Путь, которого не было
— Да, забыл сказать, Виталий Алексеевич, срочно позвоните Василию Иосифовичу. По рабочему.
И он растворился, будто его и не было. Пока я моргал — его уже не стало. Профессиональная привычка: исчезать так, чтобы ты сомневался, не привиделось ли.
Я повернулся к моему уже закадычному другу.— Яков Петрович, — выдал я самую безобидную улыбку, на какую был способен. — Насчёт охраны… мы ж с вами договоримся по-дружески?— И не думайте, — гордо ответил тот. — Советские граждане неподкупны.
Я только ухмыльнулся. Спорить с идеалами дело неблагодарное. Мы вдвоём направились ко входу в НИИ.
Если Капитонов до этого момента знал, кто я такой на самом деле, то громила и Арнольд Исаакович и вовсе ни сном ни духом не были. Теперь оба уставились на меня как на Зевса, спустившегося с Олимпа. Причем спустившегося с молниями наперевес и явным намерением отшлепать непослушное человечество.
У громилы перед глазами явно проносились кадры того вечера у крысеныша: его кулак, мой нос. И теперь он неловко потирал кулачище, будто надеялся, что если потереть посильнее, то прошлое сотрётся.
А старичок-директор, похоже, мысленно уже сжёг все запасы коньяка и клялся отныне пить один кипяток. Во всяком случае, вид у обоих был такой, будто они только что узнали, что Зевс не только с молниями, но ещё и с бухгалтерией.
Гладышев протянул три бланка Арнольду Исааковичу.— Новые пропуска на эти фамилии, — бросил он так небрежно, словно речь шла о выдаче талонов на обед, а не о бумагах в секретное место.
Бедный старичок чуть за сердце не схватился, когда прочитал первую же фамилию — мою. Он начал передо мной извиняться непонятно за что и зачем. Я об этом ему так и сказал. Он удивлённо глянул на меня, а я, приблизившись к нему, успел шепнуть, что надеюсь сегодня восстановить свои силы при помощи его микстуры из сейфа. Он сначала, наверное, даже не поверил. Но неловкая трещина в виде моего родства начала исчезать, и он, хитро сощурившись, незаметно кивнул, мол, всё понял, всё сделаем.
У меня же на сегодня было ещё три неразрешённых вопроса. И первый — незамедлительный: позвонить прадеду.
Я молча, в сопровождении чекистов и директора, вошёл в здание. Моя харя уже примелькалась, и милиционер даже не остановил меня. Но попытался остановить троицу чекистов, чтобы потом с извиняющимся видом говорить: «Так точно. Слушаю».
Я прямиком бросился в лабораторию.
Троица инженеров, как водится, оккупировала лабораторию. В отсутствие начальства тут всегда было самое тихое место для ничегонеделания
Я ворвался, как дивизия Чапаева в ряды спящего врага, и мои помощники враз подскочили, изображая бурную деятельность.— Куда вы запропастились, товарищ Скоморох? — выпалил Рубенштейн, но тут же прикусил язык, потому что следом за мной в дверях вырос Арнольд Исаакович.Старичок молча замахал руками, как дирижёр, останавливающий оркестр. Это вызвало у инженеров толику недоумения, но ненадолго.
— Ребята, — бросил я, — можно вас попросить обождать в коридоре?Они натянули на морды обиженные выражения, но ретировались быстро и радостно, что не пришлось объяснять мне, какого хрена они толпятся здесь, а не в производственном цеху.
И я рванул трубку телефона.
Соединили меня моментально. Такое ощущение, что моего звонка ждали лет сто, боясь его прозевать.
— Виталий? Рад, что ты позвонил. Николай Сидорович, стало быть, уже наведался к тебе? Хорошо. Теперь мой отец в курсе происходящего.
Я стоял с раскрытым ртом и не мог выговорить ни слова. Прадед сыпал словами быстро, без пауз, будто заранее выучил эту речь и теперь торопился её отбарабанить, пока не перебили.
— И он тоже считает, что ты должен носить свою фамилию. Теперь считает, — Василий весело рассмеялся в трубку, и я заподозрил, что он слегка налегке. — Сначала кричал, ругался на меня. И на Лаврентия Палыча. Но отец — человек отходчивый. Накричался и сразу всё решил. В нашу пользу. Паспорт он лично потребовал тебе переделать…
Прадед ещё вливал много в меня информации, но я упустил практически всё, ибо одна мысль ухала в мозгу — «Сам сам потребовал поменять мне паспорт».
Но вот он произнёс фразу, к которой я сразу навострил уши.
— …Дано распоряжение. Их доставят завтра к тебе. Палыч рассказал о проекте. И отец заинтересовался. Хоть и считает это бесперспективным. Но готов ознакомиться с выводами комиссии. Поэтому, чтобы тебе было сподручнее работать, велел выполнить твою просьбу. За ребятами отправят Николая Сидоровича. Он и доставит их к тебе. Рад, Виталий?
И тут меня будто выключили на секунду — как свет дёргают на щитке, и комната на миг становится чужой. В последний час случилось так много важных событий — я прямо вляпался в историю обеими ногами, — что на долю секунды я потерял себя: зачем я вообще здесь стою с этой трубкой? А здесь я потому, что мне не удалось перемещение во времени. И на кой мне теперь эти подростки, если я, как и они, буду торчать в прошлом до конца своих дней?
Но не говорить же об этом прадеду. Он и так для меня старался. Бодрость в голосе вышла такой картонной, что даже я сам себе не поверил.— Это просто супер, — выпалил я.
Мы ещё пару минут поболтали, будто ничего не случилось, будто я не стоял там оглушённый. Потом он попрощался и положил трубку, оставив меня наедине со своим отчаянием и жалостью к самому себе.
Хрен знает сколько я проторчал в лаборатории в одиночестве, мысленно плачась в жилетку самому себе.
Никто не нарушил моё священнодействие. Никто не открывал дверь, не вваливался в помещение, не спрашивал, не требовал.
НИКТО.
И в этой тишине вдруг стало слышно самое главное: у меня теперь есть сила фамилии. Есть сила признания.
А что если?..
Мозг начал подкидывать идейки — одна краше другой — и жалость к самому себе потихоньку начала сдавать позиции, будто поняла, что тут ей не рады. До такого момента, что я даже воспрял духом. У меня есть лаборатория, помощники, прадед. А если всё это пустить на одну-единственную цель? Разобраться, как работает само время, чтобы, поняв, свалить в будущее.
Да-да, полимеры. Ну пусть будут досадной нагрузкой к моей главной цели. Разберёмся.
Я встал,почувствовав себя Колумбом, плывущим за временем.
Всё получится. Я был уверен как никогда. Надо просто приложить все свои усилия и все свои возможности. Ведь я как-никак Сталин. В 1950-м году.
Я решился. И, поверьте, это чувство было похоже на то, когда я решился взять ипотеку.
Нужно узнать силу своей, уже признанной всеми, фамилии. Я не просто вышел в коридор. Я распахнул дверь так, будто собирался объявить важное государственное решение. Все маялись там: от Петровича до Пытько. Видимо, директор уже всем по секрету рассказал, кто я такой. Ну, судя по мордам моих помощников. Они смотрели на меня, будто я только что сошёл с портрета и теперь лично буду проверять их трудовые книжки.
— Яков Петрович, — позвал я подполковника. Тот неторопливо подошёл ко мне.— Слушаю, Виталий Алексеевич… — лёгкая ухмылка скользнула по его лицу. Довольная, хитрая, будто он знал какой-то секрет, которого не знал я.— Какой ещё Виталий Алексеевич, — я нахмурился, но вовремя вспомнил, что я не Тор и молнии у меня из глаз не бьют. — Обращайтесь ко мне как положено: товарищ Сталин.
Я чуть не расхохотался, видя, как улыбка сползает с его морды.— Слушаюсь, товарищ Сталин, — уныло промямлил он.
Я хлопнул его по плечу, и этот хлопок прозвучал как «да ладно, не напрягайся».— Да ладно вам, Яков Петрович. Я ж пошутил. Давайте зайдём в кабинет. У меня к вам вопрос.
Гладышев выдохнул, расслабился. А я всё же подумал, что фамилия работает. Главное — как себя подать.
Век живи — век учись
— Скажите, мой друг, — я сразу пошёл в лобовую атаку на Петровича, — а как вы очутились на том самом месте?
Подполковник провёл пальцем по своему носяре, словно спрашивая у него совета, как ответить. Потом выдохнул, покосился на портрет Самого, словно ища там подсказки, как отвечать человеку с такой фамилией. Но Сам с полотна смотрел строго и безмолвно, мол, помощи не жди.
— Мы, Виталий Алексеевич, предполагали, что вы не успокоитесь и попробуете попытку номер два. Поэтому после нашего того разговора я изложил соображения по оперативной обстановке и получил санкцию на командировку — подготовиться и ожидать вашего появления там.
Меня подкололо, что меня так быстро раскусили эти ребята. Я живо представил, как они несколько дней торчали в лесу. Днём и ночью, в жару, холод, дождь, прикидываясь, наверное, грибниками. Интересно, грибов хоть насобирали? Страсть как люблю грузди…
Я спросил, о чём они говорили с Власиком.Петрович поинтересовался, какую версию ответа я жду — официальную или дружескую. И выбирать можно только одну из них. Сейчас он смахивал на лохотронщика, и я понимал, что ни первая, ни вторая версии не будут сильно близки к истинной. Но пришлось выбирать.
Мысленно подкинув монетку, я поймал её на ладонь и даже не посмотрел, что выпало. Какая разница? Всё равно оба варианта пахнут канцелярским клеем.— Официальную, — буркнул я.
Подполковник сразу сделался строгим и монотонным голосом ректора заштатного университета пробубнил, что на подготовку проекта у меня теперь ровно три недели. Все пожелания, связанные с проектом, будут учтены — в пределах утверждённого лимита. Выделяется единовременная сумма на указанный срок, плюс талоны на питание в ведомственной столовой и ужин по месту проживания. Комиссия под председательством Лаврентия Павловича заслушает доклад и вынесет заключение. На период работ за мной закрепляется группа оперативного сопровождения в составе трёх человек. А при новой попытке бежать — арест и ссылка в самую холодную… землю.
На последнем моменте мой друг остановился поподробнее, вылив на меня всё своё негодование и пристыдив за необдуманную попытку бегства сквозь время. И добавил, что все попытки — бесполезные.
Я с подозрением посмотрел на его морду. И спросил почему он считает, что все бесполезно и в будущее нет дороги, ну кроме как естественным путем? Он хитро глянул, явно собираясь отшутиться или уйти от ответа. Но я не собирался слезать с него, пока не получу хоть что-то похожее на правду.
Наконец он выдохнул, будто сдаваясь, и потребовал с меня молчания. Я, конечно, дал это чёртово молчание и тут же пожалел об этом, потому что следующие его слова выбили из меня весь воздух.
Оказывается, предприимчивые ребята с Лубянки пытались отправить своего человечка в будущее с самого первого дня, как я здесь объявился. Будто моё появление запустило какой-то невидимый отсчёт, и теперь они хватались за любую соломинку. Экспериментировали со скоростью: вылетали с трассы, меняли углы, перебирали все возможные варианты. Даже на учебном самолете пробовали.И каждый раз — ноль. Никто никуда не попал.
Можете представить мои чувства в этот момент? Это как если ты отпахал на вахте полгода за миллион, а тебе не то что миллиона не заплатили, так ещё и билет на самолёт до дома заставляют покупать на свои. И даже эта дурацкая, обидная до слёз ситуация, не отражала и десятой доли моей безысходности. Неужели я навсегда тут застрял?
Но мой мозг, в отличие от меня, унывать не собирался. Он начал бурную деятельность, подкидывая мне различные объяснения и решения. Среди всего абсурда, который он мне вывалил, самыми правдоподобными были две версии . Первая: окно во времени не статично. Оно открывается в каком-то небольшом временном промежутке и не обязательно на одном и том же месте. Будто дрейфует. Вторая: в попытке возврата нужно использовать то, с чем я сюда переместился. Стало быть, мой "Фольц".
Я искоса глянул на Петровича. Сомнения грызли меня, как бобр грызёт деревья. Стоит ли озвучить подполковнику моё предположение про Фольц? Если он заподозрит, что я это спрашиваю, чтобы снова попробовать умотать в свой век, то хрен я когда увижу свою машину. С другой стороны, без Петровича я и так хрен её увижу. Она где-то в лабораториях. Надеюсь, по винтикам ещё не разобрали.
Пока я обдумывал, Петрович смотрел на меня прямым взглядом-рентгеном, и мне на секунду показалось, что он и правда умеет читать мысли. Черт с этими чекистами, разберёшь — вдруг и правда читает? Или учится.
Ладно, была-не была.
— Яков Петрович, — я начал издалека, — как же так? То есть ваши люди всё это время пробовали пройти сквозь время, и ничего не получилось. Может, где-то в чём-то ошиблись?Но подполковник был стреляный воробей. На моё «издалека» не купился от слова совсем. Он слегка нахмурился. Сейчас он был похож на сторожа, который поймал сорванца в саду, когда тот тырил яблоки.— У вас есть какая-то идея, Виталий Алексеевич? — прямо спросил он меня.Что ж… Придётся выкладывать. Хуже уже не будет.
— Да, — честно признался я. Так признаётся сын отцу, что попробовал покурить за гаражами. — Есть одна мыслишка. Слушайте…Петрович внимательно вникал в мой трындеж. Я объяснял, что триггером перемещения мог быть мой автомобиль: «за» говорили те факты, что другие авто просто таранили деревья и никуда не перемещались. Но выражение на его красноватой харе вообще никак не изменилось.И тут меня кольнуло: он наверняка уже всё это прокручивал. И он это подтвердил.— У нас была эта версия в разработке. Причём на самом первом месте, — ответил он.— И?— Никаких «и». Я не успел. Вашу машину будущего разобрали под чистую.Я выматерился. Прямо от души.— И что, не смогли назад собрать?— Собрать-то собрали, да, видимо, что-то повредили. Не заводится. — я впервые услышал нотки унылости в словах моего друга.—Электроника накрылась медным тазом. — мне было обидно. Но в душе что-то зашевелилось — что-то, чего я ещё не мог ухватить.— Чем накрылась? — удивился Петрович.Я ответил одним словом. Непечатным.
Мы несколько минут сидели в тишине. Я уже открыл рот, чтобы задать ещё один вопрос, но не успел. В дверь постучали.Я молча сидел. Также молчал и Петрович. Стук повторился.Я удивлённо посмотрел на моего собеседника, не соображая, почему он молчит и не рявкнет на назойливого посетителя с той стороны двери. Наши глаза встретились.И тут я окончательно врубился: здесь не Лубянка. Тут сейчас мой кабинет. Я здесь главный. Я родственник Самого, а мой друг-чекист всего-навсего приставлен ко мне оберегать и не допускать. У него за пазухой наверняка "альманах" с инструкциями, что, как и почему. Но он не главный. Главный — я!И меня это добило. Фамилия и признание в родстве работают на все сто.
— Войдите! — крикнул я.Дверь приоткрылась, и на пороге замаячила физиономия Арнольда Исааковича.— Виталий Алексеевич, — проговорил он, чуть запнувшись. — Товарищ Сталин! Простите, но рабочий день уже заканчивается. Нам обождать вас или можно по домам?
Хрена себе время пролетело. А мне казалось, с утра прошло часа четыре.Я посмотрел на директора. Отпустить всех? Я колебался не больше секунды, как если бы стоял выбор — пиво или молоко.— Нет, — ответил я. — Сегодня работаем допоздна. У вас дежурка есть?Из трёх человек, находившихся в моём кабинете (включая меня), двое понятия не имели, что такое «дежурка». Оба уставились на меня, словно я только что предложил разговаривать на новоязе. Пришлось им объяснять, что это за зверь такой. Гладышев понял первого раза.— Организуем, Виталий Алексеевич. Всех доставим до парадной.— Вот и отлично, — согласился я. — Так что, Арнольд Исаакович, передайте всем : сегодня работаем, пока солнце не сядет.— Отлично. С удовольствием, — пробормотал директор, но его лицо совсем не выражало удовольствие. Словно в этот момент он закусил лимоном, а потом ещё раз им же закусил.Он исчез с той стороны двери и я решил идти напролом, но обходными путями.
Я поинтересовался у Петровича, не могу ли я взглянуть на свой «Фольц». Тот постарался подозрение в своих глазах скрыть лёгким прищуром, но спросил, зачем мне его видеть. Я начал пространную тираду о том, что, вопервых, это моя машина; вовторых, я могу глянуть и попробовать определить, в чём причина поломки. Ну и, втретьих, ностальгия замучила по хорошим машинам. Петрович парировал, что, вопервых, машина теперь принадлежит государству как важный лабораторный экземпляр; вовторых, он сомневается в моих способностях в ремонте авто; и, втретьих, лучшие автомобили в мире выпускаются в СССР.
Я едва сдержал смех, вспомнив про «Лады» и как нелепо это звучало рядом с моим «Фольцем». Спросил Петровича, за рулём какой машины был выигран последний Гранпри Формулы1 в 1950м.
Он замер, будто мотор у него выключили. Слово «Формула» ему, конечно, было знакомо, но как именно гонщик выигрывает в формулах — тут его логика буксовала. В глазах мелькнуло то самое выражение, с каким слушают рассказ про летающие тарелки.
Пришлось рассказывать про «королевские гонки». Лицо Петровича медленно вытягивалось, пока я говорил про круги, публику и деньги. Особенно его зацепило последнее: он нахмурился так, будто я предложил платить за то, что дышишь.
Я не стал его сильно убеждать. Да и какой смысл? И тут я вдруг почувствовал,,что «Фольца» мне не видать, как планеты на орбите вокруг АльфаЦентавра.
Жаль, конечно, но ничего не поделаешь. И я решил, что нужно плюнуть на всё это и бросить все силы в нужном мне направлении. Придётся задержаться тут, в 50х. Оставалась одна надежда: что банкиры примут мой рассказ о прошлом за чистую монету. Платёж по ипотеке горел синим пламенем.
Покалякав с Петровичем ещё несколько минут — по кругу, без толку, — мне пришлось извиняться для виду и говорить ему, что меня ждут мои сотрудники и нужно приступать к работе. Подполковник озадаченно посмотрел на меня и поинтересовался, не приложился ли я головой о руль, когда слетал с дороги. Ха. Как будто в кино про деревенских гонщиков.
Я наигранно возмутился его недоверчивости и предложил пройти тест на полиграфе. О нём он, конечно, тоже не слышал, зато знал какогото чела с таким именем. Я махнул только рукой. Да что там… Всё равно не поймёт. Ну как это всё объяснять средневековой деревне — когда у них даже слово «полиграф» звучит как фамилия соседа.
Оставив не самый удобный стул, я направился к двери со словами: «Век живи — век учись». Петрович последовал за мной, и в тишине коридора его слова прозвучали совсем из другого мира: «За Родину. За Сталина».
В коридоре меня ждал Арнольд Исаакович. Хмурый, как контролёр в трамвае, у которого сегодня не задалось с утра. Стоял, сложив руки на груди, и смотрел так, словно я лично виноват, что план по чугуну опять горит.
— Виталий Алексеевич, — начал он без предисловий, — все инженеры в цеху. Пытько уже подготовил чертёж макета. А Доставалов с Рубенштейном никак не договорятся, какая часть цеха пойдёт под производство, а какая под склад. Прямо как два кота над одной миской: оба рычат, а есть никто не решается.
Я чуть не закатил глаза. Вот оно, великое советское планирование: пока одни чертят, другие делят квадратные метры, будто от этого зависит исход войны. А мир тем временем трещит по швам — но кого это волнует, если склад не влезает?
— И почему вы не решили этот вопрос? — спросил я, стараясь звучать не как начальник, а как человек, который искренне не понимает, как можно тратить время на такую ерунду, когда мир рушится по швам.
Арнольд Исаакович только руками развёл , будто я спросил у него, как остановить вращение Земли.
— Да кто я такой, Виталий Алексеевич, чтобы такие вопросы решать? Я — директор завода, не Сталин.
На этом «не Сталин» он сделал такую выразительную паузу, что в ней можно было бы спрятать ещё три цеха и склад впридачу.
Я наигранно хмыкнул, чуть склонив голову, как учитель, который слушает гениальную отмазку двоечника.
— Арнольд Исаакович, — протянул я, — в данном случае инициатива не наказуема. Это вам не на трибуну лезть. —Это цех делить. Тут даже все в мире Сталины бы не обиделись, если бы вы просто ткнули пальцем и сказали: «Тут станки, там ящики».
Он на секунду замер, будто проверяя, не записывает ли кто-то мои слова для особого отдела.
— Легко вам говорить, Виталий Алексеевич… — пробормотал он.
— Не легко, — отрезал я. — Но придётся. Пойдёмте. Пока эти двое не разнесли цех в спорах, кто-то должен взять и ткнуть в план. Хоть я. Хоть вы. Хоть сторож дядя Вася.
И, бросив короткий взгляд на Петровича, который молча шёл следом, добавил тише:
— А то у меня и без этого голова кругом.
Динозавр и два игрока в Цивилизацию
На следующий день ровно в восемь утра я как штык сидел в своём кабинете. Директор притащил мне столько бумаг, что они грозили завалить стол, как лавина. Тут и согласования, и смета макета, и даже жалоба Петрова И. на повариху , разберитесь мол, кто недосолил щи. До десяти я тонул в этой макулатуре, чувствуя себя не родственником Самого, а секретарём на полставки. В конце концов мне всё это так осточертело, что я просто махнул рукой: «Да гори оно огнём!» — и начал шлепать подписи не глядя.
Когда последняя подпись была поставлена, моя рука ещё автоматически пыталась сделать росчерк в воздухе. Я откинулся на спинку кресла и задумался, вспоминая вчерашний вечер.
Сначала мы прошли в цех, выделенный под наш проект, где я познакомился с работягами. Все уже были в курсе, что я родственник Самого, и принимали меня не хуже, чем Его. Не знаю, кто всем разболтал, но Арнольд Исаакович поклялся бутылкой коньяка, что это не он. Все старались казаться бравыми ребятами и сделать пятилетку в две недели. Видимо, лозунги въелись в них, как сажа в трубочиста. Тем не менее, смотря в их лица, я видел, что пятилетка — пятилеткой, но желательно, чтобы она была до пяти вечера. А потом — домой.
Я почувствовал укол совести за то, что задержал всех. Всё же во мне больше социалистического характера, видимо, чем капиталистического. Особенно когда в лаборатории допоздна мы торчали над схемами, и я методично вдалбливал в головы трём своим помощникам, что нужно отработать в первую очередь. Они кивали, но в этих киваниях было столько усталости, что мне казалось, головы у них вот-вот отвалятся. И от этого становилось ещё хуже: будто я не задачу ставлю, а добавляю им ещё один груз, который они и так еле тащат.
А развалившись вечером у окна в кресле, с наспех приготовленным кофе в одной руке и бутербродом — от которого безумно вкусно пахло новинкой - докторской колбасой, — в другой, я подвёл итог своему времяпровождению тут, в 50х прошлого века.
И понял окончательно: теперь уже торопиться некуда. Если уж чекисты всё перепробовали, чтоб шмыгануть в будущее, то и мне не светит это, пока я не разберусь, как оно сие работает. А раз так — значит, не рывок, а анализ. Сначала принцип, потом способ.
Уснул я в кресле, не раздеваясь, но утром чувствовал себя бодрячком — словно мне не на работу нужно было, а в аэропорт, на море. И эта бодрость была даже немного странной: будто я радовался, что пути назад нет, и теперь можно наконец заняться делом.
Из раздумий меня вырвал робкий стук в дверь. Так стучат пациенты в дверь кабинета врача со словами «можно спросить?». Я подумал и крикнул: «Занято!». Пауза затянулась, и я чуть не расхохотался вслух: тот, кто стоял за дверью, явно завис в тупике.
Минуты через три я вытер проступившие слезы и сказал погромче: «Войдите!»
Дверь открылась, в проёме показалась кучерявая шевелюра, но её тут же отпихнули назад с надсадным шёпотом: «Ну куда ты вперёд лезешь?»
Первым вошёл Арнольд Исаакович. Прошёл к моему столу с видом данайца, принёсшего дары. Откашлялся. До меня долетел скромный запах перегара.
— К вам тут посетители, товарищ Сталин, — официально, словно он был ведущим какого-то важного мероприятия, сказал он. — Впустить?
Я хмыкнул:— Уж не моим ли личным секретарём вы устроились на полставки?Старичок не обиделся и протарахтел в ответ, что за всё, что происходит в этих стенах, отвечает он. В том числе за меня, как родственника сами знаете кого.Тут я простонал. Эта риторика уже въелась в уши, как заезженная пластинка. Но в том, как он это говорил, не было подхалимства, а скорее упрямое желание удержать всё на себе.— Пусть посетители войдут, — сказал я.Директор уплыл к двери, распахнул её и мотнул головой. Видимо, запас слов его исчерпался на моей фамилии.
В кабинет впорхнули два типа. Кучерявый и лохматый. Два подростка. Мне достаточно было лишь одного взгляда на них, чтобы понять, что это за юнцы. Мои современники. Из будущего. Те, про которых мне и поведал изначально мой приятель подполковник.
Кстати, его красная морда тоже сверкнула в коридоре, но войти то ли не решилась, то ли не смогла. Будто он специально остался снаружи, чтобы держать ситуацию на контроле.
Прадед не соврал. Он действительно добился, чтобы двух зуммеров привезли ко мне. "Спасибо тебе, Василий Иосифович", — мысленно я воздал хвалу своему древнему родственнику.
Они огляделись кругом, увидели мою скромную персону, переглянулись и, смело подойдя к столу, уселись на стулья, буркнув «здрасте», и уставились на меня так, словно я был знаменитым персонажем какой-нибудь онлайн-игры. Директор смылся, прикрыв за собой дверь.