Путь, которого не было
Я был словно в сказке. То есть шёл туда, не зная куда. Вот перекрёсток, и на нём мой давешний знакомый милиционер, дядя Стёпа. Мы помахали друг другу руками, и он вернулся к регулированию с таким же усердием, с каким пьяные грузчики разгружают вагон.
Увидел киоск с мороженым и решил взять стаканчик. Продавец глянула на меня с таким благостным видом, словно я предложил ей руку и сердце вместо копеек.
Потом, наткнувшись на табачную лавку, взял папирос и поплёлся на набережную. Там, плюхнувшись на скамейку, вгрызся в стаканчик словно был с голодного края. Начал накрапывать дождь, подул ветерок. Нос у меня сразу помокрел, пальцы стали стынуть, и в итоге пришлось выкинуть мороженое в урну.
Я закурил, а рядом кто-то уселся. Не поворачивая головы, я поздоровался. В ответ — ни звука. Я решил поглядеть, что за невоспитанный хрен сидит рядом, и слегка повернул голову. Там сидел Петрович. На меня не смотрел, словно мной тут и не пахло.
Я внимательно изучил его красноватую морду. Но там кроме смертельной скуки не было ничего. Сейчас он походил на человека, который понял смысл бытия и ему стало на всё плевать и на меня вместе с тем.
— С какой целью? — недовольно поинтересоваля я. — Всё следите за бедным московским инженером с одной странной фамилией?
Он хмыкнул и покачал головой.
— Тогда зачем вы тут?
Теперь он посмотрел на меня. Так смотрит отец на сына, который пытался стащить ключи от машины.
— Но мы ведь друзья, — спокойно сказал он.
Мне почему-то стало стыдно. Потом стыд исчез аки дым. А вот тоска осталась.
— Извини, Яков Петрович, — но я не хотел извиняться. — Знаешь, я вот несколько раз думал: что тянет меня домой? Сравнивал две эпохи. Здесь — интереснее. Здесь у меня есть возможности, о которых я даже мечтать не могу там. Но… сейчас я понял, почему тянет. Здесь нехорошая атмосфера. Я устал от политических и чекистских игр. Всё, что я хочу, — чтобы меня оставили в покое. Так нет ведь. На меня насели, словно я пришелец из космоса, случайно залетевший на остров каннибалов. И сейчас меня медленно готовят на костре. А так как белок от жары сворачивается, то мне явно не по себе. Понимаете меня?
Я сидел и выливал ему всё, что у меня накопилось на душе. Гладышев опустил голову, но усиленно делал вид, что я ему не свои обиды выплескиваю, а травлю байку про колобка. Будто если он не будет смотреть, то и проблемы не существует. Потом усмехнулся и похлопал меня по плечу.
— Знаю, Виталий Алексеевич, знаю. И говорю тебе: сейчас здесь я не играю ни в какие игры. Я пришёл как друг, поддержать. Веришь или нет, но это так.
Я вспомнил, что это именно он первым поверил мне, вытащил из лап крысеныша и помог в прочих передрягах. Я извинился и предложил выпить.
— Нельзя, — он был серьёзен. — Я на службе.
Я чертыхнулся, заметил на ботинке прилипший листок, нагнулся, чтобы его убрать, а когда распрямился — никого рядом не было. Я быстро огляделся, но Петровича и след простыл. Профессионал. Хотя, может, ему просто надоело слушать мои стенания — и он ушёл самым элегантным способом. По английски.
Дождь усилился, и, так как я был без зонта, пришлось в быстром темпе уносить ноги с этого «прекрасного» места . Подвернулся трамвай, я на ходу заскочил в него, обдав брызгами со шляпы нескольких пассажиров. Отчего один толстяк как-то обозвал меня. Пришлось ему рассказать одну историю, как один худой и кашляющий мужичок положил трёх толстяков и за меньшее.
Толстяк насупился так, будто собирался вызвать меня на дуэль, но в итоге решил не проверять историю в действии. Видимо, инстинкт самосохранения у толстяков работает быстрее, чем у остальных. Вместо этого он развернул газету и спрятался за ней, как за амбразурой. Пассажиры молча выслушали нашу приятельскую беседу, но явно не могли выбрать, на чью сторону им встать. А как только одна старушка собралась высказать своё авторитетное мнение, я уже ретировался вон, потому что выслушивать нравоучения под мокрым пальто я не подписывался.
«Сокольники», — узнал я местность. Но провести культурное мероприятие в виде прогулки я не счёл возможным из=за усиливавшегося дождя. Я уже пожалел, что слез с трамвая, и со скоростью, которой позавидовал бы даже легкоатлет , бросился в какую-то дверь, по пути чуть не сбив стаю собак, которая кинулась врассыпную и потом ещё долго лаяла на всю округу.
За дверью оказался кабак. Судьба сама занесла меня в «мир грёз». В любом случае, я не стал спорить. Там за одним столиком сидела троица. Мне эти типы сразу не понравились — классические «приятные собеседники», которых встречаешь именно тогда, когда хочешь тишины. Но выбора не было, я нырнул за соседний столик и заказал два раза по сто грамм плюс какую-нибудь закуску. «Пора расслабиться», — подумал я.
Заказ принёс детина с недельной щетиной. Выглядел он так, словно вчера ему кто-то заехал в темноте в глаз и теперь он каждого встречного считает за своего обидчика. К водке он притащил жареного цыплёнка.
Я положил деньги на стол, неловко вывалив всю пачку банкнот прямо перед троицей. Они оживились, и я подумал, что без неприятностей не обойтись. Но неприятности подождут, решил я, по крайней мере, пока я не осилю 200 грамм и цыплёнка, который выглядел так, словно помер своей смертью. Причём с неделю назад.
Не притронувшись к жаркому я опрокинул первую соточку. Посидел, прислушался, как сотня растворяется в желудке. Меня аж передёрнуло от разлившегося по телу тепла.
Всё ещё не рискуя связываться с цыплёнком я победил вторые сто грамм и жестом попросил повторить.
Пока детина наливал мои порции, ко мне подсел один из троицы. Я мельком взглянул на его морду. Какой-то хиппарь. Даже странно, что в 50е такие водятся. Он поздоровался и заговорщическим шёпотом спросил, не желаю ли я сброситься в картишки на чисто символическую сумму. Я ответил, что желаю погладить своим кулаком его поганую физиономию. Он явно оскорбился. Начал что-то лепетать: «Что за базар, отвечать надо». Я уже начал приподниматься, чтоб вмазать ему, но тут подошёл детина и поставил мою выпивку на стол.
— Пристают? — грубым голосом спросил он меня.
Я уже немного остыл и заверил его, что мы просто по-приятельски поболтали и мой собеседник покидает и меня, и это уютное заведение . Звучало это, конечно, как попытка назвать ядерный взрыв лёгким фейерверком, но детина, кажется, купился.
Хиппарь злобно уставился на меня, потом улыбнулся, пожелал мне хорошего вечера и присоединился к своим. Я в это время поинтересовался у детины, есть ли ещё что закусить, кроме цыплят. Он почесал ухо с таким видом, словно я спросил его, нету ли в его притоне пляшущих бегемотов, но ответил, что что-нибудь придумает. Я попросил его побыстрее этим делом заняться, ибо чувствовал, что третья насухую может выбить меня из колеи. Я положил на стол полтинник. Он слизнул его рукой так быстро, что никто ничего не заметил. Потом удалился, чтоб через минуту поставить передо мною тарелку с нарезанным помидором, кружочком колбасы и парой кусков копчёного сала. На презент — ломтик хлеба.
Я сказал, что он отличный друг, и, опрокинув третью, закусил салом. Детина просиял и сказал, что ещё за один полтинник он ещё что-нибудь достанет. Я ему ответил, что я нищий инженер и деньгами не разбрасываюсь. Он ушёл в явном недоумении. Троица сверлила меня взглядом всё это время, но я, лишь раз взглянув на их хари, больше не удостоил их своим вниманием. Наконец они, видимо, устали играть в эту игру, заплатили и закрыли за собой входную дверь. Хоть в чём-то мне сегодня повезло, подумал я и попробовал помидор на вкус.
Просидел я примерно с час. Кабак начал наполняться вполне приличными людьми. Одни наверняка были карточными шулерами, другие щипали мелочь по базарам. Были и ребята с явно уголовными фейсами. Я решил, что нечего судьбу искушать. Подозвал детину, уточнил, не должен ли я чего. По его глазам было видно, что не то что не должен, а переплатил, но он настырно потребовал червонец. Пришлось расстаться с деньгами, ибо обслуживал он по высшему разряду. Я ему пообещал, что обязательно снова посещу столь прекрасное заведение, накинул пальто и шляпу и вышел на улицу. Уже смеркалось, ибо тучи не давали садящемуся солнцу никаких шансов. Вот тут-то на улице и понеслась.
Я услышал позади себя свист. Мозг быстро сообразил, чем пахнет, и я успел убрать голову в сторону. На левое плечо обрушился не слабый такой удар. Был бы я трезвым — от удара сломалась бы ключица. Но слегка обмякшее тело смягчило удар. Зажмурившись от боли, я наугад выбросил кулак. Почувствовав его прикосновение с чьей-то мордой, я открыл глаза. Моему взору открылась «райская картина»: хиппарь как сноп повалился, выплёвывая выбитый зуб и что-то крича. Наверное, проклинал тот день, когда увидел меня. И я даже испытал что-то вроде гордости: один удар — и минус один.
Но проблема была не в нём, а в двух его товарищах и эти двое мою радость быстро обнуляли. Они заходили на меня с двух сторон, и я услышал слабый щелчок. Тот, который был правее, держал в руках нож. Это мне уже пришлось не по душе. Если так дело дальше пойдёт, я рискую в лучшем случае штопать дырку где-нибудь в районе живота.
Может, в кабаке услышат крики и выбегут? Хотя, учитывая, какой там контингент, они скорее этим помогут. Может, договориться получится?
— Мужики, — начал я, — может, просто поговорим?
Тип с ножом оскалился:
— Мы с тобой хотели поговорить, по-человечески. Но ты ж не человек, а сука, — и он махнул рукой с ножом в мою сторону.
Я каким-то чудом успел отпрыгнуть из-под удара. Что делать? Бежать? Пока разворачиваюсь, успеет пырнуть.
Но спасибо орущему на всю ивановскую хиппарю. Я услышал за спиной топот ног, увидел, как тип быстро откинул нож в сторону и сделал вид, что он просто прохожий. Я полуобернулся, чтобы этих двух не терять из виду, и увидел троих милиционеров, бегущих к нам. Поверьте, я абсолютно не желал снова оказаться в милиции, не хотел всех этих разборок и всего, что к ним прилагается. Я рванул через кусты в сторону. Сзади — свистки, крики, но я уносил свои ноги подальше от этого злачного места, петляя по дворам, перепрыгивая через стены. Остановился лишь тогда, когда оказался на многолюдной улице, медленно добрёл до остановки. Мне повезло — трамвай подошёл почти сразу. В нём ехал один милиционер и всю дорогу подозрительно косился на меня. Я сделал вид, что попросту его не замечаю. Уже подходя к своему дому, я замедлился. У парадной стояла машина. Чёрная. Я почувствовал, что она там стоит явно не к добру. А за мной.
Пробный проект
Конечно же, первой моей реакцией была попытка вжаться в стену соседнего дома, чтобы меня не заметили, а потом бежать отсюда куда глаза глядят. Настолько меня всё тут достало. Но, даже будучи выпивши, я понимал: здесь, в 50х, бежать мне некуда. А так хотелось забыть всё — именитых родственников, Лубянку, вообще всех. В общем, я твёрдым шагом направился прямо к парадной. Видимо, градусы подкинули мне решительности довести всё сегодня до конца. Я не знал, чья это машина — чекистов, милиции или прямо из Кремля. А может, это ребята от Берии? Плевать. Пусть хоть весь мир на меня ополчился. «Сейчас и узнаю», — думал я, — «что это за охламоны приехали».
В паре метров от машины я узнал Власика. Значит, точно за мной. Он выглядел так себе, стоя вполоборота ко мне и задрав вверх голову. Я заметил свет у себя в квартире и понял, что там чекисты уже всё перевернули, ища меня. Даже в чайник заглядывали, поди.
— Добрый вечер, — поздоровался я. — Чего там? — Я кивнул на окна квартиры.
Власик вздрогнул от неожиданности, чем внутренне меня порадовал. Не я один, стало быть, последние несколько минут в напряге.
— Виталий Алексеевич! — выпалил он. — Что за шутки? Вы где были? Сам вам сказал ждать его решения!
— А я чем занимался, по-вашему? — огрызнулся я, сам себе удивляясь. — Ждал, когда отец народов вынесет решение. Но кто сказал, что ждать нужно дома? Я и решил в хорошем месте отсидеться, подождать.
Генерал пыхнул, но всё-таки сдержался. Как-никак я — родственник Самого. Он пристально посмотрел на меня, принюхался.
— Вы пьяны? — уточнил он.
— Не пьян, а слегка выпил, — ответил я. Меня снова начало всё это доставать. Почему я постоянно должен оправдываться, как школьник, покуривший в туалете?
Власик посмотрел на мой рукав пальто. Я невольно тоже опустил взгляд и только сейчас заметил, что рукав порван, а костяшки на руке разбиты. Однако, нормально я приложился по морде хиппаря.
— Постойте, — подозрительно спросил генерал. — Там в Сокольниках пьяная драка была… Уж не вы ли…
— Нет, товарищ генерал-лейтенант, — перебил я. — Я был на культурном мероприятии и кормил уток с руки.
Власик нахмурился, нагнулся к стеклу машины.
— Лёша, — приказал он, — подымись наверх. Скажи: операция окончена.
Повернувшись ко мне, продолжил:
— А вы, Виталий Алексеевич, садитесь в машину. Товарищ Сталин вас уже два часа ждёт.
Я хотел отказаться, но не стал. Злой, я ухнул на заднее сиденье и, откинувшись, закрыл глаза. Интересно, что задумал мой прапрадед…
Минут пять я смотрел, как чекисты буднично сворачивают операцию «по поимке инженера из будущего». Потом мы долетели до Кремля за мгновение.
«Стоматолог», увидев нас, отдал честь. Я просто бросил: «Привет, как жизнь?» и его сизый фэйс перекосило.
Перед дверью Власик приказал скинуть пальто и я не стал спорить: совет был дельный. В грязном и порванном я выглядел не иначе как пьянь, загулявшая дней на десять.
Генерал скрылся за дверью, через минуту вернулся и кивком дал понять, что пора. Я попытался где-то набраться храбрости. Но в коридоре её не было, а Власик своей делиться не собирался.
Два шага и я очутился под пристальным взглядом пары глаз, мечущих огонь.
Вождь с трубкой в руках выглядел разъярённым, словно медведь, разбуженный посреди самой лютой зимы.
— Явился? — закричал он, подходя ближе. — Почему я тебя два часа ждать должен?
До него, видимо, долетели пары моего времяпровождения в кабаке.
— Ты что, пьян? — Мне показалось, он сейчас запустит в меня трубкой. — Что за праздник? Весь в этого оболтуса Василия!
— Нет, ты мне скажи: почему ты такой важный, что я тебя ждать должен, а? Почему Власик из-за тебя весь аппарат подключил? Всю Москву обыскали! Молчишь? Сказать нечего? — Он кричал, как отец кричит на сына, застав того с сигареткой в руках.
Я молчал. Сказать было нечего. Ну, мог бы, конечно, вывалить правду, но вовремя тормознули два чувства: справедливость и самосохранение.
— Извините, Иосиф Виссарионович… — только и выдавил я. — Перенервничал.
— Перенервничал? А я не перенервничал? Два часа ждать известий от Власика. Ни слуху ни духу. Может, тебя уже нет вовсе. Убили бандиты какие… И я, только нашедший внука, уже боялся его потерять. Ты обо мне подумал, когда решил вытворять такое?
Я лишь молча опустил голову и тут мне хорошенько врезала мысль: «Чёрт возьми. Он ведь орёт не из-за этих клятых двух часов. Он испугался за меня. Сталин испугался».
Я поднял на него взгляд. И увидел его иначе. Невероятно… но он и правда переживал за меня.
Вождь резко пыхнул дымом, словно сбрасывал злость.— Не стой как столб, — коротко бросил он. — Садись.
Я не заставил его повторять. Он сделал ещё одну затяжку, подошёл ко мне и неожиданно хлопнул пару раз по плечу.
— Простите, товарищ Сталин… — снова начал я, пытаясь сгладить атмосферу. — Просто…
Он чуть сдавил моё плечо, обрывая меня. Потом прошёл к столу, взял бумаги, вернулся и сел напротив.
— Всё, — отрезал он. — О личных делах потом. Сейчас о государственных делах говорить будем.
Он небрежно бросил бумаги на стол и переворошил их, словно кучу углей в мангале. Найдя нужный лист, тут же углубился в чтение.
— Вот смотри, — он подтолкнул ко мне лист. — Это смета, которую Лаврентий приложил к твоему проекту. Деньги большие.
— А вот это, — он пододвинул второй лист, — расчёты Кузнецова по твоему предложению. Видишь разницу?
Я невольно взял листы, и мои разбитые костяшки блеснули над столом. Сталин увидел, усмехнулся, но промолчал.
— Вижу, — пробормотал я, вглядываясь в цифры и мысленно производя расчёты. — Получается примерно в тридцать раз.
— Считать не умеешь? — Сталин покачал головой. — А ещё инженер… Сорок три раза. Твой проект строительства помещений под производство настолько дешевле. А это уже серьёзное дело.
Я внимательно посмотрел на него. Он поймал мой взгляд и кивнул.— Да, — сказал он. — Я даю добро на твой проект.
И тут меня огорошило: я не испытал облегчения. В голове всё перемешалось, я не понимал почему нет ни радости, ни страха, вообще ничего. Словно это был очередной рабочий вопрос. Ведь дать ход проекту означало: через средства НИИ попытаться разобраться со временем и, возможно, вернуться домой.
— Это будет пробный проект, — продолжал между тем вождь. — Три цеха по производству и один по переработке.
Я слушал, не перебивая.
— Мы с Кузнецовым, Василием и Берией долго обсуждали и решили: первый цех будет производить авиационные детали. Это снизит вес наших военных самолётов, сделает их быстрее и манёвреннее.
Я кивнул.
— Второй будет выпускать продукцию для солдатских столовых и кухонь.
Я еле сдержал мину на лице (опять одни военные заказы).
— Третий — игрушки для советских детей.
— Можно вопрос, Иосиф Виссарионович? — я чуть откинулся на спинку стула. — Как это всё будет организовано? И почему Берия вдруг стал за проект, если раньше его ответ был «нет»?
Сталин закряхтел, набил трубку, раскурил.
— Говоришь, можно один вопрос, — хмыкнул он, — а задаёшь сразу два. Эх, молодёжь. За организацию проекта будешь отвечать ты, Виталий. Ты знаешь о полимерах больше всех нас вместе взятых. Мой приказ о назначении тебя на эту должность уже подписан…
Сказать, что я был в шоке, — значит ничего не сказать.
— Общий контроль будет осуществляться Кузнецовым и мной, — говорил вождь, пока я сидел с таким ощущением, словно был без штанов на раскалённых углях, как факир. — Строительство начнётся через месяц. До этого времени ты вместе с Кузнецовым подберёшь себе инженеров и всех, кто тебе нужен.
Он затянулся и спокойно добавил:— А Лаврентий… На то он и Лаврентий, чтобы считать каждый рубль. Но он больше не станет тебя тревожить. Если проект удастся, а он обязан удаться, понимаешь, мы развернём его по всему Советскому Союзу.
Наверное, в другое время я был бы горд и счастлив. Но сейчас мне было всё равно. И я не понимал себя. Может выход адреналина? Перегорел? Или это результат посиделок в кабаке? Ладно, с этим позже разберусь. Как говорили мудрецы, утро вечера мудренее.
Мы ещё около часа обсуждали с вождём проект. Видимо, водка начала испаряться из моего организма и во мне включился инженер.
Так или иначе, я объяснял, чертил, рассказывал, делился сомнениями со своим прапрадедом. Он уточнял, задумывался, помечал на бумаге спорные вопросы.
Мы решили, что неделю я буду заниматься в НИИ разработкой проекта цехов. Сталин сделал несколько звонков по моей просьбе. Она заключалась в том, чтобы вернуть всю мою команду.
— Завтра все будут на месте, — заверил он твёрдо.
За это время я дважды звонил с рабочего телефона Сталина. Один раз — Кузнецову. С ним мы согласовали, что он пришлёт мне одного из лучших проектировщиков.
Второй раз я звонил домой Арнольду Исааковичу. Поскольку домашнего номера директора я не знал, в дело вступил Власик, и через пятнадцать минут заветные цифры уже лежали передо мной на столе.
Я попросил старика устроить мне кабинет, перечислив всё, что там должно быть к обеду завтрашнего дня.
Сталин, услышав про «к обеду», чуть приподнял брови. Пришлось объяснить, что утром мне придётся привести себя в человеческий вид после сегодняшних приключений.
Вождь снова усмехнулся и посмотрел на мой кулак.— Подрался? Ничего в голове нет. Прямо как у Василия. Эхх.
Уже лёжа в темноте на диване у себя дома, я начал ощущать, что тяжесть дня, вся его нервозность, сходит на нет.
Мысли рисовали приятную картину: я — организатор проекта, тихо и незаметно веду исследования по времени… И ещё немного — и я дома, в 2024 году.
И тут же меня снова начало терзать изнутри то самое чувство: «Чего тебе там делать?»
Не находя ответа, я встал, включил свет, поставил чайник на плиту.
Может, и правда, махнуть на всё рукой. Здесь у меня отличные возможности. Здесь я полезен. Здесь я сотворю историю. Здесь я реально могу помочь стране и её гражданам жить лучше, богаче, счастливее. Там я ничего не мог сделать.
Но тут же замаячили на горизонте два зуммера. А как же они? Без меня они точно отсюда не выберутся.
Я — ладно. Тридцать пять лет позади. Впереди, в моём времени, меня уже не ждёт ничего лучшего. А здесь — всё наоборот. Можно подстроиться под это время. Но они-то ещё молоды. Вся жизнь впереди. И у них там есть шанс… Или нет?
Я долго ломал голову над этой дилеммой. После кружки чая я решил: уточню у них, насколько сильно они хотят в двадцать первый век, — и уже тогда приму окончательное решение.
Я лёг на диван и уснул, а все мои вопросы и внутренние страхи сидели у изголовья, ожидая моего пробуждения.
Разноцветные хлопья
В НИИ я приехал к часу дня. Обед как раз закончился, и сотрудники только расходились по своим рабочим местам.
К удивлению, за мной закрепили машину не с Лубянки, а из Министерства лёгкой промышленности СССР.
Водитель всю дорогу гундосил мне байки, перешёл на «ты», а когда я его не поправил, и вовсе распоясался. Стал дымить папиросами как паровоз и в один момент свернул с маршрута: «заскочить по личному делу» домой.
Я его прождал в машине минут сорок. На вопрос, где он так долго был, ответил, что обедал, и добавил, что если мне не нравится, я мог пешком дойти до НИИ.
Меня немного стала раздражать эта ряха, и я обматерив его поймал попутку. Вслед я услышал добрые пожелания и ответил взаимностью.
Уже из рабочего кабинета я позвонил Кузнецову и спросил какого хрена он мне подсунул такого водилу?
Министр и знать не знал об этой проблеме, поэтому решил её быстро. Через полчаса та же машина стояла у НИИ. Только водитель был уже другой.
Что меня искренне порадовало: вся команда была в сборе. Даже Гладышева отрядили для личного контроля охраны проекта. Поэтому секретный НИИ превратился в суперсекретный.
Я всех поприветствовал, пожелал, как водится, успехов в труде на благо Родины, и предупредил, что сегодня в четыре вечера обязательный сбор у меня в кабинете.
Меня уже ждал один из лучших проектировщиков страны. Как оказалось, он околачивался тут с восьми утра и уже успел всем изрядно надоесть своими вопросами, когда появится руководитель. То бишь я.
Он отзывался на Петра Захаровича и, видимо, действительно неплохо разбирался в проектах по строительству. Мы с ним окунулись в работу с таким рвением, словно завтра был срок сдачи египетских пирамид со сфинксом впридачу, а мы только-только прибыли на каменоломню.
Когда я ему рассказал, что ему следует спроектировать, Пётр сначала даже не поверил. Он посмотрел на меня так, словно я был, по крайней мере, Эйнштейном, только что сформулировавшим свою теорию относительности.
Потом сказал, что в жизни не догадался бы, что можно строить так просто, функционально и быстро. И добавил, что горд поработать над этими проектами мобильных цехов. Выглядел он при этом так, будто от меня услышал, что все законы физики давно поменялись, а мы живём в Матрице.
Он пообещал, что его команда инженеров-проектировщиков справится с проектами трёх цехов и перерабатывающего заводика в течение недели. Я был доволен этим сроком и, созвонившись с Кузнецовым, поблагодарил его за этого человека действия.
Потом поинтересовался у министра, какие локации выбраны для закладки фундамента. Тот ответил, что по договорённости с товарищем Сталиным один цех будет рядом с Москвой, другой — в Новгороде, третий — под Тулой. Причём я лично должен найти самые оптимальные участки под строительство и согласовать их с министерством.
А вот про перерабатывающее предприятие они не пришли к единому мнению — и оставили мне решать этот вопрос.
Я ответил, что всё понял, и положил трубку. Да, работы на меня взвалили выше крыши. Главное, чтобы всё это не превратилось в Сизифов труд.
Пока все занимались повседневной работой, я позвал Арнольда Исааковича, и мы вдвоём два битых часа просидели, разрабатывая программу действий и работы. Поскольку мне самому нужно было искать участки для строительства, а чертежи будут готовы только через неделю, нужно было завалить рабочих работой над станками.
Мне неожиданно пришла мысль, как улучшить первые два опытных станка. И, пригласив ещё Рубенштейна, Доставалова и Пытько, я озвучил своё предложение. Они заверили, что начнут работу сразу же. Мне нравилась моя команда.