Путь, которого не было
Я уверил добрую женщину, что всё вкусно и замечательно. И, поколебавшись лишь секунду, отсчитал ей сто рублей из моих суточных. Она сначала ни в какую не хотела брать, но я настоял.
Суп с кусочком курицы был обалденным. По крайней мере, в своём времени такой я пробовал только в детстве, у бабушки в деревне.
Я ещё не успел отобедать, как зазвонил телефон. На связи был Исаакович. Он рассказал, что с сегодняшнего дня я числюсь в отпуске на месяц. А в бухгалтерии меня дожидаются отпускные плюс 568 рублей за три недели работы.
Я потёр руки. Богатею.
Потом я пообещал, что в понедельник обязательно заскочу. И сразу спросил, действителен ли мой пропуск. Услышав положительный ответ , я попрощался и вернулся к остывшему супу.
Но не успел я закинуть ложку в рот, как снова меня потревожил телефон. Решив, что это директор что-то забыл мне сказать, я взял трубку.
— Здравствуйте, Виталий Алексеевич, друг мой, — услышал я знакомый голос. — Хочу напроситься к вам в гости на сегодня.
— Яков Петрович, — я хоть немного и обрадовался ему, но мне казалось подозрительным, что сразу после звонка из НИИ мне позвонил следователь из МГБ. — Здравствуйте, здравствуйте. Куда ж вы вчера пропали? И где моя охрана? Или они, накинув плащи-невидимки, сейчас в моей квартире, сидят рядом со мной за столом и глотают слюни от вкуснейшего обеда?
— Вы не ответили насчёт сегодня, — пропустил мои слова подполковник.
Я не мог всё быстро обдумать: он просто не давал мне времени. Да и чёрт с ним. Посмотрим, что они там опять задумали.
— Разумеется, — ответил я. — Приезжайте часикам к семи-восьми. — И раздражённо бросил трубку.
Суп окончательно стал холодным.
Но Петрович приехать не смог. Он позвонил заранее, извинился, сообщив, что у него важное и срочное дело. Я ответил, что ничего страшного не произошло, может, даже страшное как раз минуло мои стены. Он хмыкнул, но подкалывать не стал и отключился.
Я плюнул на всё и, решив, что раз сегодня у нас суббота, то нужно оторваться по полной: сходить там в кинотеатр или в булочную. Или что тут интересного есть? А попал я на футбол.
Выходя со стадиона после игры, я случайно столкнулся с одним лопоухим крепким парнем. Я пробурчал, чтобы он ходил не с закрытыми глазами, на что он ответил просто: «Извините, пожалуйста». И его голос показался мне знакомым. Я догнал его, всмотрелся в это лицо с огромным шнобелем.
— Егор, — я почему-то был рад, — здорово. Как дела?
Это был тот самый водитель, который подбросил меня на своём грузовике до Великого Новгорода, когда я оказался в этом времени. Первым человеком, кого я тут встретил.
Он смотрел на меня во все глаза, но не узнавал. Ещё бы: теперь рожа у меня не была разбитой.
— Виталий, — напомнил я. — Древняя машина, трасса, Великий Новгород.
Он заулыбался. Вспомнил, чертяка! Мы обменялись крепким рукопожатием.
Мы расспрашивали друг друга, что и как, минут десять. Потом я предложил поехать ко мне посидеть за бутылкой, но тут к нам присоединилась женщина. Оказалось, это жена Егора. Мы познакомились. Егор рассказал ей, что я тот самый «контуженный», который нёс непонятные вещи, пока он вёз меня в Новгород. Она кивала и спросила у меня, всё ли теперь в порядке со мной. Я уверил их, что теперь всё отлично. Они были милой парой.
Я снова предложил где-нибудь посидеть, отметить встречу, но Егор грустно сказал, что они должны возвращаться домой. Он в Москву приехал по работе и заодно прикупить некоторые вещи. Вот и жену с собой в столицу взял. На футбол сходили, так как не было билетов на фильм в кинотеатре, ну и решили поглядеть, что же это за игра такая.
Я немного расстроился, что им уже пора уезжать, но решил проводить их до машины. Это был тот самый ЗИС. В кузове какая-то мебель. Мы тепло попрощались, а на прощание он мне, посмеиваясь, доверительно сказал:
— Знал ведь, что ты контужен был после аварии, и всё равно поверил, когда ты сказал, что в Москве можно машину купить на пять лет. В этот, как ты его назвал, кредит? На меня чуть милицию не вызвали.
Я рассмеялся, и они уехали. Пришлось идти домой.
Пешка на большой доске
Воскресенье тянулось, как старая резинка от трусов: вроде тянется, а толку ноль. Я слонялся по квартире, пялился в потолок и пытался убедить себя, что это не прокрастинация, а «стратегическое восстановление сил». В голове крутилась одна мысль: «Найди себе занятие». Но искать его не хотела лень.
Я вышел во двор. Там всё было какое-то слишком правильное: дворничиха подметала с таким видом, будто не листья гоняет, а выметает из района любые признаки инакомыслия, дети играли в «казаки-разбойники» с серьёзностью курсантов военного училища, а соседка тётя Зина, развешивая бельё, смотрела на меня так, будто я уже нарушил какой-то негласный устав двора. Она почему-то считала меня безработным забулдыгой.
— Чего стоишь? — буркнула она, встряхивая пододеяльник, словно флаг капитуляции. — Или ждёшь, когда с неба манна небесная упадёт?— Да я просто воздухом дышу, — буркнул я.— Смотри не надышись к вечеру, — передразнила она с усмешкой, —Я не стал связываться, просто кивнул и побрёл дальше, чувствуя, как этот город медленно, но уверенно вытягивает из меня все привычки из будущего.
К полудню я добрался до булочной. Очередь стояла, как памятник терпению: молчаливая, плотная, будто люди боялись, что если начнут болтать, хлеб исчезнет. Я встал в хвост и начал изучать витрину, как будто от этого булки могли стать вкуснее. На витрине лежали сайки, баранки и один одинокий кекс, который смотрел на меня с таким трагическим видом, будто его забыли на полке в 1917 году.
Когда подошла моя очередь, продавщица, женщина с лицом, закалённым годами дефицита, посмотрела на меня так, словно я пришёл не за хлебом, а за государственной тайной.— Что будете? — спросила она без особой надежды на то, что я скажу что-то хорошее.— Сайку, пожалуйста, — выдавил я, чувствуя себя преступником, который просит помилования.Она молча положила булку на весы, будто взвешивала не муку и дрожжи, а мою совесть.
В понедельник я решил ловить попутку. К моему удивлению, машины останавливались, стоило мне только махнуть рукой. Только всем было не по пути. Даже за деньги никто везти не хотел.
Я почти час проторчал у обочины. Милиционер на перекрёстке косился на меня так, будто я не попутку ловлю, а вербую агентуру прямо у всех на глазах. Он направился ко мне, и я узнал в нём моего давнего знакомого дядю Стёпу. Тот на полдороге тоже меня узнал, усмехнулся, приветливо махнул мне рукой и вернулся на перекрёсток.
Наконец-то мне повезло. Очередной водитель с интересом поинтересовался, куда мне ехать, молча кивнул на сидение. Я моментально запрыгнул и добавил, что лучше доехать быстро и желательно без заезда на Лубянку.
— А ты шутник, — хмыкнул он.
На проходной меня встретили как родного. Охранник сразу узнал меня, приветливо поздоровался, спросил, как дела. Мы поговорили с ним пару минут. Он был немного удивлён моим визитом, ибо они все думали, что я смылся в отпуск.
— Пропуск, Виталий Алексеевич, — попросил он. — Ну просто такие правила, сами понимаете.
Я протянул. Но он даже не взглянул, кивнув головой:
— Проходите.
Первым делом я увиделся с Арнольдом Исааковичем. Мы душевно поболтали со стариком. Даже чуть-чуть, на самом донышке, выпили за встречу. Честно — такая радушная встреча меня очень порадовала. Я помнил, как обстоят дела на любой работе в будущем: там бы меня вообще не заметили, а тут — будто ждали. И от этого становилось даже немного неловко. А заодно я снова задумался: и чего меня вообще тянет домой?
Потом директор лично сводил меня в бухгалтерию с таким видом, будто в первый раз ведёт внука в детский сад. В бухгалтерии всё прошло на удивление гладко. Деньги выдали, даже без лишних вопросов.
Бухгалтерша, суровая женщина с лицом, которое, кажется, видело все грехи человечества, протянула конверт и сказала сдержанно:— Тут всё. Распишитесь вот здесь.— Спасибо, — улыбнулся я. — Теперь я хотя бы смогу купить себе не только хлеб.Она посмотрела строго, будто проверяла, не сарказм ли это. Потом просто кивнула:— Распишитесь.
Я весь день болтался по НИИ, цеплялся за любую рутину, лишь бы скоротать время до дежурного автобуса в Москву. Разговаривал с молодыми инженерами про катушки, конденсаторы и прочие чудеса техники, которые в моём времени уже давно стали музейными экспонатами. Они слушали меня с таким видом, будто я рассказываю им про летающие тарелки и караоке.
В общем, я ходил и приставал ко всем в лабораториях и цехах.
— Что-то не идёт? — спросил я молодого инженера, зависшего над чертежом.
— Да вот, пытаюсь понять, как это должно работать, — пробормотал он, показывая на схему. — А оно не работает. Никак.
— Бывает, — кивнул я. — Иногда самое сложное — это заставить работать то, что по всем законам физики работать не должно.
Он посмотрел на меня с надеждой, будто я мог одним словом решить все его проблемы. Но я только пожал плечами и пошёл дальше, чувствуя себя не мудрым советчиком, а ходячим поводом для тревоги. Если бы он обматерил меня вслед, то я бы его понял.
Вечером я сел в дежурный автобус для сотрудников. Назад нас прокатили с ветерком по ухабам. Водила явно раньше возил дрова. Но на мою просьбу сделать небольшой крюк, чтобы мне не слишком далеко было топать до дома, он согласился так легко, будто я предложил ему возглавить партию.
Дома меня ждал сюрприз. На кухне, с видом человека, который только что вернулся из эпицентра урагана, сидел мой прадед. Усталый, но собранный. Словно командировка была не в другой город, а на другую планету, и он чудом вернулся живым.
— Ну, здравствуй, потомок, — сказал он, не поднимая глаз от чашки чая. — Рассказывай, как тут без меня империя рушилась.
— Да вроде не рушилась, — бойко ответил я. — Просто слегка потрескивала по швам.
Он хмыкнул, отставил чашку и посмотрел на меня так, будто пытался прочитать все мои мысли. Даже те, где я на секунду мечтал просто уехать на дачу и выращивать картошку
И он произнёс то, отчего мне показалось, будто мне кто-то врезал битой под дых.— Твой проект отклонили. Берия лично.
Я чуть не уронил чайник, который как раз собирался поставить.— Что, серьёзно? А мне никто даже записку не оставил. «Извините, ваш проект не прошёл по конкурсу, попробуйте в следующем году».— Тут не конкурсы, — отрезал прадед. — Тут приказы. И если Берия сказал «нет», значит, это не «нет», а «никогда».
Я еле нашёл стул, на который можно было приземлиться. Это «нет» означало не гибель проекта — на него я, по правде, плевать хотел. Это означало, что мне перекрыли доступ ко всему, что могло бы помочь понять, как работает время.
Я поднял голову и молча уставился на Василия.— Я сделаю всё, что в моих силах, — сказал он. — Но ты должен понимать: это уже не просто про трубы для комиссии. Это про совсем другие шестерёнки.
Тогда я не понял, что он имеет в виду. Мне показалось, он говорит как есть.— То есть, — спросил я, — если я сейчас пойду и предложу им машину на электричестве, они меня не похвалят?— Они тебя даже слушать не будут, — спокойно ответил прадед. — А если будут — это будет ещё хуже.
Меня аж передёрнуло от того, каким будничным тоном он это сказал. Мы молча посидели пару минут.— Знаешь, — прервал я его раздумья, — я тут начал привыкать к этой эпохе. Пельмени огромные, тишина бесплатная, соседка суп приносит… А теперь выясняется, что всё это — просто декорации перед главным спектаклем.— Жизнь, Виталий, — ответил Иосифович, — вообще один сплошной спектакль. Просто в некоторых сценах занавес падает быстрее.
Он встал, потянулся, будто сбрасывая с плеч всю тяжесть командировки, и добавил:— Завтра жди новостей. Ни на шаг от телефона. И будь готов ехать туда, куда прикажут. Без споров.
Хлопнул меня по плечу, будто хотел что-то добавить, но передумал — и исчез за дверью. Вместе с ним начала исчезать моя уверенность, что рано или поздно я вернусь в 2024 год.
Я ещё минут десять сидел сиднем на неудобном стуле, словно позировал для старого художника. Вот почему, когда мне кажется, что всё идёт хорошо, я вечно попадаю в какуюто… ситуацию. Даже сюда меня занесло ровно в тот момент, когда на работе вроде всё стало налаживаться. Ладно, это уже лирика. А лирика мешает действиям и раздумьям.
Я оторвался от стула и прошёл к окну, машинально хлопая себя по карманам в поисках папирос. Едва раскурил, как раздался звонок. Я попытался затушить, обжёг пальцы и сломя голову рванул к телефону. Мозг почемуто напрочь отказался работать, и я почемуто решил, что звонит Василий — хотя он ушёл совсем недавно.
— Слушаю!
— Здравствуйте, Виталий Алексеевич, — голос показался знакомым, но я никак не мог вспомнить, кому он принадлежит. — Вы ещё не в курсе? Ваш проект отклонён. Отклонён одним человеком.
Пауза. Я лихорадочно пытался вспомнить обладателя этого голоса.
Собеседник молчал, видимо, ждал, что я отвечу. Но я застыл, как Т1000 в «Терминаторе». Голосу, видимо, надоела эта игра в молчанку и он уже чуть резче сказал:
— Я на вашей стороне. Знайте это. И попробую сделать так, чтобы проекту дали ход.
Эта резкость в голосе поставила всё на свои места. Я словно снова увидел его обладателя: лысый такой.
— Я вас понял, Никита Сергеевич, — ответил я. — Очень рад, что нашёл в вас такого сильного союзника. Чем я вам могу помочь?
Хрущёв помолчал. Видимо, он никак не ожидал, что я его узнаю.
— Сможете, Виталий Алексеевич. Как — я вам дам знать. Спокойной ночи.
И гудки.
Я положил трубку на место и посмотрел на красные пальцы и папироску. Вот так, Виталий: из простого московского инженеришки в XXI веке ты вдруг становишься центровой фигурой, вокруг которой начинают клубиться политические дрязги.
Я закурил и продолжил размышлять. Не так просто Хрущёв звонит мне и обещает помощь в проекте. Метит на место Берии, скорее всего. А я… я тот ферзь, который поможет это место взять. Да нет, не ферзь. Скорее пешка, которой можно пожертвовать, если ситуация выйдет изпод контроля.
Очень интересно. Хрущёв, стало быть, не в курсе, что за мной — сын вождя народов. Иначе бы так глупо не подставился. Ведь достаточно мне завтра попасть к Берии на приём и рассказать о звонке.
Но я решил, что об этом разговоре узнает только прадед. Больше никому. Я совсем не хотел быть участником политического детектива.
Я затушил бычок и на всякий случай набрал домашний номер Василия.
Трубку никто не взял. Или прадед ещё не доехал, или он вообще в другом месте. «Может, решает мои проблемы?» — попытался я себя успокоить, но вышло неубедительно.
Я немного скис и мне это совсем не понравилось. Значит, теперь долго не смогу уснуть. Да и как тут спать, когда чётко сказано: ни на шаг от проклятого телефона.
И я решил: будь что будет, но завтра нужно встать в шесть утра и названивать Василию. Надо как-то обезопасить себя от этих кремлёвских разборок.
Шаг за черту
До полседьмого я названивал прадеду. Нервы разошлись не на шутку, хотя я влил в себя целый чайник кофе. Но с таким же успехом я мог дозвониться в Капитолий. Я уже начал жалеть, что в квартире ни грамма спиртного. Пачка с папиросами летела к концу. Оставив тщетные попытки связаться с Василием, я подошёл к окну и распахнул его с такой решимостью, словно открыл портал времени. Утренний воздух слегка охладил мой раскрасневшийся от горячего кофе фейс. Надо принять ванну, но я был привязан к этому чёртовому телефону. Я пометался по комнате, стараясь успокоить себя. Жаль, что на психолога не выучился: сейчас бы сидел в кресле, слушал свои же жалобы и рассказывал, как с ними справиться.
Чувствовал я себя некомфортно. Проторчал до двух ночи за столом, невыспался и чувствовал себя грязным не только снаружи, но и изнутри. Я покосился на телефон, сделал ещё одну попытку дозвона и бегом, чтобы не передумать, влетел в ванную. Через десять минут я сидел за столом, но уже бодрячком, с очередной кружкой в руках. Видимо, небесная канцелярия была за меня в это утро, потому как именно в этот момент мне позвонили.
Но тут мне немного поплохело. Я машинально вспомнил вчерашний звонок и сейчас смотрел на трубку так, словно это был скорпион, ждущий, когда я протяну к нему руку. Но, пересилив себя, я осторожно поднял её.
— Виталий, — меня отпустило, — слушай меня внимательно. Скоро за тобой придёт машина. С Власиком. Помнишь такого? Хорошо. Они тебя отвезут в одно место. Там мы с тобой встретимся. Всё.
Он хотел бросить трубку, но я всё же успел проорать, чтоб он подождал. В минуту выложил ему свой разговор с Хрущёвым.
— Вон оно что, — протянул прадед. — Ладно. Ничего не делай и никому не говори. Запомни: едешь только с Власиком. Если кто-то прибудет без него — не открывай двери.
Телефон замолчал, и теперь я реально почувствовал себя Джеймсом Бондом.
Я не знаю, напротив какой цифры на линии графика «время» у Василия стояло слово «скоро», но я бы успел пообедать, вздремнуть и сходить на балет, прежде чем услышал шум подъезжающей машины. Я мельком глянул в окно, стараясь, как заправский детектив, чтоб мою физиономию не заметили с улицы. Чёрная тачка. Двери распахнулись, и я чуть не пустился в пляс. Из машины показались уже почти родные морды — Гладышева и Власика. Я рванул к двери, отпирая замок. Потом кинулся натягивать на себя брюки и пиджак.
Они вошли в мою квартиру величественно, словно Олег со дружиною в Царьград. Власик, как князь, чуть впереди, Петрович, словно воевода.
— Здравствуйте, товарищ Сталин, — вполголоса, словно ему было лень со мной говорить, произнёс Власик. — Вы готовы?
Петрович только коротко кивнул мне, слегка улыбнувшись. И надо же — именно его дружеский оскал снял с меня весь мандраж.
— Здрасте, товарищи, — ответил я. — Ещё минутку, пожалуйста.
Я подвернувшейся под руку тряпкой натирал запачканные ботинки, а Власик тем временем прошёлся по комнате, словно оценивал добычу. Его взгляд упал на стол и замер — что-то разглядывая. Блин, вот попадос. Я вчера перед сном начертил дурацкую графику, пытаясь разобраться, кто есть кто. Там, в форме треугольника, я написал трёх человек — Берия, Хрущёв и Василий. Причём Берию поставил в вершину треугольника. И написал «Я», которое находилось в центре, как бы под огнём троицы. И везде вопросительные знаки. Вот так и проваливаются доморощенные детективы: берут и улику оставляют на видном месте.
Власик внимательно изучил мой шедевр дедуктивного искусства, хмыкнул, скомкал лист, сунул его себе в карман и повернулся ко мне. Пришлось делать вид, что я ничего не видел.
В машине Власик сел рядом со мной, Петрович примостился на переднем сиденье. Водитель осторожно тронул с места.
— Лёша, — приказал Власик, — покрутись с полчаса по городу.
Мне не зашла эта затея. Что-то они замышляют. Или пошла какая-то игра в высших кругах, в которой замаячила и моя персона? Да по-любому. Мне пришлось не по душе, что я мог стать катализатором чисток в Кремле. Я вопросительно взглянул на сидевшего рядом, но он промолчал. Причём вид у него был такой, словно он позавтракал толчёным стеклом.
И я решил, поскольку я никак не мог повлиять на происходящее вокруг моей скромной личности, то я попытался расслабиться и представить, что я иностранный турист, поездка на машине по центру Москвы — это тур, а мои сопровождающие ребята с Лубянки — гиды. Правда, молчаливые гиды, но если ты какой-нибудь европеец и не знаешь ни капли русского языка, то всё вписывается в схему. Я зырил по сторонам, деланно восхищался, и один раз у меня сорвалось: «Йес, бьютифол». На что все, включая водителя, уставились на меня, словно впервые видят. Я коротко кашлянул и вернулся к созерцанию красот за стеклом авто.
Но вообще-то время пролетело быстро. Власик кивнул водителю, тот слегка притопил на газ, и через пять минут мы уже стояли там, где в пятницу я с командой делал доклад. Через двери мы прошли быстро. Я шёл рядом с Власиком, Петрович прикрывал тыл. Тут я столкнулся нос к носу со своим старым знакомым — солдатом. Он меня узнал сразу и вылупился так, словно я был его материализовавшимся ночным кошмаром. Одновременно он вытянулся перед моим сопровождающим, но слова «здравия желаю» не смогли вылететь из его изумлённой физиономии. Я дружески поздоровался с ним:
— Привет, стоматолог без мышц! — и подмигнул ему, от чего у него затрясся один глаз.
— Знакомый? — уточнил Власик.
— Ещё бы. На днях мы с ним очень культурно пообщались, — заверил я генерала.
Меня начала терзать мысль: какого хрена меня притащили в Кремль? Может, для личной беседы с Берией? Может, смогли уговорить его пересмотреть своё решение, и теперь он лично со мной хочет переговорить? Всё-таки мой прадед вхож к нему. Единственное, что утешало: я прекрасно понимал, что привезли меня сюда не по приказу ни Берии, ни Хрущёва. Ведь позвонил-то мне прадед — значит, он приказал. Для чего? Я решил, что хватит терзать свою ранимую натуру вопросами, на которые всё равно у меня нет ответов, и набрался терпения. Всё равно скоро всё узнаю. Я зашагал раскованнее, словно привык к кремлёвским коридорам, и они стали для меня не более значимыми, чем забегаловка у моего дома в будущем.
Власик открыл дверь, и мы вошли в ничем не примечательный кабинет. Кроме красного знамени, там было шаром покати. Даже стульев не было для весёлого застолья закадычных друзей. Одинокая скамья была похожа на скамью из рисунков про рабов-гребцов на галерах.
— Подождите здесь, Виталий Алексеевич, — произнёс генерал. — К вам зайдут.
Он вышел, прикрыв дверь. Я словно оказался экспонатом, который выставили в музее, где ещё даже посетителей нет. Но делать было нечего. Я измерил кабинет шагами и растянулся на скамье, представляя, что это лежак на берегу океана.
Но не успел на меня подуть освежающий бриз, как дверь открылась, и в кабинете оказался Василий. Он рассмеялся, увидев меня валяющимся на скамье.
— Сразу видно, что родня! — воскликнул он, подходя ко мне.
Пришлось подниматься. Мы крепко пожали руки, он меня обнял, пару раз хлопнув по спине, и уселся на скамью.
— Давай ещё раз, Виталя, всё как на духу: чётко и по делу. Что там звонил Никита?
Я снова слово в слово повторил. Даже интонацию Хрущёва попытался передать. Пародист из меня так себе, но прадед растянулся в улыбке, слушая, как я коверкаю голос одного из самых важных руководителей страны.
— В игру сыграть захотел. Ответ на игру Палыча, — задумчиво произнёс Василий. — Интересно. А это что? — И он выложил мою детективную схему, которую забрал Власик.
Пришлось сознаваться, что эти каракули — моя попытка сыграть в Эркюля Пуаро. Я пояснил, что таким образом хотел понять, что за игра пошла, в которой я — центральная фигура. Прадед выслушал, кивнул головой и, глядя мне прямо в глаза, с ноткой грусти ответил:
— Я не играю, Виталий. Я за семью. И ты — моя семья. — Он помолчал и добавил: — Меня вычеркни из этой схемы и больше никогда в неё не вписывай. Я семью не предаю.
Мне стало настолько неловко, что я просто извинился.
— Забыли, — прервал он мой поток. — Я попросил Николая Сидоровича, чтобы он никому не обмолвился об этой бумажке.
— А что с Хрущёвым и Берией? — уточнил я.
— А что ты хочешь, чтобы я сделал? — Прадед усмехнулся. — И главное, что я могу сделать? Отвечу прямо: ничего я с ними не смогу сделать. Да и не стану. Это их игра, пусть тешатся. Моя задача — вывести тебя из их игры. Понял?
Я заверил, что понял. Но не понял, каким образом. Он снова усмехнулся.
— Есть только один человек, который может всё решить. И в какую именно сторону — зависеть будет только от тебя.
Я вам правду говорю — я прямо почувствовал, как пол начинает уходить у меня из-под ног. Ибо этим человеком мог быть только…
— Мой отец, — закончил Василий. — И так уж получилось — твой прапрадед.
Я долго смотрел на прадеда. Не знаю, как описать то, что творилось в моём сознании, — это был какой-то хаос. Самый могущественный человек не только в стране, но, возможно, во всём мире. И Василий намекал, да что там намекал — прямо говорил, что он может всё решить. Значит, будет моя встреча с ним? Я спросил об этом Василия. Тот удивлённо поднял плечи.
— А для чего ты здесь, в Кремле? — иронично спросил он, словно спрашивал, зачем я дышу воздухом.
— Сегодня? Сейчас? — Я не хотел выглядеть глупым или слегка напуганным, но, вероятно, именно так и выглядел.
— Успокойся, — отрезал Василий. — Он всего лишь человек. К тому же твой родственник. Слушай, как себя вести с ним во время разговора…
По правде говоря, всё то, что мне втолковывал прадед, вылетало из головы. Словно у меня мозг стал стареньким компьютером с маленькой оперативкой. Я не хотел признаваться себе, но масштаб личности предстоящего собеседника действовал на меня гипнотически. И это мне категорически не нравилось. «Я ничем не хуже, я точно такой же человек», — твердил я себе, но почему-то эта фраза не срабатывала, словно была плохим заклинанием. Дверь приоткрылась, вошёл Власик.