Эпитафный контур. Том 1. Падение Геспера
Прошёл жилые каюты. Прошёл медотсек. Прошёл камбуз. Кока уже не было, доска с ножом лежала на столе, рядом — початая миска овощей. На плите что-то шипело.
Я не остановился.
На мостике было всё то же, что я оставил двадцать минут назад. Арис за консолью. Экраны с внешних камер. Второй пилот, сидящий в своем кресле. Таможенный узел справа, буферная зона слева, красный круг на третьем корабле. И четыре капсулы, идущие к нам от таможни.
Я подошёл, встал рядом с Арисом, посмотрел на экран.
Четыре капсулы были почти у борта. Расположены они были не треугольником, как обычно идёт стандартная инспекция, а растянуты по фронту — так ходят, когда собираются брать борт под полный контроль. Я это видел раньше. Один раз, давно, когда на соседнем корабле в тот же порт пришла следственная группа и забрала экипаж в полном составе. Тогда тоже были четыре капсулы, растянутые по фронту.
— Я открою шлюз заранее? — спросил Арис. — Чтобы не было вопросов.
— Открой.
Он щёлкнул по клавише. На панели загорелась отметка: внешний шлюз разблокирован, готов к стыковке.
Я сел в капитанское кресло. Положил руки на колени.
До стыковки оставалось пятнадцать минут.
Я сидел и смотрел, как капсулы приближаются. Двигались они размеренно, без спешки. Им не надо было спешить. Я никуда не мог уйти.
Десять минут — это много. За десять минут человек успевает подумать о многом.
Я подумал о людях на третьем корабле.
Их было шестеро. Капитан, второй пилот, механик с длинными седыми волосами, молодой парень в первом дальнем рейсе, ещё двое, чьи имена я помнил, но не собирался называть про себя сейчас, потому что имя делает человека ближе, а мне нельзя было их сейчас подпускать близко. Всех их я знал.
Я знал также, что их не будут вытаскивать.
У старика был один принцип, который за пять лет я слышал от него в разных формах, но всегда с одним смыслом. Пойманного не спасают. Если твоего человека взяли — он твой человек только на бумаге, и бумагу эту рвут в тот же день. Дальше это работа для других, которым платят за молчание, а не за верность. Старик не сорил деньгами на выкуп экипажей. Он сорил деньгами на новые экипажи.
Шестеро человек сейчас сидят в таможенной капсуле и знают, что их уже списали.
Я тоже знал.
Я не мог им помочь. Я не мог встать сейчас, запустить двигатели, подойти к их капсуле, вытащить их оттуда. Это было физически невозможно — таможенные силы смели бы меня за секунду. Это было также политически невозможно — это ударило бы по старику, а я работаю на старика.
Я мог только сидеть и считать, сколько из них увидит Ашвен. Ноль, по правилам старика. Ноль.
Молодому парню было девятнадцать. Я помню, как его брали в экипаж.
До стыковки девять минут.
Я вспомнил, как меня учили отвечать на допросах. Это было в том году обучения, сразу после похищения, когда меня учили быть капитаном. Кроме пилотирования, речи и манер, у нас был отдельный курс — как держаться на следственной стыковке. Старик учил этому лично, не через помощников. Видимо, это было для него важно.
Он говорил: когда тебя спрашивают, не думай о лжи. Лжи выдать себя легче всего. Думай о правде, которую можно рассказать, не раскрывая остального. Отвечай коротко. Не добавляй деталей по собственной инициативе. Если не знаешь — говори «не знаю», это самая безопасная формулировка. Не кивай, когда тебе подсказывают. Не заполняй паузы. Пусть они заполняют.
Я помнил это всё.
Я также помнил, что он учил меня этому — чтобы я лучше защищал его интересы, а не свои.
До стыковки восемь минут.
Арис сидел рядом и молчал. Я посмотрел на него. Он был сосредоточен на своей консоли, проверял сигналы, следил за тем, чтобы все внешние каналы были в рабочем состоянии. Он не смотрел на меня. Он не знал, что я только что нашёл.
Или знал.
Я смотрел на Ариса и пытался по его лицу понять — он или нет. Он был сосредоточен, спокоен, нормален. Так выглядит человек, который сконцентрирован. Так выглядит человек, который не знает. Так же выглядит человек, который очень хорошо знает, как не показать, что он знает.
Я ничего не прочитал по нему. Это было нормально. Он был оператором связи, и работа у него такая — не показывать ничего лишнего.
До стыковки пять минут.
Я повернул голову ко второму пилоту.
Он сидел в своём кресле слева от меня, чуть позади, как ему положено по расположению мостика. Смотрел на свою консоль — прокручивал параметры, сверялся с показателями стыковочных узлов, проверял, нет ли расхождений между нашими системами и сигналами приближающихся капсул. Обычная его работа в такой момент. Руки на клавишах, глаза на экране, плечи выпрямлены.
Я посмотрел на его лицо.
Он был на моём корабле всего два месяца. Старик прислал его в прошлую пересменку, взамен предыдущего, которого куда-то перевели — мне, как всегда, не объяснили куда. Новый пилот пришёл с документами, с рекомендациями, с опытом — всё как положено. Работал хорошо. За два месяца я не заметил за ним ни одной ошибки, ни одной лишней реплики. Ровный, тихий, дисциплинированный.
Старик часто менял мне людей. Это было его правилом — не давать экипажам обрастать корнями, не давать капитану привыкнуть к своим. За четыре года, что я ходил на этом корабле, через мой мостик прошло, наверное, человек двадцать только на позиции второго пилота. Одних брали на другие суда, других куда-то списывали, третьи просто исчезали из ротации, и я больше не слышал их имён. Я привык не спрашивать. Приходит новый — работаем. Уходит — прощаемся, если успеваем.
Раньше я думал, что эта текучка — просто способ старика держать людей в тонусе. Не давать им обрастать связями, чтобы они не могли договориться между собой за его спиной. Классический приём — разделяй и держи на коротком поводке.
Теперь я подумал про это иначе.
Старик мог следить за мной, контролировать таким образом. Доверяй, но проверяй?
Человек старика на моём корабле мог быть не обязательно тем, кто сидит здесь годами. Наоборот. Если бы старик держал при мне одного человека долго, я бы давно его вычислил — по мелочам, по поведению, по реакциям. Но если людей меняют каждые несколько месяцев, я не успеваю приглядеться ни к одному. Новый приходит — я его изучаю первые недели, привыкаю, потом перестаю обращать внимание. А в это время он меня наблюдает. Через пару месяцев его убирают, и приходит следующий. Тот же цикл.
Все два месяца, что этот сидел рядом со мной, он видел меня каждый день. Слышал каждое моё слово. Смотрел, как я разговариваю с инспекторами, с экипажем, с самим собой вполголоса, когда думаю, что никто не слышит. За два месяца у него было достаточно времени, чтобы составить на меня отчёт.
А может и не составлял. Может, он просто пилот. Хороший, тихий, дисциплинированный, без задней мысли, и через месяц-два старик его снимет, потому что так устроена ротация.
Я смотрел на его лицо и пытался прочитать хоть что-нибудь. Он не поднимал на меня глаз. Был занят своим экраном. Это было нормально — стыковка шла, и он обязан был следить. Это также было удобно для человека, который не хотел встретиться со мной взглядом.
Он мог не знать ничего.
Он мог знать всё.
Я не мог выбрать между этими двумя вариантами за то короткое время, что он был рядом.
Я смотрел ещё секунду. Он так и не поднял глаз.
Я отвернулся обратно к своему экрану.
Три минуты.
На экране капсулы почти подошли к борту. Стыковочные порты открывались, магнитные захваты выдвигались. Вспыхнула подтверждающая индикация.
Я положил руки на ручки кресла. Спина прямая, плечи расслаблены, взгляд не бегает. Именно такая посадка у человека, которому нечего скрывать.
У меня в кармане куртки лежала сорванная пломба со штампом старика.
В нише подо мной было пусто.
На третьем корабле справа от меня были шесть человек, которых уже списали.
Мой корабль был большой, дорогой, хороший. Мой экипаж был на месте. Моя ниша была закрыта, и никто, кроме меня, не знал, что я её сегодня вскрывал. Моя совесть была чиста ровно настолько, насколько я её удерживал чистой всю свою жизнь.
Я ждал.
Стыковка.
Раздался короткий металлический звук — магниты соединились с портом. Под полом прошла вибрация. На индикаторе сменился цвет с жёлтого на зелёный. Внешний шлюз открылся.
Они были на борту.
Арис не смотрел на меня. Знал он о подмене или нет — я так и не выяснил. Я не спросил.
Не время и не место.
Смысла в этом всё равно уже нет.
Сейчас каждый сам за себя. Впрочем, как и всегда.
Глава 9
Я сидел в капитанском кресле, не двигаясь.
Индикатор шлюза мигнул и сменил цвет на зелёный. Они зашли. Я видел на внутренней камере, как они выходят из стыковочного отсека — четверо в серой форме впереди, трое в тёмно-синей чуть позади. И сразу начинают тщательно осматриваться вокруг.
Я знал свой корабль наизусть.
Снаружи он был длиной около восьмидесяти метров, формой ближе к вытянутому веретену, чем к прямоугольнику, как делают на современных торговцах среднего класса. Обшивка из тёмно-серого композита, покрытая защитным слоем от микрометеоритов.
На корме — рабочие двигатели, два маршевых, четыре маневровых. На носу — обзорные иллюминаторы мостика и стыковочный порт. По бокам — четыре боковых порта для шлюзов и приёма капсул. Один сейчас был занят их капсулами. Другие три — в работе нечасто, только при погрузке и разгрузке.
По официальным чертежам — стандартный средний грузовик. По факту — мой дом. Я знал каждый поворот коридора, каждую вибрацию пола, каждый звук системы охлаждения на разных нагрузках. Я знал, где скрипит ступенька на лестнице к техническому уровню. Знал, какая дверь в каюте экипажа закрывается чуть медленнее остальных. Знал, что вентиляция на третьей палубе по утрам гудит на полтона ниже, чем после полудня.
Сейчас по этим коридорам шли чужие.
А я ждал их на мостике. Он был небольшой — помещение круглой формы, чуть приплюснутое сверху, с низким потолком. По периметру — изогнутая консоль управления, на которой стояли четыре рабочих места: пилотское, навигаторское, связи и двигательной системы. Над консолью — главный экран, во всю ширину передней стены, разделённый на сектора. В каждом секторе — своя информация: внешние камеры, навигация, данные о грузе, телеметрия двигателей, статус таможенной процедуры. Свет на мостике был приглушённый, тёплый, ниже потолочных ламп — чтобы не отсвечивало в экранах. По стенам — узкие синие полосы аварийного освещения, которые включались при потере основного питания.
Пол был покрыт мягким покрытием тёмно-серого цвета. Шаги по нему почти не звучали. Это была одна из дорогих деталей — на дешёвых судах пол металлический, и слышно каждое движение. На моём — нет.
Кресло капитана стояло в центре. Чуть приподнятое на платформе, так что я смотрел немного сверху на остальные четыре места. Конструкция была удобная — анатомическая спинка, регулируемые подлокотники, под рукой справа панель быстрого доступа к основным системам. Ремни безопасности — стандартные, для манёвров с высоким ускорением. Сейчас они висели сбоку, неиспользованные.
По правую руку от меня сидел Арис, на месте оператора связи. Его консоль была развёрнута чуть в сторону капитанского кресла — так удобнее переговариваться. Я слышал, как он тихо дышит. Он не оборачивался. Знал, что лучше не отвлекать.
Слева сидел второй пилот. Гарт. Почему-то к его имени я привыкал довольно долго. Он был у себя на месте — за пилотской консолью, в полуметре от моего кресла. На корабле в режиме стыковки второй пилот всегда на мостике, это правило, которое не отменяется ни при каких обстоятельствах. Даже когда корабль уже стоит и магниты соединены, пилот следит за параметрами — за состоянием стыковочных узлов, за давлением в шлюзе, за телеметрией двигателей в режиме ожидания. Если что-то пойдёт не так, если придётся срочно отстыковаться или запустить аварийные процедуры, он должен быть готов нажать на нужные клавиши за секунды. Не за минуту — за секунды.
Гарт сидел, не нервничая, и смотрел на экран. На его панели передо мной мерцали зелёные индикаторы — все системы стыковки в норме. Двигатели в холостом режиме, готовы к запуску. Шлюз пристыкован, но не заблокирован с моей стороны, я мог отдать команду на отстыковку в любой момент, если бы понадобилось.
Он был на корабле всего два месяца. Невысокий, светловолосый, лет тридцати с небольшим, который много лет работал в разных секторах. Старик прислал его в прошлую пересменку, взамен предыдущего, которого куда-то перевели — мне, как всегда, не объяснили куда.
Документы у Гарта были в порядке, опыт большой. За два месяца я не заметил за ним ни одной ошибки.
Сейчас он сидел рядом. Я не видел его лица — он был чуть позади меня, видел только спину и часть профиля. Он не оборачивался ко мне. Знал, что лучше не отвлекать. Когда заходили иссаны, он коротко кивнул мне — через плечо. Я кивнул в ответ. Арис в этот момент сидел у консоли связи, но я видел в отражении на тёмной поверхности экрана, как он тоже чуть наклонил голову в сторону Гарта. Негласное подтверждение.
Эти кивки заняли две секунды, но дополнительно сплотили нас.
Мы готовы.
На внешних камерах я видел свой второй корабль. К нему подходили такие же четыре капсулы. Точно такие же. Я смотрел и думал — там сейчас то же самое, что у меня. Капитан второго сидит в своём кресле, ждёт, не понимает, что происходит. Его уже проверили, ничего не нашли, как и у меня. Значит, должно быть все чисто и в этот раз.
Я сжал левую ладонь, в которой не было пломбы. Правая держала пломбу через ткань кармана. Ткань тонкая, и металлический край диска прощупывался отчётливо. Я разжал руку, положил её обратно на подлокотник. Не двигаться. Не показывать.
Из коридора донеслись шаги.
Шел не один человек. Шли несколько, с разной скоростью, разной тяжестью шагов. Я слушал и считал. Четверо в стандартной обуви — таможенники, с аппаратурой, по звуку у одного был кейс на колёсах. Трое в другой обуви — мягче, тише, без стука каблуков. Иссаны.
Они прошли мимо камбуза. Прошли мимо медотсека. Один раз остановились у развилки коридоров и обменялись короткими словами. Я услышал их через открытую дверь мостика. Шипящие звуки, мягкие, с придыханием. Иссанский язык.
Ещё через секунду они двинулись дальше.
Я их ждал, и всё равно, когда они вошли на мостик, у меня внутри что-то напряглось.
Первыми зашли таможенники. Четверо в стандартной форме Эпитафного — серой с тёмными вставками на плечах и груди. Куртки приталенные, по фигуре, с короткими стойками воротников. Брюки заправлены в высокие ботинки на мягкой подошве. У всех на левой стороне груди — нашивка с шевроном контура: три скрещённые линии на круглом поле, символ союза восьми планет Эпитафного. У старших на нашивках золотая окантовка, у младших — серая. У старших на правом плече дополнительная полоска — знак выслуги. У одного она была белая, у второго — чуть желтоватая, выгоревшая, давнишняя. Старший с желтоватой полоской был, видимо, самый опытный из четырёх.
Все четверо привычно прошли по мостику, как будто были тут много раз. Один сразу подошёл к консоли управления и встал рядом — не для проверки, а просто чтобы быть на месте, если понадобится. Двое младших с аппаратурой кивнули мне коротко и пошли дальше — в сторону жилых палуб. Они занимались досмотром.
Потом, через секундную паузу, на мостик вошли трое других.
Иссаны.
Я их видел вблизи впервые. Раньше — только издалека, на станциях контура, мельком. Сейчас они стояли в моём мостике, и я смотрел на них в полный рост.
Они были чуть выше меня. Стройные, без лишней массы — телосложение узкое, длинные конечности, тонкие запястья. Кожа бледная, почти алебастрового оттенка, без видимых пор. Под светом мостика она казалась прохладной на вид, как мрамор. Волосы у всех троих тёмные — у одного иссиня-чёрные, у двух других тёмно-каштановые. Прямые, сильные, у всех собраны сзади в низкий хвост. Лица узкие, скулы выраженные, носы прямые. Глаза фиолетовые. У старшего — тёмные, почти чёрно-лиловые, с густым отливом. У двух других — светлее, ближе к сиреневому. Радужка у всех троих занимала чуть больше места, чем у людей, и от этого глаза казались крупнее, внимательнее.
Форма у них была другая. Не серая, как у таможенников, а тёмно-синяя, плотного кроя, более строгая. Воротники-стойки выше человеческих, доходили почти до подбородка. На воротниках — серебряные полоски: у двух стоявших по краям — по одной, у среднего — две. Это знак ранга. У среднего — старшего следователя второго ранга. У боковых — рядовых сотрудников службы. Куртки доходили до бедра, они были с разрезами по бокам для свободы движения. Брюки прямые, тёмные, заправлены в высокие ботинки на тонкой мягкой подошве, почти бесшумной. На груди — герб контурной службы расследований: круг с восемью точками внутри, чуть меньше человеческой ладони. Эмблема не выпуклая, как у таможни, а вытравленная в ткани, видимая только под определённым углом. На запястье у каждого — узкий металлический браслет тёмного цвета. Похож на украшение, но я знал — это служебный браслет, идентификатор и связь одновременно.
В отличие от таможенников, у которых форма была подогнана к фигуре чуть свободно, у иссанов она сидела безупречно. Ни складки, ни лишнего шва. Одежда была сшита строго на каждого из них, по индивидуальной мерке. Это не дешёвая служба. Это служба, которая может это себе позволить.
Они стояли неподвижно, плечом к плечу, и смотрели на меня. Долго. Дольше, чем смотрят люди, когда заходят в комнату.
Я знал, что отводить глаза нельзя. У иссанов есть культурное правило — кто отводит глаза первым, тот сказал неправду или показал слабость. Это не только во время допроса, это норма их культуры. Но в нашем случае правило работало одновременно и как норма, и как давление. Они смотрели, и я смотрел в ответ. Тот, кто стоял по центру, со старшинским знаком на воротнике — двумя серебряными полосками, — наконец опустил взгляд первым. Не отвёл, а опустил, как будто закончил оценку. Сделал шаг вперёд.
— Капитан, — сказал он.
Голос у него был ниже человеческого. Чуть приглушённый, как будто сквозь ткань. Ровный, без интонации.
— Слушаю, — ответил я.
— Старший следователь второго ранга, контурная служба расследований Эпитафного. Имени не называю по протоколу. Со мной двое сотрудников, имена также не называются. С нами четверо таможенных инспекторов. Действуем по совместному ордеру на расширенный досмотр вашего судна и опрос экипажа.
Он показал мне планшет с печатью и подписью контура. Я посмотрел. Печать настоящая, я её узнал. Подпись — старшего судьи. Серьёзный документ.
— Принято, — сказал я.
— Прошу вас оставаться на мостике до окончания процедур. Ваш экипаж сейчас будет приглашён в кают-компанию для одновременного присутствия. Двое моих сотрудников и трое инспекторов проведут досмотр корабля. Один сотрудник и один инспектор останутся на мостике с вами. Я буду вести опрос лично.
— Понял.
Он коротко кивнул и сделал жест двум другим иссанам. Они отозвались лёгким наклоном головы, синхронным, как будто отрепетированным. Один из них развернулся и вышел с мостика, второй задержался у двери. Старший повернулся ко мне.
В этот момент я услышал в наушнике первые слова, которых не должен был понимать.
Наушник. Мой козырь.
Старик дал мне его в первый же месяц после обучения. Сказал коротко: «Не снимай. Это твоя страховка». Я тогда не понял, о какой страховке речь. У меня было много страховок в его исполнении — от поддельных документов до запасных счетов в окраинных банках. Наушник я принял как ещё одну, не вникая. Он был серый, мелкий, почти незаметный под волосами. Внешне — обычная капитанская гарнитура для связи с экипажем. Такие носят все капитаны на торговых судах, я видел их сотни раз. Никаких подозрений у инспекторов он вызывать не должен.
Через несколько недель после получения, на одной из стоянок, ко мне в каюту зашёл человек старика — тихий, лет сорока, в очках, я его раньше не видел и потом не видел тоже. Он попросил наушник. Я отдал. Он что-то с ним сделал — открыл крышечку на корпусе, подключил к маленькому устройству, поработал с ним минут двадцать. Потом вернул. Сказал: «Теперь готов».
— К чему готов? — спросил я.
— Будешь слышать всё, — сказал он. — На любом языке, который встретишь. Программа понимает большинство известных языков сектора. Иссанский, кэрнанский, велгарский, орхенский, тиянский, всё, что захочешь. Услышишь чужую речь — она придёт тебе в ухо переводом, голосом. Не идеально, переводы будут неуклюжие, но смысл уловишь.
— Зачем?
— Для разговоров, которые при тебе ведут, думая, что ты не понимаешь.
Я понял.
— Ещё одно, — сказал он. — Никому не говори про эту функцию. Никому. Ни своему экипажу, ни другим капитанам, ни тем, кому доверяешь. Это твоё оружие, и оно работает только пока про него никто не знает. Если узнают — сменят язык, и ты останешься со стандартным наушником. Старик дал тебе это потому, что ты ему ценен. Береги.
— Понял.
Он ушёл. Я надел наушник обратно. С тех пор не снимал почти. Привык, как привыкают к часам на руке. Большую часть времени он работал тихо — обычная гарнитура связи с экипажем. Но иногда, когда вокруг звучала чужая речь, в ухе у меня шёл тихий перевод на два балла ниже обычной тональности. Я к этому привык. Использовал редко, потому что в моих рейсах обычно все говорили на общем языке сектора. Но иногда — на станциях, в портах — перевод спасал. Я слышал, что говорят про меня люди, которые думали, что я не понимаю. Это выручало, я чувствовал себя более защищенным. И не выдавал себя там, где другие бы начали нервничать.
Сейчас, на мостике, наушник ожил.
Глава 10
Иссаны говорили между собой на своём языке. Тихо, коротко, с придыханием. Тот, что стоял у двери, наклонился к старшему и сказал что-то, что снаружи прозвучало как мягкий шепчущий поток звуков.
В наушнике у меня прозвучало:
«Капитан спокоен. Признаков давления нет. Ритм дыхания ровный. Можно работать стандартно».
Я не моргнул. Не показал, что слышу. Смотрел перед собой, чуть выше плеча старшего. Внутри у меня поднялась благодарность к старику, потому что без этого наушника я бы сейчас сидел вслепую.
Старший ответил — тоже коротко. В наушнике перевод:
«Согласен. Начинаем опрос. Ты и инспектор — у двери. Остальные — по объекту».
Иссан у двери коротко наклонил голову. Один из таможенных инспекторов остался у двери рядом с ним. Остальные пошли вглубь корабля. Я слышал их шаги в коридоре — расходятся в разные стороны. Двое — вниз, к жилым каютам. Один — в сторону грузового. Один — к техническому.
К техническому.
Внутри у меня что-то сжалось, но я не пошевелился. Лицо абсолютно расслабленное, но сдержанное. Я репетировал это много раз, я мог продержать такое выражение лица часами. Но сейчас это требовало усилия. Внутри меня жило волнение.
Старший иссан тем временем сделал знак мне — рукой, плавно, в свою сторону:
— Прошу разрешения занять кресло второго пилота.
— Занимайте, — ответил я.
Гарт поднялся и встал поодаль.
Иссан сел медленно, точно, не разваливаясь. Сначала придержал планшет одной рукой, опустился в кресло, устроил спину — прямо, без отклонения назад. Потом руки, сложенные на планшете, который он положил на колени. Потом взгляд — пробежал по консоли, по экранам, по моим рукам, по моему лицу. Каждое движение было точное, не лишнее, как у человека, который много раз тренировал именно это. Поза не оставляла места ни для усталости, ни для расслабленности. Он сидел так, словно сидел не первый час и мог сидеть ещё много часов.
Он смотрел на меня. Долго.
Я смотрел в ответ.
Через несколько секунд он открыл планшет.
— Капитан, я задам вам ряд вопросов. Прошу отвечать по существу. Если вопрос вам непонятен — просите уточнения. Если ответа не знаете — говорите так. Не пытайтесь восполнить незнание догадками, это удлинит процедуру.
— Понял.
— Ваше имя.
— Лайвен Бранд.
Он задержал на мне взгляд, но я знал, как я выгляжу.
Я видел это лицо в зеркале каждое утро, когда умывался. Старик когда-то говорил мне: «Твоё лицо — это твой капитал, мальчик. Береги его. Оно работает на тебя сильнее любых документов». Я тогда не понял до конца. Потом, после первых рейсов, когда увидел, как таможенники пропускают меня, едва глянув в бумаги, — понял.
Лицо у меня было такое, какое называют «приятным» и «честным», не подозревая, что именно за такие лица в этом мире платят отдельно. Овальное, с правильными пропорциями. Лоб высокий. Брови прямые, тёмные. Нос аккуратный, прямой, без горбинки — когда-то в шахте мне его едва не сломали, но обошлось. Скулы выраженные, но не острые — мягкие. Губы средней полноты, с четкой границей. Лицо гладко выбритое.Я был высокий, выше среднего роста. Подтянутый — у меня всегда было жилистое тело, ещё со времён шахт, а потом обучение и пять лет на корабле сохранили эту форму. Не громоздкий, как тяжёлые работяги, и не худой, как канцелярские. Просто крепкий. Плечи широкие, но не выпирающие, руки и ноги длинные, по-капитански. Когда я заходил в помещение — на меня смотрели, потому что я выглядел как человек, который занимается чем-то достойным.