Коромысло

Он откашлялся и продолжил:

— Ну скажи, зачем тебе эти научные химеры? Поломаешь себе карьеру — век не отмоешься.

— Я это разумею, Альберт Леонидович, но я уже…

— Да погоди ты «ужекать»! — разошелся Липатов. — Если они на тебя надавили, без моего согласия всё одно забрать не смогут. А я напишу отказ. Наша затея у Велеса на особом счету. Не бойся, мы с тобой отобьемся! — хлопнул он ученика по плечу.

Мяч понял, что настал миг, когда надо решиться: ответить прямо или поддаться напору и оставить всё как есть.

Набрав побольше воздуха, он тоже сцепил руки в замок и выпалил:

— Да поймите вы, не могу я всю жизнь считать эти обтекания! Не моё это! Мне надо дальше идти — к горизонту! А другого случая может и не быть…

Липатов застыл в кресле, как от внезапного укола.

Его взгляд, секунду назад такой отеческий, враз переменился. Мяч почувствовал, как его сдувает со стула. Борясь с ледяным потоком, он схватился за край стола и замер, не смея отвести глаз. Сколько раз за свои двадцать семь лет он видел этот презрительный взгляд…

Так уж вышло, что по дороге жизни Мяч двигался не прямо, а с резкими разворотами, всякий раз больно отталкиваясь от прошлого. Так случилось с его отцом, мечтавшим основать заводскую династию, с друзьями, которых Миша менял вместе со сменой увлечений, с духовником, доверявшим ему сокровенные тайны. Вершиной своих подвигов Мяч считал бегство от жены с ребенком на руках. И вот теперь он предавал Али — учителя, вложившего в него столько сердца.

Череда измен пронеслась в памяти, сжимая горло веревкой. Одно за другим перед глазами всплывали знакомые лица. Мяч судорожно разводил их по сторонам. Когда он закончил, стоящих слева оказалось больше.

Учитель и ученик молча смотрели друг в друга, словно видя впервые. Наконец Липатов, откинувшись на скрипучую спинку, медленно произнес:

— Что ж, дело твое и житие твое. Катись по нему, как знаешь, товарищ Мяч.

— А как же Малыш? — сдавленно спросил подмастерье.

— А что тебе Малыш? Это теперь не твоя забота. Передавай его Тепличной, там разберемся.

Мяч покачал головой, но перечить не решился — не тот момент.

— Ладно, ступай. Наместнику я передам, что не возражаю. Пусть обрадуется… — глухо закончил мастер, отвернувшись к пузырю с опадавшими липами.

— Добро, Альберт Леонидович. Тогда я пойду, — нерешительно произнес Мяч. — И благодарю вас за…

Резким взмахом Али показал, что больше ничего не желает слышать. Пристыженный, но не сдавшийся, Мяч выполз в коридор и поплелся в уборную. Холодная вода долго текла по его горящему лицу. Подняв глаза к зеркалу, человече увидел напротив своей мокрой щеки нацарапанное на стекле «Моав».

Отшлепав себя по щекам, Мяч направился в приказ — оформлять свою новую судьбу.

Знай тогда Михайла, какой он выбрал путь, — не воротился бы назад? Не бросился бы в ноги обиженному мастеру? Но нет в нашей жизни никаких «бы», и незачем искушать себя этой лживой частицей.

Катись вперед, товарищ Мяч, катись — не оборачивайся.

Заметив в дверях подмастерье, Авдотья захлопнула зеркальце с боевой тушью и велела ему войти без очереди, добавив фирменное «вас там уже чают». Наместник Худяков восседал на высоком боярском самокресле, внутри которого, как шептались молодые трудники, имелся полный набор потех-услуг.

По его довольному взгляду Мяч понял, что хозяин приказа уже всё знает.

«Надеюсь, это Али ему сообщил», — подумал он, зная, что Виктор Петрович не брезгует прослушкой личей. Ему было неприятно от мысли, что наместник знает подробности их разговора.

— Значит, всё же решились… — произнес Худяков, глядя на пузырь за спиной Мяча. Тот висел на стене огромным аквариумом, в котором тянулась ласкаемая морем лента белоснежного пляжа.

— Да, выбор сделан, — кратко ответил волхв.

— А как же Альберт свет Леонидович? Вы бы слышали, какой у него был грустный голос… — произнес он, тяжело покачав головой.

Виктор Петрович был известен в Акиживе как любитель задушевных бесед. Он умел нащупать в сотруднике тайные струны, выслушать, посочувствовать, даже пустить слезу, а потом, при случае, пустить услышанное в ход.

— Что уж тут, Витюша… — говорил он, бреясь перед зеркалом. — Должность у нас с тобой такая: всё во благо улья.

— Да, кажется, он был немного расстроен, — нехотя согласился Мяч.

— А вы знаете, сколько он просил за вас? Хлопотал, пробивал, брал на поруки… Я диву дался, когда узнал, что он согласился отпустить вас так просто, — продолжал наместник, цепко наблюдая за его лицом.

Мяч почувствовал, как его щеки вновь наливаются пунцом.

— А я ведь взывал к нему, просил: не привязывайся ты к молодежи! — распалялся Виктор Петрович, любуясь пляжными видами.

— Задача нашей академии — ковать для Велеса достойных ученых! Кадры не должны застаиваться!

Тут он замолчал, задумавшись: не включить ли удачную мысль в предстоящий доклад. Но, решив, что сыровата, махнул рукой и продолжил, плавно смягчая тембр:

— Вот и вы от нас улетаете. Жаль токмо, не успели опериться, то бишь защититься. А ведь у вас светлая голова. Если бы не эти ваши душевные раздраи — давно бы стали первомастером.

Мяч пожал плечами, вспомнив дедово любимое: «коль ушедшего не воротишь, так чего и ворошить».

— Я очень надеюсь, что на новом месте вас ожидает успех, который по праву разделит и наша дорогая Альма-матушка, — кучеряво изрёк наместник.

Мяч вгляделся в подернутые дымкой глаза. Он знал, что перед ним сидит не свой брат-волхв, а матерый приказчик от науки, привыкший играть в кошки-мышки. На секунду ему почудилось, что он прозрел игру наместника:

«Велес потребовал от него предоставить пестуна в Китеж, так сказать, в жертву Трояну. Жертва эта непрофильная, а значит, неприбыльная — терять ценные кадры Худякову не хочется. И вот он начинает предлагать тех, кто послабее. Сашка из-за своих вечных неудач оказался одним из них, но большухи его отсеяли. И тогда наместник вызвал меня, решив избавить академию от моей подмоченной былины. Выходит, работа в Китеже не была предрешена! Худяков просто заметил, как резко прервал разговор Липатов и понял, что я подхожу. Поэтому он и был таким довольным. Вроде бы всё сходится, но чего этот лис хочет сейчас?»

Тут Мяча передернуло:

«Этот серебристый кафтан расковыривает мои чувства к Али, чтобы выудить что-нибудь против мастера».

В такие игры Мяч играть не собирался. Вспомнив, что он теперь державник, он встал и громко произнес:

— Я полагаю, долг державе превыше всего! Он не терпит кумовства и личных выгод!

Виктор Петрович слеповато прищурился: юродивые в приказе встречались редко.

Стоя на вытяжку, Мяч смотрел на священную гору, озаренную семью радужными лучами восходящего солнца. Этот символ власти великомов висел по всем красным углам державы. Обращенный к востоку, он внушал уверенность: солнце идеального разума рано или поздно разгонит первобытную тьму хаоса. Миша помнил этот герб еще со школы, но только сейчас заметил, что на нем не было безликих.

В памяти быстро пронеслись черные наручи, замерший строй и лишенные сомнений лица, готовые выполнить любой приказ.

Мячу стало не по себе от мелькнувшей догадки…

Но деликатный кашель наместника спугнул его мысль, не дав ей оформиться.

— Сие похвально, Михайла. Будем считать, что мы поняли друг друга. Пожалуйте садиться! — предложил он, выводя на пузырь изображение золотой трехглавой птицы.

Мяч сел, поглядывая на бронзовый оттиск. Его маленькая победа омрачалась сорвавшейся с крючка догадкой. Взглянув на свой зеленый лич, Худяков забарабанил пальцами и включил настольное око. Там мелькнуло что-то непотребное, что тут же спрятали под графиком роста академической благости.

«Верно, ребята не врали про его креслице…» — подумал Мяч, скривившись.

— Извольте видеть, — невозмутимо начал наместник, тыча пальцем в экран.

— По заявке благого Велеса мы должны предоставить в Китеж одного изрядного подмастерья. Обратите внимание на слово «изрядного»! У вас какой-то нездоровый вид, Михайла. — Худяков едва не сказал «неходовой», но сдержался. — Перед поездкой вам следует освежиться: передохните пару дней, уладьте свои дела. На новом месте отдыхать будете еще не скоро, — пророчески добавил он.

— Добро! — ответил Мяч. — Но сначала мне надобно передать дела.

— За остаток дня сдюжите? — во взгляде наместника появился привычный деловой блеск. — Кстати, кто будет вашим приемным пестуном?

— В том-то и загвоздка! Липатов назначил моей преемницей Тепличную, но она одна не справится. Дозвольте подключить в помощь Сидорова из третьего отдела? — попросил Мяч, думая больше о Малыше.

При упоминании Тепличной Виктор Петрович насторожился, но, поразмыслив, дал согласие при условии, что Липатов будет не против.

Еще раз оглядев Мяча с ног до головы, он предложил:

— Хотите путевку в наш Дом здоровья? Через пару дней будете как огурчик.

— Я бы предпочел съездить домой, в Колоколомну.

— Колоколомна… Милое место. Еда там благая…

Худяков раскрыл таблицу чистот по Московии.

— Так, Колоколомна… Это у нас третий уровень… Что ж, я выпишу пропуск, но учтите: в Китеже придется пройти чистилище.

Мяч вскинул брови, показывая, что дело привычное.

Из свода ак. Ржавого:

Уровни чистот были введены на Руси в связи с распространением животных моров. Не успевая создавать всё новые вакцины, власти разделили державу на зоны разной степени безопасности, жестко ограничив возможность переходов.

По уровню чистоты Колоколомна была ниже Стрибова, и после каждой поездки на родину Мячу приходилось отдыхать в чистилище.

— В понедельник будьте наготове! — предупредил наместник. — И сообщите Авдотье свет Семёновне ваш домашний адрес, — при этих словах он поморщился, как от приступа зубной боли.

Мяч кивнул и обратился с просьбой:

— Позвольте взять с собой сына?

— Сына? А где он? — забеспокоился Худяков, сразу почуяв подвох.

— Он в нашем остатке.

— А, это который… Ну да…

Наместник поджал губы.

— Акижив, чистотную сводку по городу? — запросил он, тарабаня по оку пальцами.

На столе появилась карта, вся покрытая словно сыпью красно-оранжевыми пятнами.

— К сожалению, сие невозможно! В городе чистка.

— Но еще утром всё было чисто, я проверял! — в отчаянии воскликнул Мяч, буравя глазами красную кляксу, под которой находился его сын.

— Ничего не поделаешь, наверно, опять вспышка. Слава Велесу, не у нас, иначе бы всем пришлось сидеть на карантине. Вы же знаете правила… — пожал плечами наместник, выстукивая какую-то мелодию.

— Вы бы решили сей вопрос, Михайла. Остаток — негожее место для сына, — посоветовал он, вновь включая нотки задушевности.

Мяч не ответил, не желая обсуждать свою личную жизнь. Самое неприятное в Викторе Петровиче было то, что он, кажется, не притворялся и переживал вполне искренне.

— Что ж, благословение Велеса да пребудет с вами! — завершил разговор хозяин приказа, поднося ладонь к месту, где у людей обычно бывает сердце.

Мяч был расстроен: надежда побыть с сыном хоть пару дней рухнула из-за чертовой чистки. Выходя из приемной, он услышал визгливый окрик. Это была Авдотья, которая только так и общалась с мужчинами в небольших чинах:

— Мяч! Мя-ач! Приказ о вашем увольнении, пропуск и подорожная загружены в свод. Не забудьте прислать мне адрес!

«Быстро работают…» — зло подумал волхв и вдруг замедлился, пытаясь удержать в себе странную фразу. Не совладав с порывом, он повернулся и произнес, будто со сцены:

— Прощайте, сударыня… Желаю вам непреходящей любви.

Сказав это, Мяч быстро вышел, чувствуя на затылке взгляд оторопелой Дуни.

В учебке всё было по-прежнему: Зина торчала в своем сообщнике, а Малыш что-то считал, гоняя облака по кругу.

— Зина, я увольняюсь! — с порога заявил Мяч и, не дав ей опомниться, добавил: — Подойди сейчас к Али и скажи, что тебе нужна помощь Сидорова принять у меня дела по Малышу. Наместник уже дал добро.

Трудница вытаращилась на него глубоководным взглядом. Переварив сказанное, она вскочила и быстро зацокала каблучками к выходу.

«Обиды — обидами, но оставлять Малыша на эту клушу я не собираюсь!» — подумал Мяч, глядя ей вслед.

При всех своих странностях Сидоров был добрым подмастерьем и тоже занимался умным пузырем. Мяч был уверен, что он поможет Малышу выдержать защиту и встать на ноги. Взглянув на око, он подошел проститься со своим мальчиком — пока они были наедине.

— Проснись, Малыш. Твой мастер уходит, ты остаешься один.

Облака в зеркале остановились. В детских глазах возникли любопытство и тревога. Мяч нарочно включил в сборку кома живую личину, чтобы понимать Малыша без лишних слов.

— Я не понял тебя, мастер. Куда ты уходишь и почто я остаюсь один? Тебе нужен отдых?

Мяч молчал.

«Что ему сказать? Твой мастер уходит учить другого малыша? К чему перегружать кристаллы лишними чувствами…»

— Малыш, отбой запроса… Продолжать расчет.

— Слушаюсь, мастер!

Облака под горой снова поплыли.

«Недоделанный ты мой буратинка», — с грустью подумал человече.

Подойдя к чайнику, он заварил иван-чай. Обед на сегодня отменялся, а ужинать Мяч собирался уже дома.

Зина вернулась в сопровождении взъерошенного Сидорова. Липатов согласился с предложением Мяча, косвенно признав, что поспешил. Втроем они сели напротив Малыша, и Мяч начал экскурсию по миру внутри кристалла. Проходя знакомыми переулками, он волновался. Всё, что он построил, могло быть стерто одним презрительным движением чужой щеки. К счастью, лупоглазый, рано облысевший, но влюбленный в свое призвание Сидоров схватывал всё на лету. По его вопросам Мяч быстро понял, что тот уже прикидывает, как подружить своего Платона с этим подкидышем. Зина сидела молча, записывая всё на свой злосчастный сообщник. Так они и сидели, подкрепляясь ватрушками, на которых Мяч заработал еще тысячу шагов, пока в палату не влетел Сашка.

— А ну, кончай работу! Я выбил нам для проводов отдельную клеть!

Мяч возразил, что еще много дел, но остальные затею Саши поддержали, напомнив о святости пятничного ритуала. Поиск истины в вине выглядел странным в городе, где алкоголь был под запретом, но кто может запретить людям искать истину?

— Отметим выход Мяча за линию ворот! — невпопад пошутил Сидоров, довольный своим новым наследством.

— Токмо недолго, братцы, мне еще собраться надо, — попросил человече.

Выходя последним, он бросил прощальный взгляд на око. Малыш закончил свои расчеты и смотрел на него в ожидании новой команды. Не выдержав его взгляда, Мяч отвернулся и тихо прикрыл дверь — будто вышел из детской.

«Не грусти, мой мальчик… привыкай к одинокости бытия», — прошептал он, догоняя остальных.

Чёлн тронулся, унося во тьму трех пассажиров. Зинаида отстала, пообещав присоединиться позже.

В корчме было многолюдно. В носу щекотало от пряностей и травяных воскурений. На сцене пляс-площадки под вялую калинку разогревалась ученая молодежь. Сотрудники постарше сидели за столиками, обретая истину на троих или более. Для любителей уединения в глубине зала имелись клети с резными перегородками.

Приветливый половой провел гостей в одну из них. Внутри, на столе, шипели заряженные правдой бутылки. Прикрыв дверцу, половой шепотом сообщил, что горячее на подходе. Рассевшись на мягких пуфиках, волхвы разлили по чаркам самую нетерпеливую правду. Музыка заиграла бодрее. Тени оживших светильников пустились по лепнине в разудалый пляс. Мячу быстро похорошело.

— Зацени добровуху! Екатериновка — первый сорт! Нашел в здешних закромах! — с восточной гордостью добытчика заявил Сашка.

— Это же дорого! Пошто так тратиться? — воскликнул Мяч, потянувшись к зрачку для оплаты.

— Отставить, а то обижусь! Я провожаю друга! — перехватил его руку Ляксандр.

Из Мишиных глубин сам собой родился тост:

— Чтоб ты всегда находил, что душа желает! — произнес он, высоко поднимая чарку.

В клетку впорхнула Зина с женихом Борисом, имевшим официальное благословение месткома. Подающий надежды начальник отдела, он был одним из участников Зининой переписки. Трудница переоделась в легкомысленное платьице с блестящими висюльками.

При виде ее у Мяча зарябило в глазах.

— С такой елкой можно и Новый год справить! — пошутил он, разливая вторую бутыль.

Половой принес им поднос с горячим. Вслед за ним в клеть вошел Липатов. Весь день в нем боролись ученый и обиженный наставник. Ученый — кажется, победил.

— Ага, заседаете! А Малыш там скучает без дела! — с напускной суровостью сказал он.

— Так пьяток же, Альбертик! И повод есть — провожаем Михайлу! — воскликнул быстро похорошевший Боря.

— А пошто меня не позвали? — с обидой спросил Липатов.

Мяч поспешно встал, склоняя бутыль над чаркой мастера.

Выпив залпом, тот велел всем налить и произнес тост, придуманный по дороге:

— Что ж, Михайла, желаю тебе обрести себя на новом месте! Слушай мой прощальный наказ: в нашей научной пустыне полным-полно перекати-поле, но воду из-под земли достают только деревья с глубокими корнями.

Все одобрительно зацокали и поспешили чокнуться. Али благородно порозовел. В тот вечер Мяч примирился с учителем, выпив с ним мировую под запеченного в яблоках гуся.

Желая сделать новый мир крепче, он потянулся заказать еще бутылок.

— Э, ведомый, тебе хватит! А то не доедешь до новой работы, — остановил его Ляксандр.

— Друзья, давайте по последней! Михайла, чтоб тебя там встретили, как мы проводили!

Это напутствие знал каждый острожник.

Мишина душа исполнилась любовью к миру. Ему захотелось обнять всех, включая блестящую мишурой Зинку. Но та уже выскочила из клети и лихо отплясывала на сцене под задорные перегуды. Танец был стихией Зинаиды — она отдавалась ему, не помня себя. Видя, как ее обступили молодые танцоры, Боря хотел было присоединиться к невесте, но сдержался. Наместник требовал от мастеров степенности. Не желая смущать жениха, все потянулись к выходу.

Стоя в дверях, половой раздавал на выходе кубики трезвости. Главным достоинством добровина, именуемого в народе добровухой, была возможность быстрого отрезвления. Неотличимое по вкусу от Фанагории, оно не содержало алкоголя, вызывая ложное опьянение. Вероятно, таким же было и накрывшее Мяча чувство. Помедлив, он незаметно сунул свой кубик в карман косоворотки.

Выйдя из корчмы, волхвы направились к чёлну. Липатов шел впереди со Славой, обсуждая планы подготовки Малыша к защите. Мяч прислушивался к их беседе, порываясь что-то сказать, но мастер его не замечал. Преодолев обиду, Липатов считал свое подчеркнутое равнодушие пределом великодушия, которого заслуживал бывший ученик. Так и не обернувшись, он уехал на чёлне вдвоем с новым.

Помахав им рукой, Мяч остался с Сашкой дожидаться следующего чёлна. Выбрав пункт назначения «Город», они отправились по подземному лабиринту. Внизу показался остов воздуходувной трубы. Словно скелет допотопного ящера, он был памятником канувшей в Лету великой науки. Таких труб в этой земле лежало немало. Списанные раньше срока, они будто мстили за свою ненужность, насылая на Акижив скорое тление. От вида погребенного великана Мячу захотелось плакать. Он понял, что видит этот уютный, похожий на мышиную норку, академический мирок в последний раз.

Заметив его влажный взгляд, Сашка толкнул приятеля в бок.

— А я кое-что выбил у здешних айболитов… Тебе засчитали наш утренний забег!

Мяч посмотрел на него с радостным недоверием.

— Так что, считай — норматив ты свой сдал. Можешь теперь целый год сидеть на печи и наедать пузо.

Волхв смахнул кулаком зародившуюся было слезу и коснулся татарского сердца.

Петляя, будто пьяная моль, чёлн довез их до проходной. Там Мячу сообщили, что в Акижив его больше не пустят. Поднявшись по самодвижным ступеням, они вышли на городскую площадь. На улице вечерело. Майская жара сжимала воздух душными пальцами. Вдохнув полной грудью, Мяч посмотрел на Сашу. Позади звякнул подходящий к остановке сиреневый самовоз. Чингисхан заторопился. Прощаясь, волхвы молча пожали друг другу локти.

Проводив вожатого влажным взглядом, Мяч пошел напрямик через площадь. Он спешил к общежитию, но на середине пути его повело. Едва не упав, он схватился рукой за какую-то стену и стал хлопать по карманам в поисках утерянного кубика трезвости. Идти в таком виде было рискованно — в городе шла чистка. Мяч не успел найти пропажу, как перед ним опустился стриж из городской стражи. Крылатый голос потребовал от него пройти проверку. Вытянув вперед запястье, человече старался сохранить достоинство, не потеряв при этом равновесия. Повисев над его сморщенным от света лицом, дозорный предложил вызвать самовоз, но Мяч отказался, заявив, что живет в соседнем доме. Стриж покачал крылами, словно стыдя загулявшего ученого, а затем взмыл вверх, продолжив свою высокую вахту.

Нащупав за подкладкой кубик, Мяч затолкал его под щеку и с опаской пошел вперед, держась за покрытую майской пыльцой стену.