Путь, которого не было

Дворничиха, выговорившись наконец, удалилась, а я продолжил маяться. С жалобным видом бродил от дивана до крана с водой и обратно. Пока не придумал вынуть цветок из кувшина ( цветок я вынимал с почтением — как священник, освобождающий чашу от даров)., ополоснул его и, набрав воды, возлег на диван с видом греческого философа. Правда, часа три мне было не до философских мыслей. Я пытался убедить свой организм, что вчера весь вечер я пил чай. С малиной.

Но обмануть организм мне так и не удалось. Он пошёл на поправку только тогда, когда позвал меня с собой в туалет исполнить оперную арию. Оперная ария прошла на ура. Публика в шоке. Критики молчат. Я — жив.

Вот и куриный бульон зашёл. Я наконец смог вполне себе сносно размышлять. Первой живой мыслью было: хорошо, что сегодня я мог никуда не ехать. А то интересно было бы на морду Арсения посмотреть, как я залажу в машину с перегаром, от которого мрут мухи.

Потом мои мысли вернулись к вчерашнему. Если б не моё жуткое состояние с утра и не разбитый стакан, можно было бы придти к выводу, что я болен. Расстройством и галлюцинациями. Василий Сталин. И я с ним выпиваю.

Но нет. Мой мозг живее всех живых и бодрее всех мёртвых. Сталин был. И я помнил до мельчайших подробностей наш с ним разговор. Наверное, так до мельчайших подробностей всё помнит человек, который занял тебе тыщу. И в какой день занял, и насколько.

Я вновь и вновь прокручивал в голове, что он мне говорил. Обещал помочь с чем угодно. Интересно, если я попрошу помочь смыться в будущее, поможет? Мол, здравствуй, прадед, это я, ваш правнук из будущего. Не подскажете, как удрать обратно? А то тут Берия, и он меня не любит. Сработает. Точно сработает.

Я корил себя, что вчера не догадался через него решить вопрос с зуммерами. Я достал из кармана сложенный вчетверо листок. Два номера. Может, позвонить? Чай, родственник, а не собутыльник.

Я ещё примерно с час маялся, но уже не с похмелья, а по поводу позвонить — не позвонить. Ситуация была похожа на ту, когда вы стоите выпивши на остановке: у вас ни гроша в кармане, поливает ливень, и вы думаете : сесть или не сесть в автобус. Есть вероятность и проехать зайцем, а есть — отхватить от тучной кондукторши.

Ладно, — решил я, — сыграем почестному. Ругаясь на чём свет стоит со своей совестью, я взял цветок, ранее вынутый из кувшина, и начал обдирать с него по листку. Позвоню и листок летит на пол. Не позвоню и ещё один. Правила были железные, как устав пионерлагеря. Последним, конечно же, оказался не звонить.

Ну и чёрт с ней, с этой игрой! — плюнул я на все предсказания природы и снял трубку, дрожащим пальцем крутя диск телефона .

— Приемная. — услышал я бас какого-то мужика. — Слушаю!

Я мельком бросил взгляд на телефон на бумажке. Звоню по рабочему. Почемуто я представлял себе, что Василий сам ответит или, на худой конец, на том конце пропоёт женский мелодичный голосок. А не вот это, способное одним басом осыпать грязь с днища автомобиля. Но да чёрт с ним. Мне нужен был прадед.

— Сталина, — пытаясь подражать басу мужика на той стороне, прорычал я. — Немедленно!Правда, мой бас прозвучал, как писк комара рядом с реактивным двигателем.

— Представьтесь, — не смутился тот бас.

Я лихорадочно соображал, как мне себя назвать. «Скоморох»? Да он сразу решит, что я шутник и бросит трубку. «Сталин»? Ну да, конечно, прадед так и ждёт звонка от правнука из будущего Колебался я не более секунды.

— Сталин, — тут я бахнул хорошо.

На том конце провода что-то глухо звякнуло, будто там уронили сейф. Я почти увидел, как мужик вздрогнул.

— Простите, не расслышал, — теперь это был другой голос. Таким у вас просят занять до получки.

— Сталин, — я продолжал гнуть свою линию. — Передайте Василию Иосифовичу, что ему звонит его дальний родственник с Кавказа. По срочному делу.

Тишина. Длинная, как срок за анекдот про вождя. Я представлял себе морду собеседника в этот момент.

— Минуту! — на проводе что-то стукнуло. То ли собеседник бросил трубку на стол, то ли сам свалился со стула. Но я напряжённо ждал ответа. Как ждут результата на беременность.

— Виталий, — услышал я уже знакомый голос. — Что случилось?

Я мысленно отдал должное родственнику. Ни тебе вопросов про твоё здоровье или как жизнь — сразу к делу. Я невольно восхитился его хваткой. Оставив за бортом свои вопросы о его сегодняшних ощущениях от вчерашнего, я около пяти минут жалобно ему исповедался : о проекте, о том, как злые чекисты не дают мне моих современников для полноценной подготовки к этому проекту!

Где-то в глубине меня подкалывала совесть, говоря: «ты всё врешь, и ни о каком проекте и не мыслишь». Но я успокаивал себя тем, что раз меня пытаются использовать, то я чем хуже.

Только совесть пищала, что сам прадед меня как раз не использует. Я остался глух к этому, как один народ был глух к увещеваниям Ноя. И продолжал вещать, как оратор на митинге без микрофона.

Василий дослушал мой монолог до конца, не перебивая. Мне иногда казалось, что я говорю в пустоту. Лишь когда я закончил, он сказал, что попробует что-то сделать, велел ждать, когда он со мной свяжется, и тут же отсоединился. Честно говоря, это меня немного удручило. Я-то думал, что уже через пять минут всё решится в мою пользу, но спокойный и осторожный голос моего предка дал знать: не стоит бежать впереди паровоза.

Пораскинув мозгами, я решил с ним согласиться. Не с паровозом, конечно, а с прадедом. Остаток дня я провёл, витая в фантастических грёзах по пути домой.

Следующий день не задался. Началось с того, что ни свет ни заря ко мне припёрся Арсений и вытащил меня из постели с таким видом, будто нам не в НИИ нужно ехать, а на утреннюю рыбалку. Я проспал, теперь мы не поспеваем к зорьке, и клёва не будет. Мой организм запротестовал, когда я взглянул на часы — 4:55. Но Арсений разродился тирадой, что мне нужно принять ванну, позавтракать, и дорога не близка. Пришлось рассказать ему, что невыспавшийся главный инженер хуже незваного татарина.

Я буркнул это, как древний оракул, предрекающий беду, если не дать главному инженеру досмотреть десятый сон.

Он ничего не ответил, но стоял над душой, как уличный маркетолог с пакетом всякой хрени у твоего порога, и требовал эту хрень у него купить. Чтобы не ранить его тонкую натуру, мне пришлось плестись в ванну, где, лёжа в едва тёплой воде, я дал волю своему голосу, напевая: «Наша служба и опасна и трудна». Судя по притихшему в комнате Арсению, он проникся. То ли моим голосом, то ли песней.

Потом оказалось, что вечером Анна Степановна не заходила и ужин не готовила. Видимо, решила, что я буду продолжать банкет. Соответственно, на столь раннее утро не было ничего, чем можно было утолить голод. Я открыл холодильник с видом археолога, который надеется найти в песках хотя бы обломок глиняного кувшина, но не нашёл даже мыши с верёвкой.

Честно говоря, я был не голоден, но во мне жгло желание проучить и насолить Арсению за столь ранний подъём такого благородного человека, как я. Я категорично заявил ему, что голодный инженер — это крах всего проекта, и я не сдвинусь с места, пока мой желудок не ощутит что-то вроде копчёного окорока. Или, на худой конец, пиццы.

Арсений стал меня уверять, что в НИИ с завтраком проблем не будет. С таким же видом банковский служащий утверждает, что это самая выгодная процентная ставка на кредит. Но я уселся за стол, словно окопался перед наступающим противником, и ничего не хотел слушать. Тогда Арсений сдался и сказал, что по дороге заскочим в закусочную. Мол, тут недалеко. И надо же — я купился. Как тогда купился на ипотеку. Естественно, никаких открытых закусочных в столь раннее утро в этой Москве не было.

В НИИ мы притащились в семь утра! Ни единой живой души, кроме солдатской охраны, не было. Я уже собирался высказать Арсению много лестного, но тут у меня заболела голова. Конечно же, никакой таблетки "пенталгина" в машине обнаружить не удалось. Я сидел на заднем сиденье с видом великомученика, закрыв глаза и тихо постанывая. Что за денёк-то такой Плюс меня ещё жалила мысль о том, что, если мой прадед решит со мной связаться, то вряд ли он меня отыщет в этой забытой богом дыре за Москвой. Это ещё больше усилило головную боль.

Наконец к главному входу стали подъезжать автобусы и автомобили. Народ потянулся на работу. Как и положено — к восьми утра. А не как двое ненормальных — к семи. Я даже узнал двоих — Рубенштейна и Достовалова. Они вылезли из автобуса и, о чём-то споря и махая руками, скрылись за дверьми здания. Голова продолжала ныть, и я в этот момент очень хотел, чтобы Арсений был обычным таксистом, который отвезёт меня домой. Но тот уже выскочил из-за руля и открыл мне дверь. Статус — он такой!

На меня сразу уставилось несколько рыл, пытаясь отгадать, что за важная такая птица прибыла в их скромный секретный НИИ Правда, говорю, в другой раз я бы нашёл, что им сказать, но сейчас у меня было только одно желание — дойти до своего кабинета и завалиться где-нибудь в углу, попросив меня не беспокоить до обеда.

Вдобавок ко всему я в коридоре натолкнулся на Арнольда Исааковича. Старичок осмотрел меня пытливым взглядом, улыбнулся, как заговорщик, и потащил меня куда-то в сторону от моего пути, по пути неся мне благую весть, что его тоже сюда перевели директором над всем этим НИИ.

— Вижу, вижу, — зашептал он, обдав меня запахом лёгкого, но дорогого перегара, — вам тоже следует принять микстуру от головной боли.

Я молча вознёс хвалу всем богам, надеясь получить болеутоляющее, прежде чем впасть в шок: старик-директор втолкнул меня в какое-то помещение, запер дверь на ключ, метнулся к сейфу и, вытащив оттуда бутылку коньяка, грохнул её на стол.

— Сейчас полечимся, — довольно проговорил он.

Я ещё не успел обрадоваться, как уже начал паниковать. Потому что микстура от головной боли у директора НИИ и у обычного человека это две микстуры. Я застонал. Он вдруг посмотрел на меня так, будто только сейчас заметил, что я не участвую в утреннем ритуале, а реально страдаю. Для него это, наверное, было как увидеть трезвого Деда Мороза в июле

— Так вы в самом деле заболели?

Я объяснил ему, в чём дело. Но прежде чем приступить к спасательной миссии, Арнольд Исаакович сделал приличный такой глоток прямо из горлышка бутылки. Шумно выдохнул и твёрдо сказал:

— Сейчас мы поставим вас на ноги, молодой человек.

Но беды на этом не закончились. Во-первых, никаких пилюль, таблеток или порошков в медкабинете найти не удалось. Были лишь уколы, которых я с детства не переносил. Серьёзно говорю: у меня от одного слова «укол» почти прошла голова, но на меня все накинулись, уговаривая поставить животворящую ампулу.

Так вот, животворящая ампула, может, где-то тут и была, но медсестричка явно её перепутала с другой и вкатила мне в зад болючий раствор. Правда, голова на пару минут прошла, ибо я взвыл от совершенно другой боли. Аж в глазах помутнело. Помню, что меня уложили обратно на кушетку, где вскоре благополучно вернулась головная боль, словно она просто выходила на перекур. Правда, ненадолго, ибо я закрыл глаза и куда-то провалился.