Коромысло

— Ну что ты, Мячик! Троян никогда не ошибается. Во что сегодня потешимся?

Не дожидаясь ответа, девица пустилась в пляс, раздувая свои округлые формы, словно меха деревенской гармошки. Вместе с нею заплясало и око, наполнив горницу дрожащим полумраком. Даже самочист, проезжая мимо кровати, притормозил, видно, завидуя их веселью.

Мяч вздохнул и велел личу открыть настройки услуг общежития. Плясунья нашлась в разделе «самотешки». Эти почти живые девушки экономили холостым жильцам кучу времени и нервов, необходимых для свиданий, повышая рабочую продуктивность. Для сугубых утех в каждой горнице имелась потайная ниша. Услышав, как она отворяется с протяжным стоном, Мяч вышел из себя. Чувствуя, как его силой запихивают в клетку академика Павлова, он послал к черту свой безусловный рефлекс и заорал в лич:

«Отмена!»

Девица застыла в манящем изгибе, ожидая указаний месткома. Получив подтверждение, что она сегодня не нужна, самотешка вздохнула и, взмахнув платочком, погасла. Но даже гасла она соблазнительно, оставив светиться в зеркале пару нехитрых частей своего кукольного тельца.

— Тьфу ты, паскудница! — выругался Мяч и повернулся к чучелу.

Он использовал этого уродца для связи с сыном, с трудом добившись передачи в остаток чуй-набора. По закону о пожданцах любые мощевые устройства в остатке держать запрещалось. Но для Мяча сделали исключение — благодаря хлопотам Али.

Кое-как уняв чувства, взбаламученные потешкой, Мяч нажал на чучеле значок вызова.

Спустя минуту на его зеркале проступило нечеткое изображение шестилетнего мальчика.

— Мама, звонят! Это папа? — отозвалось в Мишином сердце.

В зеркале появилась смуглая молодая женщина в темно-синей косынке, из-под которой выбивалась копна смоляных волос.

— Почему так долго? Он уже весь заждался! — недовольно спросила Лена.

— Задержался на работе, — сипло ответил Мяч.

— Ты что, пьян? — женщина прищурилась, пытаясь рассмотреть бывшего мужа сквозь помехи.

Мяч мысленно поблагодарил судьбу за плохую связь.

— Да нет. Просто с ребятами немного отметили. Я вообще-то сегодня уезжаю!

— Это куда же? — занервничала Лена.

В этот момент изображение как назло стало четче. Мяч прикрыл ладонью глаза.

— Не могу сказать, секретность, понимаешь…

— Понимаешь… А как же Федя, ты понимаешь? И обещанный ему отпуск? — лицо женщины вытянулось, глаза расширились и заблестели.

— Ну… Пока будем общаться по чучелу. Я хотел сегодня к вам заехать, но в городе чистка.

Елена закатила глаза.

— Как я устала от твоих роботов! Ему нужно живое общение! Он уже забыл, как ты выглядишь по-настоящему — и человек ли ты вообще!

— Всё, не начинай! Просто дай мне пообщаться с сыном. Деньги сегодня переведу, — добавил Мяч, зная, что ей это важно.

Из свода ак. Ржавого:

К середине 76-го века деньги на Руси сохраняли свое хождение по кошелькам только в остатках. Остальные граждане пользовались благами. Введенные в рамках общиннизации, они точно отражали меру общественной полезности каждого жителя державы. Для товарооборота с пожданцами были оборудованы менные ларьки.

В один из таких ларьков Мяч пересылал часть своих заработанных благ, хоть как-то заботясь о сыне.

— Ладно, — помолчав, уступила Елена, — Феденька, там твой папа. Подойди, не бойся.

В зеркале возникло детское лицо с пухлой губой и большими карими глазами.

— Привет, малыш! — сказал Мяч с нежностью, которую не мог понять его Малыш, рожденный в комхозе.

— Пивет, — ответил Федя, коверкая слова, — ты пиедешь сегодня?

— Не могу. В городе чистка. Я еду домой к бабушке.

— А ты возьмёсь меня с собой?

— Не могу, мой хороший. Я же говорю, в городе чистка.

Повисло молчание. Лицо в зеркале нахмурилось — и исчезло.

— Ну что ты, обиделся? А я возьму с собой чучел, и мы сможем погулять в новом месте. Посмотрим речку, сходим на потешный дворик, будет весело!

— Федя, ты тут?

— Он ушел! — зло ответила Лена. — Забился в угол… строит из кубиков корону. От тебя ему одно расстройство!

— Ладно, пусть успокоится. Завтра позвоню. Как там у вас вообще?

— Вообще, по-прежнему. Всё дорожает. Нормальной еды не достать. Кругом одни заборы и тетки в черных платках. Проклятая жизнь…

Голос ее дрогнул.

Мяч сжал губы, представляя, каково еще молодой женщине жить с вырезанным личем, каждый миг борясь с унынием. Но тут же вспомнил, что это случилось из-за ее упрямства, от которого страдает теперь их сын. Эта мысль обожгла его злобой.

— Нечего ныть! У тебя был выбор. Могла уйти, как и я. Сами себя загнали в это болото!

— Зато ты хорошо устроился, перевёртыш! Выпиваешь там с девками…

Мяч выдохнул, собираясь ответить на эту полуправду, но тут всплыло оповещение:

«Самовоз пребудет через четверть часа».

— Всё, не могу говорить, пора ехать! — бросил он и отключился.

Ему не хотелось еще раз возвращаться к разговору двух людей, выбравших для жизни два разных мира.

В одном еще пытались строить будущее.

В другом оно превратилось в бесконечное ожидание вольно истолкованных пророчеств.

Оторвав взгляд от чучела, Мяч увидел, что вещи уже собраны. Рядом с двумя до краев набитыми чемоданами высилась покосившаяся башня из книг о спасении души — немое свидетельство былых богоисканий.

Проверив, что самочист ничего не забыл, Мяч велел ему спустить вещи к стойке.

Выходя, он обвел взглядом опустевшую горницу, где провел последние пять лет между работой и сном.

На стойке у Мяча выявили превышение нормы развлечений и списали половину развлекательных благ на месяц вперед.

«А весело я пожил в последнее время! Может, Ленка права — и я просто зажрался?»

Тряхнув головой, Мяч вытолкнул эту мысль, и та покатилась по паркету, грохоча, как древнегреческая бочка.

Милый женский голос — возможно, даже живой — на прощанье пожелал ему следовать пути разума. Желтый самовоз уже ждал Мяча у подъезда. Погрузив вещи в багажник, человече сел на заднее сиденье и поднес запястье к пассажирскому зрачку.

Самовоз поздоровался и попросил его вытянуть руки. В следующий миг из-за двери вылетел ремень, мягко обхватив выпирающее Мишино брюшко.

Бесшумно тронувшись, повозка выкатилась на Тополевую мостовую. Та пенилась и бурлила, пытаясь пробить пятничную пробку. Стрибовцы торопились, разъезжаясь по еще оставшимся дачным поселкам. Устилая яркими повозками городские дороги, люди будто подавали наверх сигнал бедствия, сами не веря, что их заметят.

Проезжая опустевший по случаю чистки парк, Мяч прощался с городом — славным своими летными подвигами. Теперь, когда настоящие самолеты летали над Русью реже, чем кометы, о былом величии напоминали лишь облупившиеся стелы, застывшие на взлете.

Прожив тут с десяток лет, Мяч гордился, что Стрибов не сдался и не опустел, как многие его соседи.

«А я? Неужели, уезжая, я предаю и тебя, рвущийся в небо город?»

Решив, что на сегодня предательств достаточно, Мяч заставил себя думать о другом.

Через час его самовоз доплелся до южного морпоста. Такие стояли теперь на въезде во все крупные города державы. Очередь двигалась медленно. Обычно выезжавших досматривали нестрого, но чистка требовала внимания.

Троянец в мордоспехе с бирюзовым наручем проверил у Мяча пропуск и, убедившись, что тот едет один, открыл выездные ворота.

Как только самовоз покинул город, человече прижался к стеклу и стал всматриваться в пустоши заросших летных полей.

Там, вдали, посреди темной земли мерцали тусклые огни пожданских костров.

Там был остаток, где оставался его обиженный сын.

Въехав на мост, Мяч обернулся.

Стрибов лежал перед ним как на ладони. Освещенный огнями уходящих в небо мощевиков, он выглядел марсианской крепостью, над которой кружили сторожевые стрижи.

Этот город был полигоном будущего. Стрибовский местком словно предвидел надвигающиеся грозы и готовился к ним заранее. Мяч помнил, как еще задолго до войны Акижив начал опускаться под землю на безопасную глубину.

Проезжая темные воды Московии, волхв вспомнил, что не предупредил о приезде свою мать. Отыскав в личе ее светлое имя, он нажал на значок вызова. Мама ответила сразу, будто ждала.

Обрадовавшись, она спросила о Феде. Мяч нахмурился.

— Нет, я один. Фёдора не отпустили. Ну всё, скоро буду!

Самовоз выехал на эрзянский тракт и встал в плотный поток своих умных собратьев, для которых были проложены специальные полосы. Это случилось давно, когда люди поняли, что самодвижы не хотят дружить с ручными повозками. Движение по новым полосам было не опаснее езды на подземном чёлне. Со временем самовозы оттеснили на обочину своих неразумных предков, так любивших выяснять, чей бампер крепче.

Мяч откинулся на сиденье и стал смотреть в окно. Вдали проплывали березовые рощицы, увлекая за собой его мысли.

Вечная Рязанка… Сколько лет мы вместе?

Мои предки, купцы-староверы, еще с царских времен везли по твоим ухабам товар для столичных базаров.

Твоей колеей мой прадед уехал в Стрибов, а потом тем же путем мой дед воротился обратно.

А потом и я, призванный Велесом, двинулся на запад, считая по столбам твои изогнутые версты.

Прошли годы — и вот я возвращаюсь… Один — наедине с тобой, моя Рязанка.

Засыпая, Мяч размышлял, отчего судьба Мячей все время качается, словно маятник — между Московью и Эрзянью.

«Почему никто из нас не нашел равновесия? Может, его и нет для едущих по Рязанке?»

С этой мыслью человече окончательно задремал.

Его разбудила перекличка самовозов, скопившихся перед морпостом. Повозка стояла в хвосте длинной очереди, терявшейся за поворотом. Волхв досадливо охнул и вновь закрыл глаза.

Минут через сорок стекло перед ним опустилось. В глаза ударил резкий свет сканирующей лампы. Троянец в защитном мордоспехе проверил его подорожную и открыл ворота.

Въехав в родной город, Мяч приник лбом к стеклу. Мимо проплывали мост через тихую Коломенку, где Миша чуть не утонул; пыточная башня, из которой вылетела польская сорока, а дальше начиналась она: красная, неприступная, столько раз спасавшая.

Вскоре повозка свернула на родную улицу, и в памяти всплыла считалочка: «Здравствуй, родина моя, признаешь ли ты меня?»

Мама встречала своего Мишеньку в нарядном платье у давно некрашеной калитки. Она постарела: осели плечи, расползлись по щекам морщины. Но взгляд оставался таким же лучистым, каким Миша запомнил его, первый раз глядя на этот мир.

Они обнялись.

— Колико ж мы не виделись? — спросила Настасья, прижимаясь к неровно выбритой щеке.

— Кажется, два года. С прошлого отпуска, — неуверенно сказал Мяч, жадно вдыхая мамин запах. — Прости, всё работа-работа.

Самовоз напомнил ему забрать вещи и растворился в упавшей на город тьме.

— Ну иди, умойся, будем вечерять, — захлопотала мать, закрывая калитку.

С заднего двора доносился заливистый лай. Не выдержав, Мяч бросил чемоданы и пошел здороваться.

— Смотри-ка, сразу признал! — улыбнулась мама, глядя, как коротконогий Корж крутится волчком, пытаясь допрыгнуть до его ладони.

— А где Поля? — спросил волхв, запуская пальцы в лохматую морду. Счастливый собачий язык норовил лизнуть всё, до чего дотягивался.

— В свинарне, у нее нынче полная смена. Завтра увидитесь. Да ты садись вечерять, всё уж на столе, — поторопила мать.

Мяч прошел в гостиную и уселся на большое плетеное кресло, оставшееся еще от деда. По случаю его приезда Коржа пустили в дом. Принюхавшись, пес зарычал и бросился под стол, откуда донеслось громкое шипение. Там прятался нелюдимый Лапа. Прогнав кота к лестнице, Корж вернулся и улегся мордой на хозяйский тапок.

— Жалко, Феденьку не пустили, — вздохнула мама, накладывая из кастрюли дымящуюся картошку.

— Ничего, мы погуляем с ним по чучелу, — жадно глотая, ответил Мяч.

— По какому чучелу? — не поняла Настасья. — А, ты про своего робота… Ну хоть так повидаемся…

На Мишином запястье всплыло предупреждение:

«Использовано инородное слово. Наказ — 1% благ».

При нарушении правил древнеяза благой Чур наказывал всех разом, не разбирая, кто сказал, а кто слушал.

— Мама, сама-то присядь, — попросил Мяч, незаметно ответив «Благодарю за наказ».

Мать села напротив и, подперев ладонью лицо, стала смотреть, как ест ее сын. А ел он с удовольствием: еда была живой и без того кисловатого привкуса, которым отдавали все блюда акиживской столовой.

Мама смотрела с такой нежностью, что Мячу захотелось немедля рассказать ей всё, что случилось за эти два года. Но коварная Екатериновка вновь напомнила о себе, зашатав под ним стул. Растирая ладонью лоб, Мяч сказал виновато:

— Мам, мне бы прилечь…

— Иди, сынок, проспись. Я тебе постелила. Заутра наговоримся, и рассольчик приготовлю, — сразу поняла Настасья, помогая подняться.

— Рассол тут не сдюжит… тут чутки шалят, — кисло улыбнулся Мяч.

Поднимаясь по деревянной лестнице, он сквозь туман приметил, что в доме всё осталось по-прежнему. Дойдя до спальни и кое-как раздевшись, он рухнул на взбитую в его честь перину, надеясь, что сон, как всегда, поможет.

Что может быть приятнее — проснуться от запаха свежих маминых пирожков?

За окном знакомые с детства звуки: крики петухов, собачий лай, отдаленные удары в колокол. Всё это вместе с солнечным зайчиком, проскользнувшим в щель занавески, мягко будит давно забытое.

Мячу хотелось еще понежиться, продлевая редкий миг дармового счастья. Но мысль о грядущей жаре заставила его подняться. Шел уже девятый час.

Вскочив, волхв распахнул старые тюлевые занавески, и солнце тотчас обожгло ему лицо жарким поцелуем.

Прошлепав в омывальню, Мяч стал бриться, с отвращением глядя в зеркало на свое опухшее лицо и дрожащий, как холодец, живот.

Накинув на плечи что-то домашнее, он спустился по скрипучей лестнице.

Мать хлопотала на кухне. Была суббота, и благая Лета звала ее на службу в Дом памяти.

— Садись, я уже убегаю! — сказала она, ставя на стол дымящуюся тарелку с пирожками.

— Ешь, пока горячие. Рассол стоит в леднике. Квас там же. Набери себе флягу, если пойдешь гулять. Да, ключ от дома в прихожей на поставце! — перечислила она, загибая пальцы.

«Ключ, зачем ключ?» — подумал Мяч и невольно улыбнулся.

Его дом совсем не изменился. Разглядывая знакомые с детства вещи, Мяч задержал взгляд на запястье матери. Вместо изящной змейки у нее до сих пор был простой зеленый наруч. В Стрибове такие уже не носили.

— Ну, мне пора, обед в самопечке. Тебе токмо разогреть, — мама чмокнула его в темя и пошла в прихожую.

— Не знаешь, где мой чучел? — крикнул Мяч вдогонку, оглядывая гостиную.

— Твой робот в топочной, — на ходу ответила Настасья.

Мишин лич вновь неприятно завибрировал. Мяч с удивлением посмотрел на молчащее запястье матери.

«Наверно, благой Род снисходителен к тем, кто хранит его память», — подумал он и пошлепал в топочную.

— Зачем ты его таскала? Тяжелый же! — пожурил он маму.

— Иди за мною! — приказал он ожившему самодвижу, представляя, как унизительно было тому простоять всю ночь рядом со старым пылесосом.

Вернувшись в гостиную, он наклонился к чучелу и проверил вызовы — их было уже три.

Мяч улыбнулся: его сын не умел долго дуться на папку.

— Федя уже обзвонился! Верно, гулять хочет! — крикнул он матери, обувавшейся в прихожей.

— Передавай ему привет! И пусть вечером зайдет нас повидать, — крикнула та в ответ.

Взяв в руки складной солнечник, Настасья помахала сыну и вышла.

Заметив, что чучелу пора зарядиться, волхв включил поиск источника мощи. Ближайшим оказался мощевик на перекрестке. Похожий на растопыренную елку, он раздавал энергию по окрестным домам.

Налив себе чай, Мяч ощутил в голове приятную свежесть. Доброхмель, мутивший вчера его голову, выветрился без следа.

Втиснувшись с ногами в дедово кресло, он оглядел гостиную. В утренних лучах было особенно заметно, как выцветшие обои прячут от глаз неровности старых стен.

Этот дом Мишин дед купил задолго до его рождения. Знакомые считали блажью менять Стрибов на эту высланную за 101-й километр «большую деревню», но дед чувствовал, что земля предков зовет его вернуться.

Мячи перебрались в Колоколомну, когда Настя пошла в свой первый класс. Дом был крепкий, просторный, но рано осиротел, потеряв хозяина. Дедушка Володя довел сироту до ума, и спустя годы его толстые стены приняли новорожденного Мишу под свою защиту.

Кваканье удаленного вызова заставило Мяча очнуться. На этот раз Фёдор не стал стесняться и сразу запросил управление чучелом. Улыбнувшись, Мяч дал доступ. Чучел ожил и потянулся. Его клешни скользнули по корпусу, проверяя, всё ли на месте. В зеркале проявилось детское выражение с характерным прищуром.

— Здравствуй, сынок! — сказал волхв, протягивая руку.

— Здаствуй! — ответил Федя, крепко пожав ее клешней.

— Не так сильно, железный дровосек! — застонал отец, выдергивая ладонь.

Фёдор засмеялся, почувствовав себя силачом. Крутя по сторонам лиловым глазом, он покатил по гостиной.

— Это дом, где я родился, — пояснял Мяч, едва успевая отодвигать перед ним стулья. — Сейчас тут никого нет. Только Корж. Помнишь, я тебе про него рассказывал?

— Да! А где он? Хосу посмотеть! — Федя с разгона заехал под стол, где прятался Лапа.

Завидев чучел, кот выгнулся и истошно зашипел.

— Такой зой пес?

— Нет, это кот. А Корж, наверно, во дворе. Ну что, идем гулять?

— А мы возьмем его с собой?

— Конечно!

Мяч открыл дверь во двор, позвал пса и начал надевать намордник.

— Это засем? — удивился Федя, пытаясь погладить Коржа. Псу не нравились его клешни, и он всё время увертывался, мешая Мячу застегнуть ремешок.

— Так положено. Иначе будет наказ от Сварога, — пояснил волхв, не уверенный, что сын его понял.

Надев заводской картуз, доставшийся ему от отца, Мяч взял флягу с квасом и вышел на залитую солнцем улицу.

«Стаая Кокомна» — как говорил маленький Миша — жила будто вне времени.

Где-то шли войны, моры, города закрывались и пустели, а она цвела кувшинкой в тихой заводи, не помня, какой на дворе век.

Пожданцев в Колоколомну не пускали, зато остальных гостей здесь встречали щедро: благо, все последние годы эта земля давала по два урожая.

Двигаясь в сторону Кремля, Мячи вышли к храму, где когда-то крестили Мишу.

Храм действовал, избежав обродения, что считалось редкой удачей. Мяч помнил, как мать собирала прошения к благой Лете, чтобы та взяла церковь под свою защиту. Услышав их мольбы, Лета убедила своего отца Рода отдать ей храмы под Дома памяти.

Проходя мимо храмовых ворот, Фёдор остановился и поднес клешню к зеркальному лбу.

Сидевшая на паперти цыганка с ужасом смотрела, как оживший пылесос пытается перекреститься. Не выдержав, она зыркнула на Мяча вороньим глазом и скрылась в притворе.

— Пойдем отсюда! — заторопил он сына, дернув его за серебряную ручку.

Пройдя пару кварталов, они вышли к Зажитной площади. Здесь располагался знаменитый продуктовый рынок, куда ехали за здоровой пищей со всей Московии. На высоком ярмарочном оке призывно светились изображения свежих продуктов.

Миша помнил, как после закона о благах здесь бунтовали бояре с криками: «Лучше одичать, чем обнищать!». Сам того не желая, он оказался в тот вечер в роли Гавроша. Теперь здесь всё было мирно — на рынке никто не шумел и не торговался, а благость всех продуктов определял сам благой Сварог.

Вспомнив о болезни сына, Мяч повел его подальше от толпы и окольным путем вывел к набережной Московии.

Там, за столиками веранды, сидели приезжие чревопаломники. Не желая попасть в чистилище, многие были в защитных костюмах. Рядом стояли набитые до отказа кошёлки. Гостям города разрешалось вывозить с собой не больше одной продовольственной корзины. Пробегая мимо одного из столиков веранды, Корж не выдержал. Натянув поводок, пес уперся всеми лапами, пытаясь обнюхать чей-то пыльный ботинок.

Спустившись по набережной, Мячи вышли к понтонному мосту, облюбованному рыбаками.

Проходя вдоль гирлянды из лесок, Мяч с тоскою смотрел на воду. Как и в детстве, она была полна света: солнечные искры густо ложились на рябь от всплесков игривой рыбы.

Рыбаки с удивлением разглядывали чучел — тот был здесь еще в диковинку.

Ловя их взгляды, Мяч хотел ускориться, но Федя не торопился. Он останавливался у каждого ведра и пересчитывал рыбу, пытаясь понять, кто из дядей наловил больше.

Поняв его замысел, Мяч решил не мешать, вспомнив, как сам когда-то не мог жить без натурального счета.

— Осторожно, не свались в воду! — повторял он, придерживая сына за ручку.

— И тут я начинаю тянуть — не идет… Я сильнее — ни в какую… — донеслась чья-то рыбачья байка.

— А што это за ыба? — спросил Федя, указывая на рыбку в руке мальчугана в тельняшке.

— Плотвичка, — важно ответил матросик, снимая с крючка трепыхающегося карасика. — Какой у вас пытливый самодвиж!

— Это не самодвиж, а чучел! — поправил его Мяч.

— Пойдем уже, Федь, вон как припекает! — взмолился он.

Матросик пожал плечами и бросил в ведро рыбешку, проигравшую ему битву разумов.

Миновав мост, Мячи встали в очередь к пешему морпосту.

Подойдя к окну досмотра, волхв приложил запястье к стеклянному зрачку.

— Смысл исхода из города? — спросила полная женщина с бирюзовым наручем.

— Прогулка с сыном, — тихо ответил Мяч.

Женщина сочувственно взглянула на чучел.

— Осторожнее там гуляйте. На поля вчера занесло саранчу. Ходите токмо по дороге! — предупредила троянка.

С высоты пригорка открывался замечательный вид на монастырь.

— Как касива! — воскликнул Федя, — и скока места побегать! — покатился он в поле с недавно посаженной капустой.

— Нельзя тут бегать! — одернул его Мяч. — Сказала же тетя: ходить только по дорожке!

Дорога к монастырю была укутана мелкой сеткой с надписями: «Не прикасаться!».

Подключенная к мощевику сетка тихо гудела, являясь единственной надежной защитой от саранчи. Размером с детский кулак эти адские самодвижи стрекотали и прыгали, будто безобидные кузнечики. Заряжаясь от солнца, они могли перелетать любые преграды, ловя парусами порывы ветра.

Главная опасность скрывалась в их начинке. Саранча могла ослепить, уколоть, отравить или просто взорваться. Никто не знал заранее, какая смерть стоит за ее стрекотом.

Согласно мирному договору, саранчу должны были отключить. Но отдельные особи все еще продолжали свое шествие, прилетая со стороны Эрзянии.

Двинувшись к монастырю, Мячи прошли мимо длинной очереди приезжих.

В основном тут стояли, шурша кошёлками, одетые в доспехи чревопаломники. Но попадались и сухопарые богомолки, и просто любители древностей.

Стоя на жаре, все они ждали досмотра, а рядом, вытянувшись косяком, поблескивали чешуей оставленные ими повозки.

Солнце между тем припекало всё сильнее. Благой Троян уже дважды предупреждал Мяча об опасности перегрева. Охлаждаясь квасом, человече шел в тени придорожных вязов.

Корж трусил рядом, тяжело дыша и больше не пытаясь догнать чучел, не замечавший жары.

Спустя четверть часа Мячи дошли до небольшого парка, разбитого перед монастырем. Отражая небесную синеву, между деревьев тихо покачивался пруд, едва тронутый ряской.

Перегревшись, Корж с хрипом тянулся к манящей воде. Мяч сдался и спустил его с поводка. Играя с собакой, Федя бросил в пруд палку, едва не задев ею отца.

Обойдя водоем, они вышли к монастырским стенам, где был разбит лечебный огород. В детстве Миша приходил сюда с бабушкой, учившей его разбираться в травах. От тех занятий в его памяти остался только ее голос. Принюхавшись, он удивился ясности проснувшихся запахов. Оказалось, его нос ничего не забыл.

Заглянув в ворота монастыря, Мяч увидел, что белоснежный каменный красавец обтянут желтой лентой. Рядом висела табличка: «Опасная зона. Проход запрещен».

Внутри работали какие-то люди в серых робах. По их виду Мяч сразу понял, что это не древнекопы. Он знал от матери, что копатели благой Леты всегда снимали землю по слоям. А серые незнакомцы вгрызались в нее так, будто хотели вывернуть наизнанку.

— Папа, а что там под цековью? Может, пойдем посмотрим? — предложил Федя.

— Нет, сынок. Нам туда не надо, — ответил Мяч и двинулся к родовому кладбищу, где принимали всех без разбора: не требуя от живых отчета и не спрашивая мертвых об их уповании.