть полезным империи.
Последние слова он выговорил уже совсем глухо, почти шёпотом. Словно сам не верил, что имеет право их произносить.
Тишина после них оказалась страшнее любой насмешки.
Она навалилась на арену тяжёлой, плотной массой. Никто не ответил. Никто не кивнул. Никто даже не отвёл глаз. Все просто смотрели. Смотрели так, будто ждали, когда он окончательно сломается.
Умбрис почувствовал, как к щекам приливает жар — густой, позорный. Уши горели. В груди что-то болезненно сжалось, будто кто-то сжал кулак вокруг сердца.
Рейк выдержал короткую, почти издевательскую паузу.
— Достаточно, — сказал он наконец. — К строю.
Это было и спасением, и унижением, и облегчением одновременно.
Умбрис отошел в сторону, стараясь не смотреть никому в лицо. Каждое движение казалось слишком громким, слишком заметным. Он чувствовал, как спина становится мокрой под одеждой.
Лавия в этот момент уже почти не видела арену.
Её взгляд сам нашёл его — в третьем ряду, чуть левее колонны.
Малик.
Она узнала бы его и через десять лет, и через сотню чужих лиц. Он вытянулся, повзрослел, черты лица стали резче, а взгляд — спокойнее и глубже. Но улыбка улыбка осталась той же. Тёплой. Чуть нерешительной. Словно он тоже не знал, можно ли сейчас позволить себе эту радость.
И всё же позволил.
Едва заметно. Одними уголками губ. Почти незаметно для остальных, но для неё — как вспышка старого солнца.
У Лавии внутри что-то болезненно, почти физически дрогнуло. На один короткий миг арена, чужие взгляды, Рейк, страх, прошлое — всё отодвинулось. Остался только этот взгляд. И память о том, как они когда-то бегали по длинным дворцовым галереям, прятались за тяжёлыми портьерами от наставников, шептались по ночам и смеялись без оглядки на завтра. Тогда они были просто детьми. Тогда у неё ещё была мать. А у него — отец, который не был предателем.
— Лавия.
Голос Рейка ударил, как щелчок кнута по обнажённой коже.
Она вздрогнула так резко, что чуть не сделала шаг назад. Тут же опустила глаза, чувствуя, как по лицу растекается неловкость.
— Первый бой твой. На позицию.
— Да, наставник, — ответила она, и голос прозвучал ровнее, чем она ожидала.
Она вышла в песчаный круг, ощущая, как бешено колотится сердце. Не от предстоящего боя. А от того, что Малик здесь. Смотрит. Видит её такой — в чёрной тренировочной форме, с деревянным ножом в руке, рядом с сыном того, кто разрушил их мир.
И она не знала, что ей сейчас страшнее: его взгляд или то, что в глубине души ей всё ещё хотелось, чтобы он улыбнулся шире.
Краем глаза Лавия заметила Умбриса.
Он подошёл к группе ровесников — мальчишек и девочек примерно его возраста. Те молча расступились, оставив между собой и им пустое пространство. Не толкнули. Не сказали ни слова. Просто обозначили границу — невидимую, но твёрдую, как стена. Кто-то даже чуть отвернулся, будто присутствие Умбриса могло испачкать.
Умбрис остановился посреди этого пустого круга, будто не знал, можно ли ему сделать ещё шаг. Руки он снова сцепил за спиной — привычное движение, когда ему было страшно или стыдно. Он стоял прямо, но плечи были чуть опущены, а взгляд направлен в песок. Будто уже привык, что его место — всегда на краю.
И Лавию, против воли, кольнуло сожаление. Горькое, неприятное. Она быстро отвела глаза.
— Ну надо же, — раздался напротив насмешливый, чуть тягучий голос. — Наша пленённая принцесса всё-таки вышла к людям.
Перед ней стояла рыжеволосая девочка с острым подбородком и насмешливыми серыми глазами. Илва. Лавия помнила её смутно — совсем маленькой, шумной, вечно бегавшей за старшими и лезшей во все разговоры. Теперь в её лице уже проступала неприятная, колкая уверенность. Такая, какая бывает у тех, кто научился пользоваться чужой болью как оружием.
Илва крутанула в пальцах деревянный нож, будто играла им.
— Я думала, тебя так и будут держать на поводке во дворце. Под присмотром. Чтобы никто не видел, как ты теперь служишь новым хозяевам.
Лавия заняла стойку. Движения были отработанными, холодными.
— Закрой рот и работай.
Илва вскинула брови, будто даже обрадовалась. Глаза блеснули.
— Вот это уже интереснее.
Рейк поднёс свисток к губам.
— Первая пара. Начали.
Илва пошла в атаку сразу — без проверки, без круга, почти с яростью. Удар в горло был резким и точным, для её возраста даже очень хорошим. Но Лавия слишком долго тренировалась не с детьми.
Её левая рука молниеносно отбила запястье Илвы в сторону. Правая уже была у горла. Тупой конец деревянного клинка замер в миллиметре под подбородком.
Илва застыла.
— Убита, — тихо, почти без эмоций сказала Лавия.
Вокруг кто-то резко втянул воздух. Кто-то тихо выругался.
Илва медленно отступила. На скулах у неё вспыхнули ярко-красные пятна — то ли от злости, то ли от унижения. Она растирала запястье, глядя на Лавию с новой, более осторожной ненавистью.
— Красиво, — процедила она. — Видно, тебя натаскивали всерьёз. Не зря, значит, держали в стороне.
Лавия молчала. Не улыбнулась. Не опустила взгляд.
Илва наклонила голову набок и бросила быстрый, намеренно заметный взгляд на Умбриса, который всё ещё стоял в своём пустом круге.
— Жаль только, что всё это на службе у твоего чудовища.
Лавия почувствовала, как внутри мгновенно вскипает что-то горячее и острое.
Не потому, что Илва была неправа. А потому, что сказала это вслух. При всех. При нём.
Умбрис наверняка услышал. И наверняка понял, о ком речь.
— Ещё слово, — сказала Лавия негромко, но так, что в голосе зазвенел металл, — и я забуду, что это учебный бой.
Илва усмехнулась — медленно, с видимым удовольствием.
— Смотри-ка. Клыки есть не только у твоего питомца.
В этот раз она пошла хитрее.
Ложный выпад в плечо, быстрый шаг вбок, резкий уход вниз — к ногам. Лавия едва успела сместиться. Дерево свистнуло у самой лодыжки, едва не задев. Илва развернулась, уже перенося вес на вторую атаку, и в этот момент Лавия увидела брешь.
Слишком открытый корпус. Слишком сильный, злой заход. Слишком много ярости и слишком мало расчёта.
Она шагнула навстречу, поймала движение Илвы, резко подбила её бедром и рванула на себя. Илва с глухим, тяжёлым ударом рухнула на песок. Нож вылетел из руки и покатился в сторону.
Лавия нависла над ней, тяжело дыша. Кончик деревянного клинка снова замер у горла противницы — на этот раз чуть ближе, чем в первый раз.
— Убита, — повторила она.
Голос прозвучал иначе. Жёстче. Усталее. В нём уже не было ни торжества, ни злости — только усталость и какая-то тяжёлая, почти взрослая безжалостность.
Илва лежала на спине, щурясь от унижения. Она смотрела на Лавию снизу вверх так, будто выжигала её лицо в памяти. В глазах плескалась смесь злости, стыда и чего-то ещё — почти животного.
— Встать, — бросил Рейк.
Лавия выпрямилась и отошла на шаг. Только сейчас она почувствовала, как сильно напряжены плечи и как скрипят от сжатия зубы. В висках стучало. В груди — пустота.
Тишина вокруг была уже не той, что встретила их при входе.
Теперь в ней появилась новая нота. Осторожность. Почти уважительный страх.
Кто-то смотрел на Лавию с уважением — открыто, без притворства. Кто-то — с раздражением, будто она нарушила какой-то невидимый порядок. Кто-то — с чистой, открытой ненавистью.
Она подняла взгляд.
Малик смотрел прямо на неё.
Он больше не улыбался. Но в его глазах было то, от чего у Лавии вдруг перехватило дыхание: признание. Не жалость. Не осуждение. Просто тихое, взрослое понимание. Он видел, кем она стала. Видел, через что ей пришлось пройти. И, кажется, не отвернулся от этого. Наоборот — в его взгляде мелькнуло что-то похожее на гордость? Или просто принятие?
Потом её взгляд нашёл Умбриса.
Он смотрел на неё так, будто впервые увидел по-настоящему.
С восторгом. С испугом. С детским, почти беспомощным потрясением. Глаза были широко открыты, губы чуть приоткрыты. Он даже слегка наклонился вперёд, будто невольно потянулся к ней.
Будто только сейчас понял, что «сестрёнка», которая каждое утро поправляла ему воротник, будила, тихо ругала за неуклюжесть и иногда позволяла спать рядом, когда ему было страшно, — на самом деле умеет быть опасной. По-настоящему опасной.
И Лавия вдруг поняла, что этот взгляд ранит её сильнее любой чужой ненависти.
Потому что в нём не было страха перед дочерью павшего бога. Не было презрения к пленнице. Не было расчёта и скрытой злобы.
Только доверие.
Чистое, детское, безоговорочное доверие.
А она до сих пор не знала, что с ним делать.
Глава 2
Умбрис остался один на опустевшей тренировочной площадке.
Воздух всё ещё хранил призраки чужих смешков и тяжёлой, унизительной тишины. Они звенели в ушах, будто насекомые, которых никак не отогнать. Он стоял перед потрёпанным деревянным манекеном и бил. Бил изо всех сил, вкладывая в каждый удар всю ярость, всю боль, весь стыд, который скопился внутри за этот день. Кулаки уже онемели, но он не останавливался. Дерево глухо стонало под ударами, будто тоже устало от его отчаяния.
Глаза застилала влажная пелена. Внутри всё горело — не яростью, а чем-то более тяжёлым. Обидой. Такой, от которой хочется свернуться и исчезнуть.
Он так долго ждал этого дня. Репетировал речь у зеркала, представлял, как наконец-то станет своим среди других детей. Как они увидят в нём не сына Анубиса, а просто мальчика. А всё обернулось ещё одним доказательством того, что он здесь чужой. Всегда чужой.
— Умбрис, на позицию!
Голос Рейка прозвучал резко, как удар плетью. Он отозвался в висках назойливым эхом. Умбрис вздрогнул и резко обернулся. Сердце ёкнуло, когда инструктор кивнул в сторону высокого подростка, уже стоявшего в центре круга.
Иртаз.
Самый рослый из всех. На две головы выше Умбриса. Широкие плечи, крепкие мышцы, выступающие под кожей. На лице — спокойная, почти скучающая усмешка. Будто он уже знал, чем всё закончится.
— Ты — полубог, — безразлично бросил Рейк, глядя на Умбриса. — Поэтому и противник должен быть достойным. Покажи, на что способна твоя кровь.
Это прозвучало не как поощрение. Скорее как приговор.
И началось не сражение. Началось избиение.
Первый же удар Иртаза Умбрис едва успел подставить блоком. Сила была такой, что его отбросило на несколько шагов. Острая боль пронзила предплечье до самого плеча. Он попытался контратаковать, но его движения были слишком быстрыми, слишком отчаянными — и слишком детскими. Иртаз легко уворачивался, будто играл. А потом начал отвечать.
Удар в бок — тяжёлый, глухой. Воздух мгновенно вышибло из лёгких. Умбрис согнулся. Ещё один — в плечо. Подсечка — и он рухнул на колени. Песок забился в рот, смешался со слюной и кровью из расколотой губы. Горький. Безжалостный. Как все взгляды, которые он чувствовал на себе.
Он был всего лишь мальчиком. Маленьким, слабым, неуклюжим. А Иртаз — тренированным, сильным, взрослым. И никакая «божественная кровь» ничего не меняла. Она не защитила его. Не дала силы. Не сделала его равным.
Умбрис пытался подняться, но ноги дрожали. В груди горело. В глазах снова защипало. Он слышал, как кто-то из наблюдавших тихо хмыкнул. И это было хуже любого удара.
Еще пару минут он колотил по манекену, пока ярость не выдохлась, оставив после себя пустоту. Но вместо привычной тьмы его накрыло что-то другое — волна беззащитности и тоски, такая сильная, что ноги подогнулись. С громким, сдавленным всхлипом Умбрис рухнул на колени. Плечи тряслись. В груди было тесно, будто кто-то сжал её железным обручем.
И тогда пришло.
Сначала — тепло. Не жаркое, а мягкое, почти живое, разливающееся изнутри, словно что-то давно запертое наконец-то начало оттаивать. Тело сжалось, стало меньше, легче, будто сбросило с себя тяжёлую, чужую оболочку. Кости мягко сдвинулись, мышцы перестроились, кожа покрылась короткой, бархатистой шерстью тёплого угольно-чёрного цвета. Руки и ноги стали лапами — маленькими, цепкими, с тёмными мягкими подушечками. Из копчика вырос пушистый хвост, который тут же встрепенулся, будто сам радовался освобождению. На макушке появились чуткие треугольные ушки, которые тут же повернулись, ловя каждый звук.
Из горла вырвался тонкий, протяжный вой — не рык, не крик боли, а звук чистого, почти детского облегчения.
Впервые его истинная природа вырвалась наружу не как уродство и не как проклятие. А как нечто естественное. Трогательное. Живое. Он сидел посреди огромной пустой арены маленьким чёрным волчонком и тихо скулил, потирая лапкой мокрую от слёз мордочку. Слёзы всё ещё текли, но теперь они были другими — не только от боли, но и от странного, горького облегчения.
Он был собой. По-настоящему собой. И это не пугало. Это отпускало.
Вдруг он вскочил на лапы. Тело само рванулось вперёд, ведомое инстинктом, который больше не нужно было сдерживать. Он помчался с невероятной скоростью, оставляя за собой лишь лёгкий порыв ветра. Лапы почти не касались песка. Он бежал, не разбирая дороги, желая лишь одного — унестись прочь от этих стен, от этих взглядов, от этой боли, которая жгла сильнее любого удара.
Ветер бил в мордочку, взъерошивая мягкую шерсть и свистя в больших, чутких ушах. Сознание было странным, но удивительно цельным. На поверхности бурлили инстинкты — беги, прячься, дыши, — но глубже, в самой сердцевине, оставался ясный, трезвый луч разума. Это был не хаос. Это был союз. Две его сущности, человеческий разум и звериная душа, наконец-то работали вместе, а не тянули в разные стороны. И впервые за долгое время Умбрис не чувствовал себя разорванным.
Он был уверен, что никто не видел его в этой форме. Так он думал.
Его превращение никогда не было тюрьмой. Он всегда мог вернуться в человеческий облик — стянуть его на себя, как старую, слишком тесную одежду. Но сегодня эта маска давила невыносимо. Он был не человеком. Он был сыном духа и бога. И сегодня, впервые в жизни, он позволил себе быть именно этим — без стыда, без страха, без необходимости прятаться.
И он бежал.
Прочь от лжи. Прочь от боли. Прочь от всех тех, кто видел в нём только сына Анубиса. Оставляя за собой лишь шёпот ветра в шерсти и тихое, почти счастливое осознание того, что теперь его истинное «я» уже невозможно спрятать обратно.
Он не стал брать стену штурмом. Это было бы слишком грубо и заметно. Вместо этого его маленькое тело просто оттолкнулось. Словно невидимая пружина, живущая внутри мышц, сама отправила его вверх. Острые коготки мгновенно нашли опору в едва заметных трещинах и выбоинах камня — тех самых, которых почти никто никогда не замечал. Он не карабкался. Он бежал вверх.
Легкий толчок всеми четырьмя лапами — короткий полёт — цепкая хватка — и снова толчок. Тело работало как единый, идеально слаженный механизм. Пушистый хвост слегка подрагивал, помогая удерживать равновесие. Камень под лапами был шершавым и прохладным. Умбрис не думал о высоте. Не строил маршрут. Он просто знал, куда ставить лапу. Движения получались удивительно лёгкими и изящными — будто он танцевал по вертикальной поверхности.
И вот он уже наверху.
На мгновение Умбрис замер на каменном гребне стены. Его маленький силуэт чётко вырисовался на фоне тёмного неба — одинокая чёрная точка, покинувшая свою клетку. Сердце стучало быстро, но уже не от страха. От чего-то другого. От предвкушения.
Лёгкий толчок — и он бесшумно исчез по ту сторону стены.
Сегодня был его первый побег.
С вершины он увидел совсем другой мир.
Город не спал. Он медленно просыпался к ночи. Тысячи огоньков теплились внизу, словно кто-то рассыпал по улицам живые звёзды. Фонари отбрасывали мягкие золотистые круги света на мостовые. В окнах домов горел тёплый, уютный свет — жёлтый, домашний, такой, какого Умбрис почти никогда не видел из своей комнаты. До него доносились звуки: далёкий стук колёс повозки, приглушённый смех, обрывки музыки, голоса торговцев, ещё не закрывших лавки. Живая, настоящая жизнь. Не приглушённая толстыми стенами резиденции, а настоящая.
Воздух был густым и насыщенным. Он нес в себе запахи свежего хлеба, специй, жареного мяса, пыли, речной сырости и чего-то сладковатого — возможно, фруктов с ночного рынка. Умбрис сидел на холодном камне, поджав лапки, и его большие уши беспрестанно двигались, ловя каждый звук. Впервые за очень долгое время внутри стало тихо. Не пусто. А именно тихо. Спокойно.
Здесь, в своём настоящем облике, он был невидимкой. Призраком. Никто не знал, кто он. Никто не смотрел на него с ненавистью или страхом. Он просто был. И на мгновение ему показалось, что где-то там, среди этих огней и запахов, для него тоже может найтись место. Не как для сына Анубиса. А просто для него.
И вдруг — вой.
Протяжный, тоскливый, полный дикой тоски и ярости. Он отозвался где-то глубоко в груди Умбриса, будто коснулся самой его сути. Без единой мысли он сорвался с места. Лапы почти не касались черепицы. Он нёсся тенью между дымоходов и острых шпилей, ведомый только этим звуком и странным, инстинктивным желанием — найти.
Несколько минут стремительного бега — и он уже был там.
Умбрис замер в густой тени, принюхиваясь. Воздух здесь был другим — тяжёлым, пропитанным страхом, злостью и чем-то металлическим. Он узнал запах. Это был тот самый рыжеволосый мальчишка с тренировки. Тот, что смотрел на него с такой открытой ненавистью. Но сейчас в запахе не было ни капли уверенности. Только страх. И ярость. И отчаяние.
В крепком деревянном вольере, прутья которого были исцарапаны до крови, метался оранжевый волчонок. Шерсть стояла дыбом. Глаза горели неосознанной, животной дикостью. Он не контролировал себя. Луна полностью взяла верх, и внутри него бушевала вторая душа — дикая, неукротимая, запертая.
Это был дух-оборотень. Не такой, как Умбрис. У этого существа внутри словно жили две отдельные души, связанные лишь обрывками воспоминаний: одна — днём, другая — дикая, лунная — ночью. Умбрис много читал о таких духах, пытаясь понять природу своей матери. Он знал, что такие оборотни часто становились изгоями даже среди своих — разорванные, несчастные, никогда не чувствовавшие себя целыми.
И теперь этот запертый зверь — его полная противоположность — смотрел на него горящим, совершенно нечеловеческим взглядом. В нём не было ничего, кроме страха и ярости.
И вдруг в голове Умбриса прозвучал голос — хриплый, рычащий, в котором детский испуг боролся с дикой угрозой: