Эпитафный контур. Том 1. Падение Геспера

Он определил меня на захваты.

Я никогда не спрашивал почему. Думаю, просто было свободное место. У него в той группе только что убили одного, убили довольно глупо, не в бою, а в драке на базе из-за денег, — и нужен был человек на замену. Меня поставили. Я не возражал. Меня и не спрашивали.

Группа захвата — это шесть-семь человек на маленьком быстром корабле. Ходили не под флагом старика, а без флага, на судне без номеров. Приближались к цели, глушили её связь, стыковались насильно или высаживались в шлюз через резку, заходили внутрь, брали экипаж, брали груз, уходили. Если экипаж сопротивлялся — убивали. Если не сопротивлялся — связывали и оставляли на борту, чтобы их нашли позже. Старик не любил лишних трупов. Трупы привлекают внимание. Связанные и живые не привлекают, а если потом и расскажут — их рассказы успеют устареть, пока доберутся до нужных ушей. Старик умел растягивать время между преступлением и оглаской так, что к моменту, когда кто-то начинал искать, искать было уже некого.

В той группе я был младшим. Самым молодым, самым новым, с самым чистым лицом. Оружия мне не давали. Главный группы — его звали Хранч, и я запомнил это имя на всю жизнь, потому что оно было первым именем, которое я узнал после своего обучения, — Хранч сказал мне в первый день: «Ты мне нужен не для стрельбы. Ты мне нужен для входа. Посмотри на себя в зеркало. Ты выглядишь как мальчик, которому нужна помощь. Ты будешь стоять первым».

Я стоял первым.

Это работало так. Когда мы подходили к кораблю-цели, я выходил в шлюз один, с поднятыми руками, без оружия. Просил пропустить на борт. Говорил, что у нас авария, что у меня ранен напарник, что мне нужна помощь, что я заплачу. Меня пускали. Не всегда, но чаще, чем нет. Я выглядел так, что в меня верили. Молодое лицо, ровная речь, чистые руки, никаких татуировок, никаких шрамов на видимых местах. Я заходил в шлюз жертвы, и за мной через минуту заходили остальные, уже с оружием и уже не спрашивая.

За полгода я участвовал в четырёх захватах. Каждый из них я помню так, как человек помнит вещи, которые не хочет помнить — подробно, непрошено, не уходя.

Первый был на окраине. Мелкое торговое судно между двумя малыми станциями, возившее семена зерновых для какой-то аграрной колонии. Не самая богатая добыча, но старик хотел посмотреть, как я сработаю в деле, и первый раз всегда давали простое. Экипаж у торговца был семейный — муж, жена, двое взрослых сыновей и пожилой механик. Я это узнал потом, из доклада Хранча. Пока заходил, я не знал, кто там. Я видел только шлюзовую камеру, а за ней — узкий коридор с неяркими лампами.

Мне открыл младший сын. Парень примерно моего тогдашнего возраста — может, двумя годами моложе. Он посмотрел на меня через смотровое окошко шлюза, увидел моё лицо, услышал мою легенду про аварию и раненого напарника, и открыл. Отступил в сторону, чтобы я мог войти. Сказал «заходите», и голос у него был тихий, даже с сочувствием. Через минуту после меня в шлюз зашли наши. Стреляли двое.

Младший сын упал первым, потому что стоял ближе к двери. Его взяли одним выстрелом. Я видел, как он упал, — он ещё не понял, что происходит, на его лице осталось то же выражение, с которым он мне открывал. Сочувствие и любопытство. Страха не было. Страх не успел прийти.

Я стоял в углу и смотрел в стену. Я видел в боковом зрении, как падает мать. Она успела закричать, но крик оборвался на середине. Потом встретили сопротивление от отца — у него оказалось старое охотничье ружьё, и он успел выстрелить один раз, прежде чем его самого сняли. Кого он подстрелил — Гастру, второго нашего, — я видел, как Гастр зажимает плечо и ругается. Остальных — пожилого механика и второго сына — связали и оставили сидеть у стены. Старший сын смотрел на младшего, лежавшего на полу, и плакал без звука. Он плакал, пока мы выносили груз. Его никто не трогал. Он не сопротивлялся. Он просто плакал.

Мы забрали груз и ушли. Семена были плохие, оказалось — сорт, который в этом сезоне упал в цене. Старик потом ругался, что не стоило тратить силы. Я не забыл это судно за столько лет. Я помню имена членов экипажа, хотя их никто не называл, — я их прочитал потом в перехваченной регистрации, ночью, один, в своей каюте. Я не знаю, зачем я их читал. Может быть, чтобы знать точно. Может быть, чтобы не было иллюзии, что я кого-то там не тронул. Я их тронул всех. Младшего я убил своим лицом. Он открыл дверь мне, и умер за то, что мне поверил. Старик не любил трупы, но в первый раз он захотел проверить мою реакцию на смерть.

Я запомнил её на всю жизнь.

Корабль вокруг жил своими звуками — гудели насосы, тикал остывающий фонарь у меня в руке, где-то наверху, через палубу, глухо хлопнула дверь камбуза. Семнадцать минут. Я всё стоял у ниши, и память, раз откупоренная, шла сама, как кровь из разбитого носа.

Второй захват был через три недели после первого — они шли один за другим, не спрашивая, готов ли я.

Склад на безымянной станции. В этот раз не корабль — станция. Мы прилетели на своём судне, пришвартовались по поддельным документам, которые были лучше настоящих, и вошли на внутренний уровень склада. Там хранили охотничье оружие большими партиями, и старик давно хотел его получить. Охраны у склада было трое, все старые, все скучающие, все привыкшие, что на этом уровне никогда ничего не происходит.

Я зашёл к ним первым.

— Внеочередная проверка, — сказал я и качнул конвертом. — Бумаги вот.

Конверт был пустой. Старший даже не потянулся к нему — махнул рукой: проходи. Они всегда верят, когда молодой парень с правильной речью приходит с бумагой. Через них в сутки идёт человек двенадцать с бумагами, и бумаг этих никто давно не читает. Один из охранников — старший, седой, с добрым лицом — подошёл посмотреть. Его взяли сзади, зажали рот, увели в подсобное помещение. Оттуда он не вышел. Не знаю, убили его или оставили связанным и живым. Я тогда не стал спрашивать. Других двух — молодого и среднего — связали в коридоре, замотали скотчем рот и посадили у стены.

Когда мы выносили груз — ящики с охотничьими карабинами, с патронами, с прицелами, — я проходил мимо двух сидящих у стены, и младший из них смотрел на меня. Прямо в глаза. Рот был замотан, но глазами он говорил со мной. Я не понял, что именно — или не хотел понять. Может, «зачем». Может, «я тебя запомню». Может, просто «я ещё жив». Я отвёл взгляд и пошёл дальше. Этот взгляд я потом лет пять вспоминал. Потом перестал. В памяти он всплывал постоянно, но я научился не вспоминать.

Шестнадцать минут. По внутренней связи прошёл голос Ариса — он вызывал офицера погрузки, буднично, по регламенту, готовить документы к досмотру. Корабль был до отвращения обычным. Только теперь я знал, что он весь, от дюз до мостика, — декорация, и что где-то в этой декорации, возможно, сидит крыса.

Третий захват был самым тяжёлым, и именно после него я понял, что долго я в этой группе не выдержу.

Грузовое судно. Большое, не мелочь, как первое, — настоящий грузовик-восьмёрка, с экипажем в двенадцать человек, с охраной в четыре автоматных ствола, с собственным лёгким оружием на борту. Старик шёл за этим кораблём несколько месяцев. Груз, который он вёз, был важен — медицинские препараты из центральных миров, за которые на окраинах платили впятеро, и по объёму это было столько, что один такой захват окупил бы полгода работы всей структуры. Поэтому группу расширили. Нас было не семь, а двенадцать. И мы шли не на простой захват, а на бой.

Мне, как всегда, дали вход.

— Про аварию не пой, — сказал Хранч, затягивая на мне чужую форменную куртку. — Для такой лохани это несерьёзно. Ты с таможни. Срочная проверка по наводке. Понял?

— Понял.

— Не понял. Улыбайся меньше. Таможня не улыбается.

Легенда была дырявая, как наш скафандр номер три. Но у меня было лицо, которое вытягивало и не такое. Ладони у меня потели, пока я стоял перед их шлюзом, и я держал их поднятыми ещё и поэтому — чтобы не вытирать о штаны на глазах у смотровой камеры. Меня пустили.

Внутри, когда наши зашли за мной, бой начался сразу. Охрана была не спящая, ребята опытные. Они успели поднять тревогу, успели взять оружие, успели занять позиции в коридорах. Мы прорывались с кровью. Наших положили двоих — одного сразу, другого через минут пять. Их убили шестерых из двенадцати, включая двух пассажиров, которых у нас не было в плане брать, но они выскочили в коридор из своих кают и попали под стрельбу. Одна из них была женщина, и она кричала долго, пока кто-то её не добил. Я слышал этот крик.

Я стоял в стороне, у шлюза. Меня не посылали в коридоры, я был без оружия и без подготовки. Моя задача была стоять в шлюзе и держать его открытым на случай отступления. Я стоял и слышал. Выстрелы, крики, звук бегущих ног, глухой удар тел об пол. Я стоял и дышал через нос, медленно, так, как меня учили в шахтах, когда было страшно и надо было не дёргаться. Дыхание через нос помогает. Пыль оседает в носу, а не в лёгких, — этому меня учил Тихий, и я теперь применял его уроки не в шахте, а в шлюзе пиратского захвата. Иронии я тогда не заметил. Потом заметил.

Мы взяли груз. Медицинские контейнеры, большие, тяжёлые, стандарта центральных миров. Старик был доволен. Хранч говорил с ним по связи, и старик, кажется, первый раз за те три месяца, похвалил работу. Он сказал: «Мальчик работает». Меня он назвал мальчиком. Я тогда не знал, что это слово за мной закрепится, что старик будет звать меня мальчиком ещё пять лет, пока однажды, не увидит во мне взрослого.

После третьего захвата я проспал двое суток подряд. Усталости не было, я не бил, не бегал, не стрелял. Я просто стоял у шлюза. Но у меня внутри что-то выключилось, и я спал, и не мог проснуться, и когда Хранч пришёл меня будить, я просил ещё час, ещё час, ещё час. Он оставлял меня. Он понимал. Он сам когда-то начинал так же.

Я поймал себя на том, что стою в тёмном техническом коридоре и дышу через нос — медленно, по-шахтному, как всегда дышал перед чужими стволами. Тело помнило все четыре захвата лучше меня. Оно уже решило, что мы идём на дело.

Четвёртый захват был последним.

Маленькое частное судно. Богатая пара с какой-то внутренней планеты, летели в отпуск на курортный мир, взяли с собой драгоценности, деньги наличными, дорогие вещи. Старик узнал про них через кого-то из своих людей на той внутренней планете — кого-то, кто видел, как они собирались, и понял, что стоит наводки. Захват был простой, почти как первый. Экипаж — двое пилотов и ещё двое в обслуге. Пара — муж и жена, лет под шестьдесят, обоим. Они путешествовали без охраны, потому что не ожидали.

Я зашёл первым. Моя легенда была — техническая поломка, попросить помощи. Я выглядел убедительно. Мне открыл их стюард, пожилой человек, который служил им, видимо, много лет. Он открыл, посмотрел на меня, и в тот момент, когда наши зашли за мной, он начал кричать. Не от страха. От возмущения. Он кричал, что мы не смеем, что они уважаемые люди, что на них найдут управу. Его застрелили сразу, не слушая. Он упал у моих ног.

Пара — муж и жена — были в салоне. Они обедали. На столе у них стояло вино, настоящее, не то, что в контурных магазинах продают. Жена первая увидела нас и вскрикнула. Муж встал и попытался что-то сказать, но его не стали слушать. Им сказали лечь на пол, и они легли. Их обыскали, забрали всё — драгоценности с жены, часы с мужа, наличные из их сейфа, который они открыли сами, когда им приставили ствол к голове. Потом их связали и оставили в их же салоне, на том же полу, где они обедали. Их должны были найти через несколько дней, когда их хватятся на курорте.

Я стоял у двери и смотрел, как они лежат. Жена плакала тихо. Муж сжимал её руку. У них ничего не было друг у друга, кроме руки, и они её держали. Я смотрел на это и думал о том, что я не знаю, держал ли кто-нибудь когда-нибудь мою руку. Родителей я не помнил. В рабстве никто никого не держал за руку. У старика меня учили не держать никого, потому что привязанность — слабость. Я двадцать лет не знал, как это — когда кто-то держит твою руку, потому что ему страшно. Я увидел это в первый раз у этой пожилой пары, лежащей на полу своего салона, связанной, обобранной.

Когда мы выходили, я оглянулся. Они всё ещё держались за руки. Муж что-то шептал жене — какие-то успокаивающие слова, я не слышал какие. Я вышел в шлюз, и за мной закрылась дверь.

На корабле обратно я сидел в углу и не разговаривал ни с кем. Хранч подошёл ко мне через час, сел рядом и сказал: «Ты в порядке, мальчик?» Я кивнул. Он посмотрел на меня, подумал и сказал: «Ты не в порядке. Это нормально. Первые полгода у всех так. Потом проходит». Я снова кивнул. Он ушёл.

Пятнадцать минут. Пломба в кармане потяжелела — так мне казалось. Металл не тяжелеет; тяжелеет тот, кто его носит. Я заставил себя не трогать карман: рука, которая проверяет карман, — первое, что ловят глаза досмотрщика, это вбито в меня годами. Стой ровно. Дыши носом. Ты просто капитан, который ждёт инспекцию у себя на техническом уровне, потому что ему положено встречать её с полной готовностью борта.

Кого я обманывал. Я был человек с уликой на теле, стоящий над пустым тайником, и от инспекции меня отделяло пятнадцать минут и два лестничных пролёта.

У меня не прошло. Я не говорил об этом Хранчу, не говорил старику, не говорил никому. Но внутри у меня что-то встало поперёк, и я знал, что если я пойду на пятый захват — я сорвусь. Либо замёрзну в шлюзе и не смогу войти, либо скажу что-нибудь не то, либо сделаю что-нибудь не то, и меня убьют за это свои же. Я понимал, что мне надо уходить из этой группы. Но как — не понимал. Рабов — а я всё ещё был рабом, просто не звался так, — не спрашивают, где они хотят работать.

Судьба решила за меня.

Она вообще любила решать за меня — с самого барака, с первой перевозки. И ни разу, ни единого раза за двадцать семь лет, не спросила, согласен ли я с ценой. Тогда, после четвёртого захвата, её решение спасло меня от пятого, которого я бы не пережил. Каким оно оказалось — расскажу, потому что без него не понять, как я очутился в этом кресле, на этом корабле, с этой пустотой в трюме.

А сейчас она решала снова. Где-то за обшивкой к моему борту уже шли капсулы с досмотровой группой, и я спиной чувствовал, как судьба заносит руку для следующего хода. Интересно, что она приготовила на этот раз — и почему счёт опять выставили именно мне?