Коромысло

Глава 5. Остров детства

Из Уложения о соответствии своему призванию

Кто часто оборачивается, забывает, куда идет.

Чти корни свои и оставь их земле.

Путь от монастыря до погоста был недолог. Неприметную оградку родовой усыпальницы Мячей окружал забор из высоких надгробий. Мишин дед выкупил это место вскоре после их переезда — заранее, как он любил шутить, «на вырост». И кто знает, не ускорил ли этот «погост на вырост» их с бабкой кончину.

Всё случилось незадолго до Сибирской войны. В тот год поветрие выдалось особенно лютым, расползаясь по этажам и подъездам словно плесень. Коломенцы, как всегда, надеялись пересидеть эту напасть за своими заборами. Надеялся на это и Владимир Ляксеевич.

Помня ужасы, пережитые в Стрибове, когда всех заперли по квартирам, как по камерам, он готовился к мору заранее. Сделав из подвала просторный схрон, он запасал туда всё необходимое, чтобы выжить большой семье. Когда волна докатилась до Московии, дед велел обеим дочерям немедля приехать с семьями в свой коломенский ковчег.

Собравшись вместе, Мячи пережидали бушующую на улицах смерть за толстыми родовыми стенами.

Вечерами дед обходил дом, пересчитывал потомство и, убедившись, что никто не заболел, докладывал супруге, стоявшей на коленях у молельного камина:

— Все целы, мать! Еще бы не так!

Через полгода поветрие схлынуло. Троянцы потрудились тогда на славу, найдя управу на заразу, прятавшуюся под шкурой овечьего гриппа.

Прививки сделали все, кроме стариков. Несмотря на уговоры, они упрямо отказывались, опасаясь последствий — и это была их первая ошибка.

Вторая случилась под Рождество.

Закрытые месткомом храмы стояли пустыми с Пасхи. Решив, что вирус для Бога не указ, трое ретивых батюшек решили устроить в сочельник тайную службу для своих.

Среди «своих» оказались и Мишины дед с бабкой.

Соскучившиеся по службе прихожане набились в церковь битком. А через два дня у стариков появились первые признаки заражения.

Они умерли быстро — как и многие, кто был на той службе.

С тех пор Мяч больше не праздновал Рождество, вымещая обиду на Младенце.

В глубине души он понимал, что в случившемся виноват сам дед, но долго терзался вопросом, как этот человек, привыкший упреждать любую опасность, допустил такие нелепые ошибки.

Ответ пришел позже, на занятиях по пересборке личности, когда духовник объяснил случившееся синдромом «пьяного Ноя»: пережив потоп, человек теряет бдительность и начинает слишком полагаться на Бога — точнее, на свое представление о Нем.

Скрипнув калиткой, Мяч вошел внутрь и провел ладонью по занесенному березовой пыльцой памятнику. Смочив губку, спрятанную под скамьей, он принялся бережно обмывать мрамор.

— Кто это? — спросил Федя, с трудом протиснувшись сквозь узкий проход.

— Твой прадед Владимир. А это — прабабка Наталья, — ответил Мяч и посмотрел на пустующую рядом могилу.

Дед завещал ему это место, чтобы и после смерти быть рядом с любимым внуком.

Глядя на мраморные лица, Мяч подумал:

«Вот жили вместе, умерли вместе и лежат тут под одним камнем… А с кем разделю мой камень я?»

— Отчего они умейли? — спросил Федя.

Подъехав поближе, он разглядывал незнакомые лица, пытаясь угадать причину.

— Как тебе сказать… Не мыли руки перед едой, — ответил отец.

— Бедные! Почему вы не мыи уки? — сочувственно спросил Федя.

Он наклонился, подцепил валявшуюся в проходе пластиковую розу и сделал ямку в могильном цветнике. От нереальности происходящего по Мишиной спине пробежали мурашки. Чучел, похожий на пылесос, стоял над могилой прадеда, умершего на святках, держа в клешне искусственный цветок.

Не выдержав, Мяч отвернулся и подошел к следующей могиле с надписью: «Максим Мяч».

Здесь лежал его отец.

Рожденный где-то под Соликамском, он окончил Пармскую инженерную академию и попал на Коломзавод по распределению, где встретился с Настасьей, проходившей практику в заводском музее. Их работа над статьей по истории силовых установок закончилась предложением руки и сердца. На удивление родни, жених решил взять фамилию невесты, чем весьма порадовал тестя, боявшегося остаться на свете последним Мячом.

Максим был молчалив и требователен к детям, скупился на проявление чувств. В этом он сильно отличался от Мишиного деда, любившего вести с внуком задушевные беседы.

Мяч стал лучше понимать отца, только когда переехал в Стрибов, где ощутил всю пользу его строгого воспитания. Но сказать ему об этом не успел.

Стоя над его могилой, волхв снова и снова протирал губкой высеченный в граните вечный огонь и короткую эпитафию: «Погиб за Родину».

— Пойдем, пап? — позвал его заскучавший Фёдор.

Пока его отец стоял в задумчивости, он успел выложить на могиле крест из желтых одуванчиков.

Затворив калитку, Мяч отвязал отдыхавшую в тени собаку. Пробираясь между надгробиями, он случайно наступил на заброшенную могилу. Ограды уже не было. Поросший холмик и лежащий в изголовье камень с необычной эпитафией — вот всё, что осталось от местного поэта. Мяч помнил этого нескладного, будто потерявшего что-то человека. В детстве он встречал его, гуляя с бабушкой в парке. Та звала его нашим Гомером, рассказывая, что он всю жизнь писал странные стихи без рифмы, которые никто не читал.

Вернувшись к реке, они увидели, что ее берега разошлись. Прижавшись щекой к набережной, мост выбрал сторону матери. Самоуверенной походкой по реке шел белоснежный прогулочный самоход, заплывший сюда с Оки.

Федя помахал ему клешней. В ответ кашалот выпустил в их сторону струю воды.

Дождавшись, когда мост вновь помирит два берега, Мячи перешли через реку и поднялись к набережной.

Поравнявшись с верандой, волхв решил передохнуть. Привязав собаку к столбу, он подошел к киоску и попросил холодного морса. Заняв столик, он вдруг заметил, что Федя остался стоять у лотка с мороженым.

— Ты чего, Федь? — спросил Мяч, подойдя к сыну.

— Хватит искушать ребенка! — вздрогнул он, услышав знакомый женский голос.

— Я не искушаю… Просто взял себе попить.

— Вот именно — себе! А о нем ты подумал?

— Мама, не йезь! Дай мне самому доигать! — заныл где-то Федя.

«Доиграть?.. Неужели он воспринимает мою жизнь как игру?» — неприятно кольнуло Мяча.

— Вот как мы поступим: выбери мороженое, а я закажу тебе в Стрибов ледяную доставку, — предложил он сыну.

Для запертого в городах люда почта была настоящей отдушиной.

— Уа! — обрадовался Федя новой возможности.

Его чучел не умел передавать вкус, но у мальчика было хорошее воображение. Выбрав себе лучшие шарики — шоколад, ваниль и апельсин, — он дважды их пересчитал.

— Зачем раздразнил ребенка? Теперь кашу есть не хочет! — снова донесся недовольный голос.

— Федя, иди поешь! А вечером я тебя вызову — познакомишься с бабушкой.

Связь оборвалась. Чучел обмяк, опустив клешни, будто из него вынули душу.

Допив свой морс, Мяч забрал у мороженщика сверток и побрел к дому.

После жизни в подземном Акиживе ходить по жаре давалось ему непросто. Не помогали ни картуз, ни холодный сверток на затылке.

С каждым шагом шею жгло всё сильнее.

— Ну, Корж, у вас тут и Сахара… — пожаловался он, вспоминая, как в детстве бродил по этой улице, наслаждаясь летней прохладой.

Мяч слышал по Питому Риму, что изменение климата произошло из-за появления Грани, но он в это не верил.

Дома его ждала прохладная окрошка.

Поев, человече почувствовал в голове сладкую тяжесть и не стал сопротивляться.

Спрятав сверток в ледник, он выкрутил до упора ручку охладителя и улегся спать.

Ему приснилась лодка.

Они плыли вдвоем с дедом по Московии. Дед сидел на веслах, а Миша — во сне ему было лет десять — крутил головой на носу и выкрикивал названия проплывающих деревень.

Поравнявшись с набережной, где Федя выбирал себе мороженое, лодка начала поворачивать вправо. Они причалили к пристани, где в вечном ожидании пассажиров стоял огромный самоход. Слишком большой для Московии, он словно был создан для плавания по далеким морям.

Бросив весла, Владимир Ляксеич перебрался на нос, схватился за крестовидный поручень и ступил на свою последнюю пристань.

— А я? — испугался Миша, хватаясь за его морщинистую руку.

— А тебе, Мишок, еще плыть да плыть, — ответил дед, оттолкнув лодку от берега.

— И держи весла крепче! — прокричал он напоследок.

Миша схватился за весла, но одно из них за что-то зацепилось и, выбив уключину, больно ударило его по руке.

Мяч вскрикнул и проснулся. Его лич заливался призывной трелью.

Растирая руку, подмастерье взглянул на запястье и нажал «Ответить».

На шляпке возникло румяное, бородатое и всегда довольное жизнью лицо духовника Кости.

Из свода ак. Ржавого:

Родовые духовники появились при внедрении третьего, самого важного компонента маокунской триады — обретения нового призвания. Они играли ключевую роль в пересборке личности, помогая своим чадам обрести новое «я», преодолев прежнее. При серьезном расстройстве личности такая духовная реабилитация могла занимать годы.

Константин работал с Мячом уже около пяти лет.

— Приветствую, Михайла! Ты где нонче обретаешься? — радушно спросил он.

— Приветствую, отче. Гощу у матери, набираюсь сил перед новой работой.

— Дело благое! А мне тут обзвонились по твою душу.

— Это кто ж так жаждет моей души?

— Некто доктор Здравий… из Китежа, — сверился Костя по личу.

— И что ему надобно? — спросил волхв, держась за ушибленную руку.

— Сведения, дружок. Всем нужны сведения. Ему надобно знать о тебе всё.

— А не пошел бы он со своей надобностью! — вспылил Мяч.

Костя заухал филином.

— Отличный живой отклик! Вижу, ты сегодня совсем не зажат.

— Да, у меня было хорошее настроение…

— Не переживай. Я навел справки: Здравий — настоящий мастер разумной духовности. Будешь с ним в надежных руках.

— Почему с ним? А как же ты?

Духовник развел зелеными рукавами. Он был одет в рясу родовика.

— По условиям работы в этом… Китеже тебя может окормлять только местный специалист.

— Что за ерунда! Я не желаю другого духовника!

— А он тебе больше и не понадобится, — лукаво улыбнулась борода. — Вчера я подписал свидетельство о завершении твоей пересборки. По документам ты теперь здоров.

— Но мы ведь еще не… — Мяч вспомнил про свои непроработанные зоны.

— Уразумей, друже: если б я этого не сделал, тебя бы туда не взяли. А я не хочу, чтобы ты упустил такой случай раскрыть свое призвание.

Мишины глаза заблестели: Константин знал, о чем говорил. Бывший батюшка, сам прошедший духовную перековку, он как никто понимал, как важен для оступившегося шанс найти себя в новом мире.

— Да… ты прав, — согласился он. — Я бы сильно расстроился. Мне и сейчас не верится, что я буду изучать симпоток… тот самый, помнишь… что накрыл меня на Ордынке?

— Тише-тише, Михайла, — мягко остановил его духовник. — Ты же дал подписку о неразглашении. Я ничего не слышал.

Мяч осекся, вспомнив о секретности, которой пугал его краснух.

— Но втихаря я за тебя рад, — подмигнув, чуть слышно добавил Костя.

— Коли мы расстаемся… дай мне хоть поблагодарить тебя, — обратился растроганный волхв. — Если б не ты, я до сих пор бы бубнил в остатке пожданские молитвы.

Костя просиял.

— Благодарю, Михайла, и весьма тобой горжусь. За эти годы ты прошел большой путь, избавился от детских мороков и предрассудков. Теперь ты свободен обрести свое призвание.

Мяч зарделся, стараясь не обращать внимания на внутренний укол от упоминания детства.

— Вот бы еще решить с Федей… — с надеждой произнес он, вспомнив совет наместника.

— Ты ведь гулял с ним сегодня? — спросил прозорливый духовник.

— Да. И, похоже, ему тут нравится. Но иногда мне кажется, что он воспринимает мой мир как игру.

— Игра в его положении — естественный способ познания, — спокойно ответил человек в зеленой рясе. — Продолжайте общаться. Побольше тепла — и со временем ты обретешь сына.

— Но сколько еще ждать?

— Многое зависит от твоей новой работы. Боюсь, первое время тебе будет не до него. Оставь пока всё как есть. Федя под крылом Трояна. Все прошения поданы, надо только набраться терпения.

На первом этаже хлопнула дверь.

— Миша, мы пришли! — послышался теплый голос матери.

— Мне пора, — пожал плечами Мяч. — Мы ведь еще поговорим?

— Зело возможно. Только уже не как наставник с чадом, а просто — по-дружески, — подмигнул духовник.

Мяч приложил кулак к сердцу и склонил голову, принимая от него последнее благословение.

В гостиной Мяч застал троих. Старшая сестра Полина доставала еду из сумок. Ее долговязый муж Геннадий боролся с упрямой бутылочной пробкой. Оба трудились в свинарне к северу от города — загорелые, крепкие, земляные.

Подойдя ближе, Мяч вспомнил о местных вольностях. Среди сочных окорочков и поджарых ребрышек на столе возвышались две бутылки крепленого шатурского.

В отличие от Стрибова, в Колоколомне к этому относились с пониманием.

Справившись с пробкой, Геннадий взялся за разлив. Вспомнив свой недавний опыт с добровухой, Мяч попросил налить ему только «для вида», вызвав усмешку у шурина:

— Тут всё натуральное, свояк. Не бойся — не отравим!

Полина рассмеялась вслед за мужем.

— За семейную встречу! — сказала мать, довольная, что ее дети рядом.

Мяч выпил, приятно удивившись терпкому вкусу.

— Как живешь, Поля? — спросил он у сестры.

— Житуха у нас — не заскучаешь! — ответил за нее Геннадий. — Намедни мою Полянку выбрали в благой совет Авсеня.

— Ну и как? Часто приходится выступать? — поинтересовался Мяч, глядя на Полю.

— А то как же! — снова влез Генка, кромсая ножом свинью. — Мы уж и наряд ей заказали — последнего кроя!

Полина ела молча, посмеиваясь над балагуристым мужем.

— А тебя самого-то, Гена, еще не выдвигали? — спросил Мяч, надеясь так разговорить сестру.

— Да куда ему, без образования-то! — махнула рукой мать.

— Не скажите, Настасья Владимировна, я сам собой образуюсь! — обиделся тот. — Вот надысь захаживал в дворец… на это… на рождение.

— На радение, — поправил Мяч.

— На то самое. Ничего дурного: Родина-Род, мы один народ. Гимн попели, хороводы поводили… А потом — на тебе: десять благ на усиленное питание!

Шурин довольно хмыкнул.

— Ну я сразу к Игнату. Выпили с ним за здравие Рода! Всё одно протухнут… — поделился он свежим духовным опытом.

Блага действовали только один месяц: накопить или передать их кому-то было нельзя.

— И зачем ты туда пошел, ты же крещеный! Что тебе — храма мало? — возмутилась мать.

— Да я одним глазком… А крест у меня всегда при себе!

Генка оттянул ворот рубахи, показав почерневший крестик на цепочке.

— А супротив веры там ничего и не было, наоборот, мол, надо помнить свои корни. Так что ж в этом плохого?

— И дали тебе за это «ничего» всего десять благ. Интересно, сколько это в серебряниках? — едко спросила мать.

От этих слов Мяч поморщился и залпом осушил рюмку.

— О, пошло дело! — заметил Геннадий и, повернувшись к теще, начал оправдываться:

— Обижаете, Настасья Владимировна, вы же сами Роду служите…

Тут он осекся, ощутив под ребром тяжелый локоть сидящей рядом жены.

— Ладно болтать-то, — наконец сказала Полина, разглядывая брата. — Сам-то как живешь, Миха? Всё бобылем?

— Не совсем, — возразил тот. — Сейчас я вам покажу.

Он выкатил чучел на середину гостиной и начал вызывать Федю.

— Это что за пылесос? — удивился Генка, отодвигая бутылку, чтоб лучше рассмотреть.

Спустя мгновение чучел ожил и спрятался за отца. Лиловый зрачок настороженно оглядывал незнакомых людей.

— Вот, Федя. Это твоя бабушка, это тетя Поля, а это дядя Гена, — представил всех Мяч.

— Здравствуй, Феденька! Как же ты вырос… — ласково начала бабушка, смутно представляя, какого роста теперь ее внук.

— Здорово, Федька! Дай-ка лапу! — потянулся к нему Генка, до конца не понимая, кто перед ним.

Чучел осторожно пожал его лопатистую ладонь.

— Ого, да у него крепкая хватка! А что ж молчишь-то, Федька?

— Стесняется он, Гена, — ответила мама, делая знак глазами.

— А хочешь посмотреть крокодилов? — вдруг предложила Полина.

Федя вопросительно посмотрел на отца. Тот кивнул.

— Рядом с нашей свинарней есть крокохоз. Там крокодилы, змеи, еноты… — уговаривала сестра.

— Вот такие крокодилища! — подтвердил Гена, показав свои крупные конские зубы.

— Хошу к кокодиу! — с трудом выдавил Федя.

— Вот и молодец! Миха, мы завтра заедем на заре. Смотри, не проспи! — наказала сестра.

У нее с детства был отцовский характер, прошедший хорошую закалку в свинарне.

— А вы разве завтра работаете, выходной же? — спросил Мяч, не подумавши.

— Вот умник, у свиней не бывает выходных! — сострил шурин.

Оба залились хрюкающим смехом. Уесть умного братца было для селян делом чести.

— Эй, не смефтесь над моим папой! — закричал вдруг Федя, ударив клешней по полу.

Старая половая доска не выдержала и лопнула, дав место трещине.

— Смотри-ка, как папку защищает! — с уважением заметил Гена, разглядывая пробоину.

— Мама, а что у вас там за копатели в Добреневе? — спросил Мяч.

— Не знаю, сынок, сами в догадках.

— Да эрзянские это, — уверенно сказал шурин. — Я видел, как они у монастыря выгружались. Батюшка Ипполит говорит, что они там древности обретают.

— Какие еще древности? И почему Лета не знает? — всплеснула руками Настасья.

— Ладно, мамуля, пора нам, — сказала Полина, поднимаясь.

— Завтра рано за тобой приедем! В шесть — понял, племяш? — сказала она Феде, постучав пальцем по зеркалу.

Чучел кивнул, пытаясь отодвинуться. Сестра ласково погладила мальчика по металлической щеке.

Летом Авсень будит селян рано.

Как и условились, сестра с шурином заехали на рассвете на стареньком извозе с открытым кузовом.

Погрузив чучел в кузов, Мяч нажал кнопку вызова, но Федя не откликался.

— Спит, что ль, малой? — зевая, спросил Геннадий.

Волхв пожал плечами.

Извоз тронулся, оставляя позади Настасью, вышедшую проводить сына.

Проехав мост через Московию, они покатили полями. Открытые окна заменяли неработавший охладитель.

— Прикрой окно, свояк. Саранча балует, — спохватился Генка. — Намедни одна чуть внутрь не запрыгнула.

Мяч поспешно закрутил ручку. Чучел ожил и начал осматриваться.

Вокруг, до самого горизонта, тянулось русское поле, омываемое речным ветром. Шелестя волнами по зеленым макушкам, он будил сонные колосья, призывая их тянуться к солнцу.

Крокохоз располагался на месте заброшенного коровника.

Мячу, бывавшему здесь в детстве, не верилось, что изнеженные твари смогли пережить мор уныния. Видимо, обрусевшие ящеры приобрели ген особой стойкости.

— Открывай, Петрович, свои! — крикнул Геннадий, остановившись у ворот.

Сторож, дремавший в будке, показал на надпись «Закрыто», но потом отворил.

— У нас вообще-то по записи… Токмо для тебя, Генка, — проворчал Петрович, одетый в костюм енота. — Проходите, пока нету этих… брюхопаломников.

Пройдя под пластиковым аллигатором, посетители вошли внутрь ангара.

Им повезло: близилось время кормежки, и рептилии нетерпеливо ползали в своих вольерах.

— Пойдем, покажу самого большого, — предложил Геннадий, обращаясь к племяннику.

До этого Федя видел крокодилов только на пожданской гравюре. Местный дьяк учил его читать по ней: «Ле-ви-а-фан».

Когда они отошли в сторону, Полина взяла брата под локоть:

— Ну и что думаешь с ним делать?

— А что тут думать… Надо ждать, как Род благословит.

— Смотри, как бы всю жизнь не прождать. Жениться тебе надо — ребенку мать нужна.