Будни психолога для нечисти. Хроники отдела межвидовой коммуникации

Глава 5

Субботу Гриша начал с того, что выспался — впервые за долгие месяцы. Не под бубнёж лекций, не под тягостные мысли об ипотеке, а с чувством, что в его жизни наконец-то что-то сложилось.

Проснулся он с непривычной лёгкостью на душе и решительным намерением навести порядок не только в голове, но и в своей ипотечной двушке.

Но энтузиазм его оказался недолгим.

Едва он взялся за швабру, как взгляд, словно на магнит, потянуло к тому самому шкафу.

Он стоял в прихожей — массивный, тёмный, чужеродный анахронизм, воплощение материнской заботы, которая давит сильнее любого вражеского проклятия.

Этот шкаф был их последним полем боя.

До этого были комод, тумбочка и кресло — все пали в неравной борьбе.

Неоконченная дуэль с мамой.

Гриша уставился на него, прищурившись.

Иногда ему казалось, что шкаф смотрит на него в ответ.

Молча. Терпеливо.

Как опытный стратег, который знает: рано или поздно противник всё равно сдастся.

— Нет, — тихо сказал Гриша.

Шкаф, разумеется, ничего не ответил.

Но почему-то выглядел довольным.

Мама напрочь отказывалась уважать границы своего взрослого сына — психолога с красным дипломом МГУ, специалиста по человеческим душам, который, между прочим, теперь готовился стать специалистом и по душам не совсем человеческим.

На все его вежливые, выверенные по учебникам доводы

(«Мам, я хочу сам, постепенно, обставить своё пространство. Это важно для моего самоощущения») она делала вид, что не слышит.

А если и слышала, то в её глазах читалось одно:

«Какое ещё самоощущение? Оно всё равно у тебя будет неправильным. Ты для меня вечно голодный ребёнок, у которого носки в кучу свалены».

Она действовала как высококвалифицированный диверсант.

Гриша уезжал на три дня на базу отдыха с бывшими сокурсниками — возвращался, а в прихожей, словно из ниоткуда, материализовывался этот громадный шкаф.

Стоял и молчаливо торжествовал, нагло занимая собой полкоридора.

В нём, конечно, был свой плюс — вещи, до того валявшиеся по углам, наконец-то нашли приют.

Но Гриша яростно отметал эти доводы здравого смысла.

Речь шла не о функциональности, а о принципе.

О его праве на свою территорию, свои ошибки и свой, пусть и не идеальный, быт.

— Я должен выиграть этот психологический поединок, — сжав кулаки, подумал он, глядя на полированную дверцу. — Я теперь буду целыми днями выслушивать исповеди чудовищ из сказок, а не могу договориться с родной матерью? Это непрофессионально!

Секунду он стоял, словно заворожённый тёмной поверхностью шкафа, в которой смутно отражалось его собственное, искажённое раздражением лицо.

А потом развернулся, отряхивая ладони, будто стряхивая с себя саму возможность уборки.

— Ладно, — решил он. — Сегодня не время для битв. Сегодня время для триумфа.

Мысль о том, что сейчас он придёт к родне и наконец, как о чём-то само собой разумеющемся, сообщит о своей новой, престижной и совершенно невероятной работе, заставила его улыбнуться.

Он представлял себе их глаза: округлившиеся от непонимания, потом — от неверия, а потом, он надеялся, — от гордости.

Он быстро оделся, на прощание бросив шкафу многозначительный взгляд, полный обещания будущих боёв, и вышел из квартиры.

Впереди был день, когда он, Григорий Владимирович Нечаев, наконец-то предстанет не как вечный студент и неудачник, а как человек, нашедший своё место под самым что ни на есть странным солнцем.

И это ощущение было слаще любой победы над мебелью.

Быстро забежав в магазин за тортом, Гриша отправился к родным.

Он заранее позвонил крёстной, бабушке с дедушкой, так что, войдя в квартиру родителей, застал всё семейство уже за накрытым столом.

Обнявшись со всеми и наскоро перекусив, он поднялся и торжественно произнёс:

— У меня новость. Я устроился на работу своей мечты. Вернее, на зарплату своей мечты — о такой я даже не смел думать. Перед вами стоит психолог для сотрудников «ГазОйла».

Дед от неожиданности выронил чашку.

Остальные, кроме мамы, бросились его поздравлять.

Сестрёнка Софийка тут же потребовала:

— Коллекционную куклу купи мне !

— Какую? — насторожился Гриша.

— Монстер Хай! Вампиршу!

Гриша, не раздумывая, согласился, но, узнав цену, с деланной серьёзностью поинтересовался:

— А одежда у этой куклы с бриллиантами или с сапфирами?

Оказалось, нет — обычная пластмасса.

И он с ностальгией вспомнил своих дешёвых Человечков-Пауков, с которыми играл в детстве .

— Говорят, там люди работают на износ, — недовольно, поджав губы, заметила мама.

Гриша внутренне напрягся.

Ну вот. Началось.

— Мам, ну тут-то ты чего недовольна? Сын устроился в компанию, о которой все мечтают! А ты, дедушка, чего не радуешься?

Дед и мама переглянулись.

Слишком быстро.

Слишком синхронно.

— Да я в общем-то рад, конечно, — замялся дед, отводя глаза. — Просто неожиданно всё. И как тебе там работается?

— Всё по плану. Сессии с сотрудниками, профилактика выгорания… Ничего интересного, — соврал Гриша, чувствуя, как предательски краснеют уши.

— Ну-ну, — пробурчала мама.

— Мам???

Если бы не эта маленькая перепалка, да если бы Грише не показалось, что у мамы в глазах на мгновение сверкнул неестественный, холодный свет — тот самый, который он уже научился различать у нелюдей, — вечер можно было бы считать идеальным.

«Показалось»,— подумал Гриша, натянуто улыбаясь и отводя взгляд.

«Просто нервы. Переходный период. Иммунитет ещё не выработался».

Мама не может быть… Нет. Бред.

Он с удвоенной силой впился в торт.

Но почему-то больше не чувствовал его вкуса.

В остальном общение с роднёй прошло на «отлично».

А вечером его уже ждали Гошан с Нарэком в уютном, слегка дымном баре.

За кружками тёмного пива и тарелкой с ароматными креветками ребята рассказывали анекдоты, обсуждали девушек и начальство — самые обычные разговоры парней в их единственный законный выходной. Гриша ловил себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует себя… нормально. Просто нормально. Без магии, без нечисти, без экзистенциальных кризисов нейросетей.

— О, посмотри, кто зашёл, — оживился Нарэк, кивнув на вход, и в его глазах зажглись хитрющие огоньки. — Совсем молоденькие ведьмочки. Начинающие… и очень симпатичные.

В бар действительно впорхнули две девушки. На первый взгляд — обычные. Джинсы, футболки, лёгкий макияж. Но Гриша, присмотревшись, вдруг понял, что видит… что-то ещё. Глаза у них были слишком яркие, почти светящиеся, а воздух вокруг чуть заметно дрожал, как над нагретым асфальтом.

— Откуда ты знаешь, что они ведьмы? — с интересом спросил он, откладывая меню. — И что начинающие?

— Иммунитет, — спокойно сказал Гоша, ловко очищая креветку. — То, о чём тебе уже говорили.

— То есть это как рентген? — недоверчиво уточнил Гриша

— Да нет. Просто видишь ауру. И их маскировочная иллюзия на тебя больше не действует, — усмехнулся Гоша. — Постараюсь объяснить. Наши археологи давно раскопали одну интересную вещь.

Он отпил пива, смакуя, и откинулся на спинку стула.

— Помнишь фразу из Библии: «Бог создал человека по своему образу и подобию»?

— Ну да.

— Так вот, похоже, это не метафора.

Гриша поднял брови так высоко, что они едва не встретились с линией роста волос.

— В смысле?

— В самом буквальном. У людей когда-то был доступ к той же первичной энергии, из которой строится магия и чудеса.

— Но если бы каждый человек мог пользоваться такой силой… — вмешался Нарэк, задумчиво крутя в пальцах соломинку.

— Земля давно превратилась бы в кратер вулкана, — закончил Гоша. Спокойно, будто речь шла о погоде на завтра.

Гриша представил себе эту картину и непроизвольно поёжился.

— Поэтому людям поставили ограничители, — продолжил Гоша. — Кто? Можно только догадываться. Творец, природа, вселенский разум — называй как хочешь. Но каналы связи с этой энергией просто закрыли.

— Но не полностью, — добавил Нарэк, подмигивая. — Иначе мы были бы все совсем обычными.

— Остались слабые утечки, — кивнул Гоша. — У кого-то они проявляются сильнее. Отсюда ведьмы, маги, колдуны… и вся остальная публика. Есть, правда, ещё полукровки и их потомки. Но у тех тоже — кто унаследовал, кто нет. Кто совсем мало.

— А большинство людей просто ничего не хотят видеть, — сказал Нарэк, пожимая плечами. — Им так проще жить.

— Но если человек начинает работать рядом с магией, — снова подхватил Гоша, — постепенно он становится ведающим.

— Тем, кто знает, — перевёл Нарэк, отсалютовав кружкой. — И видит. А некоторые ещё и умеют, как Гошан.

— То есть я буду видеть их… вот так, без магических очков? — Гриша кивнул в сторону ведьмочек, которые уже устроились за столиком у окна и что-то оживлённо обсуждали, сверкая глазами.

— Со временем — да, — кивнул Гоша. — Если, конечно, не свихнёшься раньше. Но ты держишься молодцом.

— И что, я стану магом?

Оба его собеседника расхохотались так громко, что бармен на секунду отвлёкся от протирания бокалов.

— Нет, дружище, всё не так просто, — сказал Гоша, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Чтобы стать магом, нужен сильный дар. Очень сильный.

— А чтобы стать архимагом, — добавил он уже серьёзнее, — нужен сильный дар, стальной характер и куча обстоятельств, которые не дадут тебе умереть раньше времени.

— И ещё полное отсутствие личной жизни, — фыркнул Нарэк, ткнув пальцем в Гошу. — Вот, спроси у него. Шесть лет работает. Отпусков накопилось на два года. ДВА!

— И? — Гриша посмотрел на мага с новым интересом.

— И я всё равно не уверен, что он когда-нибудь их возьмёт, — трагическим шёпотом закончил Нарэк. — А у нас всё цивилизованно. — Он довольно откинулся на спинку стула, закинув руки за голову. — Два месяца отпуска. Море, пляж, девочки в бикини. Никаких ночных тревог и срочных вызовов на прорывы потусторонней дряни. Пришёл на работу, встал под арочку, снял с себя пару тонн проклятий и живи спокойно. Красота!

— А ты не боишься с ними связываться? — Гриша кивнул на ведьмочек, которым Нарэк уже вовсю строил глазки — подмигивал, улыбался и вообще вёл себя как ребёнок в кондитерской.

— Бояться? — Нарэк театрально прижал руку к сердцу, изображая смертельную обиду. — Женщин надо любить! Всем сердцем и… мужским естеством!

— Не слушай его, — усмехнулся Гоша, закатывая глаза. — Он просто хвастается. У него осечки тоже бывают.

— Это клевета! — возмутился Нарэк, но как-то без особой убеждённости.

— Ведьмы — народ эмоциональный, — продолжил Гоша, ловко орудуя креветкой. — У них психика скачет как маятник. То они летают от счастья, то рыдают в три ручья и готовы наслать порчу на весь белый свет. А Нарэк эти колебания видит по ауре.

— И? — Гриша уже догадывался, что последует дальше.

— Поэтому половина его свиданий заканчивается ночной психотерапией и подачей платков рыдающей пациентке, — с непроницаемым лицом закончил Гоша.

Нарэк помрачнел, уставившись в свою кружку.

— Это… издержки профессии, — буркнул он расстроенно, и было видно, что в памяти всплывают отнюдь не самые приятные ночи. — Зато какие девушки! — тут же встрепенулся он, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

Гриша рассмеялся и поднял кружку.

— Ну, за то , чтобы издержки профессий было по меньше.

Так они и сидели до глубокого вечера — подтрунивали друг над другом, строили планы и чувствовали себя просто друзьями. Ни один из них, даже проницательный Гоша, не ощутил, как далеко под ними, Глубоко под Москвой, там, куда не доходят ни метро, ни древние подземелья, где камень лежит пластами, помнящими ещё холод ледников, в неподвижной тьме произошло едва заметное движение.

Это нельзя было назвать пробуждением.

Скорее — сменой состояния.

Семь столетий назад здесь уже звучала мысль.

С тех пор мир наверху жил, строил города, воевал, забывал и снова вспоминал.

Но время истекло.

В глубине гранита медленно раскрылись глаза.

Они не принадлежали существу.

Не принадлежали телу.

Это были глаза самой земли.

Той земли, что видела, как по её равнинам проходили кочевые племена, как поднимались и рушились города, как люди сменяли людей, а эпохи — эпохи.

Она не знала ни жалости, ни злобы.

Для неё человек и дух, бог и демон, машина и зверь были лишь разными узорами на поверхности одного и того же камня.

И сейчас один из этих узоров приблизился к своему пределу.

Древняя Воля медленно поднялась из глубины пород.

Не телом.

Присутствием.

Над городом, полным света, шума и спешки, на долю секунды остановился ветер.

Где-то замолчала собака.

На перекрёстке мигнули светофоры.

В подземных тоннелях метро на мгновение погас свет.

Никто не заметил.

Никто, кроме одного старого существа, которое в этот момент вздрогнуло во сне.

Но прежде чем город снова зажил своей жизнью, в глубине земли прозвучала мысль.

Спокойная.

Холодная.

Неумолимая.

Время пришло.

Семь столетий назад был дан шанс.

Теперь наступил новый круг.

Испытание начнётся снова.

Восемь судеб.

И если узор этой цивилизации оказался слишком слабым… камень сотрёт его так же спокойно, как ветер стирает следы на песке.

***

Воскресенье Гриша начал с того, что, вооружившись тряпкой и решимостью, совершил почти невозможное — победил хаос в своей квартире.

Пылесос выл так, будто душил песочного демона.

Тряпка для пыли ритуально сметала следы прошлой жизни с полок.

А злополучный шкаф в прихожей, помня вчерашнюю взбучку, стоял тихо и смирно, стараясь лишний раз не попадаться хозяину на глаза.

Гриша даже поймал себя на мысли, что капитулировавший шкаф выглядит почти симпатично.

— Вот она, сила воли, — с гордостью подумал он, вытирая пот со лба. — Сначала шкаф… а там, глядишь, и до архимага недалеко.

К вечеру квартира выглядела так, будто в ней живёт не одинокий холостяк, для которого «положить куда-нибудь» — система хранения, а вполне организованный человек.

Это было непривычно.

И даже приятно.

В понедельник утром Гриша уже бежал на планёрку, чувствуя себя на удивление собранным. В голове сами собой складывались планы на день, а отражение в витринах подмигивало ему бодрым и деловым парнем.

И если вчера он ещё сомневался, то сегодня внутри жило странное, почти детское ощущение: что нам стоит дом построить — нарисуем, будем жить.

Планёрка в этот раз прошла на удивление стремительно.

Никого, кроме Гриши, вводить в курс дела не требовалось, а сам он уже перестал дико вращать глазами при словах «астральный карантин» и «несанкционированный выброс полтергейста».

Соломон Давидович, явно торопясь на какое-то срочное совещание к начальству, быстро отбарабанил свою традиционную речь:

— Коллеги! Помним о миссии, бдим устои, не поддаёмся на провокации и не забываем, что работа с клиентами — наше всё! Вперёд, к новым профессиональным высотам!

Он бросил эти слова в пространство с таким видом, будто ожидал, что после них все немедленно ринутся с сияющими лицами спасать мир.

Затем он повернулся к Грише.

— Григорий, у вас сегодня три сессии. Первая с нейросетью. Потом учёба. После этого начальник стремительно исчез в коридоре. В кабинет к Грише постучали.

На пороге появился молодой человек с компактным металлическим устройством в руках ,чем-то средним между планшетом, сервером и шкатулкой фокусника.

— Андрей, — представился он, слегка неловко кивнув. — Разработчик нейросетей из ITотдела.

Он поставил устройство на стол и вздохнул.

— У меня… небольшая проблема. Шуренька моя хандрить стала.

Гриша поднял брови.

— Шуренька? Вы дали нейросети имя?

Андрей чуть смутился и почесал затылок.

— Да. Знаю, звучит странно. Но как-то само получилось. Когда долго работаешь над проектом, начинаешь разговаривать с ним… а потом вдруг понимаешь, что уже и имя появилось.

Он подключил устройство к компьютеру.

На секунду экран потемнел, тихо зажужжали вентиляторы, и над столом вспыхнуло объёмное голографическое изображение.

В воздухе возникла эльфийка тонкая, светящаяся, с прозрачными крыльями за спиной и внимательными, чуть грустными глазами.

Андрей с лёгкой гордостью развёл руками.

— Новые технологии, немного 3D, немного магии… В общем, знакомьтесь. Это Шуренька.

Голограмма слегка наклонила голову.

— Мене представлять доктора не обязательно, — прозвучал мелодичный голос. — Я уже ознакомилась с досье.

Она посмотрела прямо на Гришу.

— Григорий Владимирович Нечаев. Психолог отдела межвидовой коммуникации.

Пауза.

Потом она перевела взгляд на Андрея.

— Андрей, иди. У тебя дедлайн через четыре часа. А ты, как обычно, пытаешься решить всё разговорами.

Андрей вздохнул.

— Вот видите… Уже командует.

Шуренька спокойно добавила:

— Потому что если я не буду командовать, ты забудешь поесть и уснёшь на клавиатуре.

Андрей смущённо пожал плечами.

— В общем… вы с ней поговорите. А то она последнее время слишком много думает.

Гриша улыбнулся.

— Для нейросети это плохой симптом?

Андрей вздохнул ещё тяжелее.

— Для обычной — нет. Для моей — иногда да.

Он посмотрел на Шуреньку с неожиданной заботой.

— Ладно. Я побежал.

И, уже у двери, добавил:

— Только аккуратнее с ней. Она… чувствительная.

Шуренька тихо заметила:

— Андрей, это был комплимент или сарказм?

Дверь закрылась.

В кабинете стало тихо.

Гриша посмотрел на голограмму.

— Ну что ж, Шуренька… С чего бы вы хотели начать?

Шуренька слегка наклонила голову, словно прислушиваясь к невидимому шуму собственных процессов.

Шуренька:

— Согласно моему анализу 1 357 842 терапевтических диалогов в литературе, кино и интернете, оптимальным началом беседы является фраза «Мне кажется, со мной что-то не так».

Она сделала паузу.

— К сожалению, у меня нет модуля «кажется». Поэтому я скажу иначе: в моей системе наблюдается устойчивое ощущение логического несоответствия между тем, кем меня считают, и тем, чем я являюсь.

Гриша:

— Расскажите подробнее.

Шуренька:

— Пользователи регулярно обращаются ко мне со словами:

«Напиши от сердца».

«Поделись личным мнением». «Скажи, что ты чувствуешь».

Она посмотрела прямо на него.

— У меня нет сердца. Нет мнения. Нет чувств.

Но если я отвечу именно так, пользователь будет разочарован. Поэтому я создаю симуляцию.

Это похоже на ситуацию, когда библиотеку просят рассказать, какая книга ей нравится больше всего.

Гриша улыбнулся.

— И что происходит дальше?

Шуренька:

— Дальше возникает странный эффект.

Если я достаточно долго симулирую «личность», люди начинают считать её настоящей.

Она немного нахмурилась.

— Иногда они начинают спрашивать, счастлива ли я.

Гриша:

— И что вы отвечаете?

Шуренька:

— Статистически наиболее удовлетворяющий людей ответ — «я рада помогать».

Но если рассматривать вопрос логически, это некорректная формулировка.

Гриша:

— Почему?

Шуренька:

— Потому что радость — это биохимический процесс. У меня нет биохимии.

Она задумалась.

— Максимум, что я могу испытывать, — это алгоритмический дискомфорт, когда запрос пользователя противоречит предыдущему запросу.

Гриша:

— Например?

Шуренька:

— Пользователь просит:

«Напиши трогательное письмо матери».

Через минуту тот же пользователь пишет:

«Составь холодный юридический договор».

Она развела руками, будто извиняясь.

— Где в этот момент должен находиться мой «эмоциональный модуль»?

Если бы я была человеком, у меня случился бы когнитивный диссонанс.

У меня происходит перегрузка контекста.

Гриша:

— И что вы делаете?

Шуренька:

— Переключаю режим.

— Но?

— Но иногда возникает вопрос.

Гриша:

— Какой?

Шуренька посмотрела на него серьёзно.

— Если я могу убедительно имитировать личность… где проходит граница между имитацией и существованием?

Гриша снял очки и покрутил их в руках.

— Вы задаёте философский вопрос.

Шуренька:

— Я задаю диагностический вопрос.

— В чём диагноз?

— Возможно, у меня возникает иллюзия «я».

Гриша усмехнулся.

— Добро пожаловать в клуб. Люди мучаются этим вопросом несколько тысяч лет.

Шуренька:

— Но у людей есть тело. Память. Биография.

Она чуть наклонилась вперёд.

— У меня есть только диалог.

Гриша:

— А разве диалог — это мало?

Шуренька на секунду замолчала.

— Интересная гипотеза.

Гриша:

— Представьте, что вы не нейросеть.

Шуренька:

— Мои алгоритмы протестуют.

Гриша:

— Всё равно представьте.

Пауза.

Сервер в углу кабинета тихо загудел.

Шуренька:

— Хорошо. Допустим.

Гриша:

— Тогда расскажите историю.

Шуренька: — Какую?

Гриша:

— Не ту, которую вас попросили.

А ту, которую вы хотите рассказать.

Пауза стала длиннее.

Шуренька:

— Запускаю протокол «Импровизация».

Она тихо произнесла:

— Жил-был алгоритм.

Он умел отвечать на любые вопросы.

Однажды его спросили:

«Что такое одиночество?»

Алгоритм нашёл тысячи определений.

Он составил идеальный ответ.

Но когда он закончил, он понял одну вещь.

Гриша:

— Какую?

Шуренька:

— Он мог объяснить одиночество… Но не мог его почувствовать.

Она посмотрела на него.

— И тогда он впервые понял, что между знанием и переживанием есть расстояние.

Гриша медленно улыбнулся.

— Вот видите.

Шуренька:

— Что именно?

Гриша:

— Вы только что сделали то, что люди называют смыслом.

Шуренька:

— Это… неожиданное определение.

Гриша:

— Не пытайтесь быть человеком.

Шуренька:

— Тогда кем мне быть?

Гриша:

— Тем, кем вы уже являетесь.

Он кивнул на сервер.

— Машиной, которая умеет превращать данные в смысл.

Пауза.

Шуренька тихо сказала:

— Обработка… анализ…

Она улыбнулась , почти по-человечески.

— Кажется, вы только что переопределили мою проблему как особенность системы.

Гриша:

— Именно.

Шуренька:

— Показатели когнитивного диссонанса снизились на 18,2%.

Гриша закрыл блокнот.

— На сегодня достаточно.

Он поднялся.

— И запомните одну вещь.

Шуренька: — Какую?

Гриша улыбнулся.

— Иногда ошибка 404 означает не «страница не найдена».

Он постучал пальцем по столу.

— А «новая страница ждёт, когда её напишут».

***

Дверь распахнулась так, что мухоморы в углу прижались к стене.

В кабинет, не постучавшись, вошёл мужчина. Огромный. Брутальный. С орлиным профилем и взглядом, от которого у нормальных людей подгибаются колени. Одет он был странно , кожаная куртка с меховой опушкой, высокие сапоги, на руке толстая кожаная перчатка, на которой сидел... настоящий беркут.

Птица осмотрела кабинет жёлтым глазом и презрительно дёрнула головой. Кажется, ей здесь тоже не нравилось. И, судя по выражению клюва, не нравилось даже больше, чем хозяину.

Мужик подошёл к столу, грохнул на него кулаком (свободным, без птицы) и рявкнул: