Коромысло
Мяч замялся.
— Есть кто на примете? Али мне подобрать? — продолжала давить сестра.
Пожевав губу, волхв неопределенно покачал головой.
— Вот что: поезжай в свои секреты, но если вернешься бобылем — женю без разговоров, — отрезала Поля. — Есть у меня на примете одна девка с соседнего коровника. Хочет себе мужика поумнее. А с нею и сына разрешат забрать.
Мяч хотел отшутиться, но, поняв, что сестра уже всё решила, не стал спорить.
— Ладно… Будет отпуск — там посмотрим.
Хлопнув его по спине, Полина раскатисто засмеялась, заставив вздрогнуть даже левиафана. Тут на ее землистом запястье заиграла пастушья свирель.
— Нам пора! — враз посерьезнев, сказала она.
Мяч кивнул, но решил остаться, чтобы показать Феде кормежку. Ждать пришлось недолго. Наблюдая, как зубастые рептилии наперегонки бросаются на летящие куски сырого мяса, волхв размышлял:
«Не в этом ли наша цель: урвать свой кусок — а там будь что будет? Пусть даже ничего не будет. Смысл рождается и умирает лишь на миг победы, когда вырываешь у судьбы мясо, должность или знания».
Смакуя эту варяжскую мысль, он вдруг почувствовал, как чья-то челюсть прихватила его за ногу. Не желая оказаться десертом, Мяч дернулся, вырываясь из хватки… собственного сына. Федор, заметив, что папа его не слышит, решил потеребить его за ногу, желая «покомить кокодиа».
Держась рукой за сердце, волхв подошел к человеку в кровавом фартуке, стоявшему у тачки с сырым мясом.
Тот, поколебавшись, протянул ему порцию потрохов, доверив покормить мелкого каймана, одиноко жившего на выселках.
Забросив потроха в его вольер первым же броском, Федя остался доволен. Кайман, кажется, тоже.
Выйдя из зеленых ворот крокохоза, Мячи направились по дороге, окутанной гудящей защитной сеткой.
Пройти мимо свинарни было непросто — ее крепкий запах разносился по всей округе.
Это заброшенное хозяйство мать поднимала несколько лет назад вместе с другими вдовами. После гибели мужа ей — женщине, привыкшей вести лекции в Доме памяти, — пришлось надеть сапоги и заняться скотиной. Это случилось в тот памятный год, когда все великомы неожиданно впали в спячку.
Но мать не роптала, отшучиваясь, что в общении со свиньями сбылась ее детская мечта.
Когда великомы проснулись и Лета позвала Настасью обратно, она передала хозяйство подросшей дочери и вернулась в Дом памяти. Закончив училище Авсеня, Полина вошла в свинарню как в родной дом, встретив здесь своего человека. Геннадий тоже не любил город со всей его заумью и доверял только тому, что растет и колосится.
Свернув с дороги, Мячи вошли во двор свинарни. Проходя мимо знакомого извоза, волхв заметил на его кузове следы кровавой грязи.
Кормежка была в разгаре. Доносящееся отовсюду хрюканье то и дело перемежалось визгами придавленных и обделенных.
Полина с дочерьми кормила поросят в открытом загоне. Геннадий вез тачку с баландой в хлев с подросшими хряками.
После Левиафана Феде захотелось посмотреть свинок побольше и, сделав глубокий вздох, человече вошел в царство вечного смрада.
— Ну как запашок? — спросил шурин, заметив, как тот прикрывает платком нос.
— Нормально… — ответил Мяч, смущаясь.
Волхв на селе всегда считался белой вороной.
— На, малой, покорми-ка Борика! — Генка бросил чучелу кочан капусты.
Борик стоял в дальнем вольере, подпирая ограду тяжелым рылом, и, судя по угрюмому виду, был первым в очереди на убой.
Дождавшись, пока Федя отъедет, Геннадий притянул Мяча за рукав:
— Слышь, свояк… Я тут слыхал — тебя женить надумали?
— Да, сестра что-то говорила… — неохотно ответил тот.
— Не вздумай, — зашептал Генка. — Зачем тебе этот аркан? Погуляй еще. Мужику перед семьей настояться надо, как вину в бочке, понимаешь?
Мяч удивленно посмотрел на серьезное лицо Геннадия. Казалось, тот снял с себя шутовской колпак.
— Я бы и сам, если б не дети… — продолжил шурин, но Мяч прервал его, решив, что услышал достаточно.
— Спасибо, Гена. Я учту, — сказал он громче, чем нужно.
От этой заботливой опеки четы свиноводов он чувствовал себя хряком.
В дальнем конце вольера послышался смех.
Обернувшись, Мяч увидел своего племянника. Тот смеялся над неуклюжестью Феди, пытавшегося подцепить клешней скользкий кочан. На каждую неудачу Борик отвечал яростным качанием ограды.
«А ведь Федька мог бы стоять здесь… живой, настоящий, и без этой жестяной банки», — подумал Мяч, на миг согласившись с сестрой.
Наконец Федор справился и стал наблюдать, как боров ловко разделывает кочан.
Почесав клешней его холку, мальчик заявил, что «идет завтакать», и отключился.
Мяч выбрался наружу и поспешил домой. После хлева ему хотелось воздуха и тишины.
Идя рядом с подпрыгивающим на кочках чучелом, он ощущал себя Даней Кихотовым и вскоре встретил свою мельницу. Ею оказалась застрявшая в сетке саранча. Зеленое обмякшее тельце беспомощно трепыхалось под ударами мощи, словно лист на ветру.
Дошагав до дома, Мяч застал в дверях мать, только что вернувшуюся из храма. Та была разрумянена от ходьбы и молитвы. Сыну было неприятно, что она продолжала ходить в тот храм, где случилась та страшная служба. Но Настасья держалась за приходскую общину, где помнили ее родителей и не бросали своих.
— Тебе поклон от отца Павла! — объявила она, снимая туфли. — Принимай гостинцы.
Настоятель, знавший Мишу с детства, передал ему просфору, два местных апельсина и благословение на труд во славу Руси.
Мяч поблагодарил, но на предложение матери поговорить с батюшкой отказался. Вопросы веры перед ним больше не стояли, а всё прочее казалось пустой учтивостью. Вместо этого он попросил отнести в храм свои книги о спасении души, привезенные из Стрибова.
— Жаль… батюшка хотел молебен отслужить по тебе и Феденьке, — вздохнула Настасья, накрывая на стол.
Позавтракав оладьями в компании угрюмого Лапы, Мяч отправился посидеть на своем любимом утесе. Ока была всё такой же — неспешной и величавой. Казалось, ничто в мире не способно поколебать ее течение. Глядя в водяную глубь, Мяч будто всматривался в собственные мысли, гадая, что приплывет к нему из неведомого далека.
Но долго на утесе он не усидел — жара погнала Мяча обратно к дому.
Вернувшись, человече достал из шкафа свои детские сокровища и скоротал остаток дня наедине с воспоминаниями, пока мать не позвала его ужинать. Жара спала, и Настасья вышла полить огород. Перекусив, Мяч вышел за ней во двор. Они устроились на широких качелях и стали воскрешать из памяти давно почившие образы.
Они говорили долго, глядя, как коломенские звезды ворочаются в своих небесных колыбелях.
Кот Лапа дремал на маминых коленях, а рядом в ногах сопел убаюканный их речью Корж. Тихая ночь ненадолго примирила даже этих домашних недругов.
Мишины глаза уже слипались, но ему хотелось, словно впрок, насидеться с виновницей своего бытия и выведать ее главный секрет. Наконец он решился и спросил по-простому:
— Мам, а зачем я тут?
Настасья рассмеялась и вместо ответа припомнила обстоятельства его рождения:
— Ведь не должен был ты, Мишенька, родиться. Нечаянный ты у меня. Прозевала я тебя, дура сонливая… Забылась после укола и всё проспала. Уж больно робко ты стучался на этот свет.
Мамин голос становился всё мягче.
— Утром проснулась, гляжу — воды отошли, схватки кончились… затих ты. Не дошел. Я в крик. Сестры переполошились, не знают, что делать.
Ее голос дрогнул.
— Слава Богу, Давид Ефимович, врач наш, прибежал, и давай меня крутить, мять… и на тебя всё кричал: «Вылезай, окаянный, нету тебе назад ходу!»
Настасья улыбнулась. Глаза ее блестели.
— Насилу уговорил. К полудню ты и появился.
Помолчав, она добавила:
— Чудо это, Миша. А к чему оно — сам разумей…
Мяч хотел уточнить что-то, но мать, разбередив себя воспоминаниями, уже не могла остановиться. И он молчал, чувствуя, что ей надо выговориться.
Мама сетовала на здоровье, на работу, на паломников, думающих всё больше о еде. Переживала за Федю и Полиных деток.
Она говорила и не замечала, как светится в полнолунном сиянии ее лицо. Оно светилось той тихой речной неспешной мудростью, которой так не хватает в молодые суетливые годы.
Поднимаясь по лестнице в полутьме уснувшего дома, Мяч с тоской сознавал, что мать осталась последним островком его ушедшего под воду детства. В груди саднило от найденной формулы: как ни стремись к родному берегу, стоит ступить на него — и уже спешишь обратно, в волны, спасаясь от увиденного в детском зеркале.
Буки. Глава 6. Чистилище
Что ж? пусть минувшее минуло сном летучим!
Ещё прекрасен ты, заглохший Элизей.
И обаянием могучим
Исполнен для души моей.
Баратынский
— Миша, вставай, за тобой приехали! — услышал Мяч сквозь толщу липкого сна.
«Проспал…» — подумал он, отрывая голову от пропотевшей за ночь подушки. Мать стояла над кроватью с тем озабоченным видом, с каким когда-то поднимала в школу своего сладко спящего Мишеньку. Мяч зевнул, ожидая увидеть мамину улыбку, но Настасья продолжала напряженно его разглядывать.
— Ты что без крестика-то, Миш? — спросила она, наконец поняв, что ее смущало.
Не желая говорить об этом перед отъездом, Мяч соврал первое, что пришло в голову:
— Наверное, обронил где-то.
— Эх, и ехать пора… Нет времени в храм-то сбегать! — всплеснула руками матушка.
— Да ладно, мам, куплю где-нибудь по дороге.
— Где ж теперь купишь-то… — покачала головой Настасья и, нащупав цепочку на своей тонкой ключице, сняла с себя потертый крестик. Мяч покорно склонил голову. Надев крест на его обгорелую шею, мать успокоилась. Она еще не знала, что, уходя из остатка, он оставил вместе с сыном и свою детскую веру.
— Одевайся, я пойду соберу что-нибудь на дорожку, — сказала мама, выходя из спальни.
Из окна донесся призывный гудок.
Мяч посмотрел на запястье. На покрасневшей от стыда шляпке мигала дюжина непринятых сообщений: «Выходите, вас ожидает повозник!»
Мяч откашлялся и ответил, что будет готов через четверть часа. Ударив сонным плечом о косяк, он потащил себя в омывальню. Торопясь, криво подровнял свои и без того скромные усы. Его козлиную пожданскую бородку сбрили еще в начале пересборки, выметя вместе с волосами и остатки веры.
Надев отглаженную мамой косоворотку, волхв кое-как застегнул ремень, втянув в себя живот, подросший на местной сдобе.
Проверив, что ничего не забыл, он сбежал по лестнице, пересчитывая по старой привычке ее скрипучие ступени. Крикнув суетящейся на кухне маме, подхватил чемоданы и, на ходу разбудив чучел, велел ему идти следом.
Выйдя из калитки, Мяч остановился, с недоверием осматривая черную повозку. Наглухо затененные стекла и длинный кузов навевали что-то мрачное.
Передняя дверь отворилась и оттуда выскочил приземистый повозник. Одетый во всё серое, он напоминал давно исчезнувшую касту гардеробных швейцаров. Лишь узкие голубые глаза и белые перчатки выделялись на сером фоне. В руках возница держал личемер, по форме напоминавший церковную свечу.
— Михайла Мяч? — сухо спросил он, явно недовольный долгим ожиданием.
— Да, — виновато ответил волхв, подставляя ему запястье.
Удостоверившись, что это он, повозник убрал личемер и взялся за чемоданы. Открыв багажник, он бросил их в бездонную пупырчатую пасть.
— Это тоже грузить? — указал возница Мячу под ноги.
Тот кивнул и велел чучелу сложиться. Повозник подозрительно легко подхватил его за серебряную ручку и впихнул между чемоданами, заставив толстяков потесниться.
Отворив заднюю дверь, он вежливо, но настойчиво пригласил Мяча садиться.
— Одну минуту, — попросил тот и обернулся к дому.
Мама задерживалась. Наконец ее фигурка мелькнула в кустах сирени.
— На дорожку! — запыхавшись, сказала она, протягивая сыну теплый кулек.
Увидев повозку, женщина всплеснула руками.
Мяч поспешил обнять ее, пообещав, что напишет, как только доедет.
Повозник наблюдал за ними безучастно, но, как только Мяч сел, быстро захлопнул за ним дверцу и поспешил на свое место. Самовоз тронулся без промедлений.
Глядя на расстроенную маму, Мяч замахал ей рукой, но потом сообразил, что слепые стекла сделали его невидимкой.
Обернувшись, он увидел, как мать крестит повозку, ловя уголком сбившейся косынки бегущую вслед за ним слезу.
— Поездка началась. Разумного вам пути! — раздалось знакомое неживое приветствие.
«Интересно, зачем в этом экипаже водитель? Только чтобы убедиться, что я — это я? Или еще проследить, чтоб не сбежал по дороге?» — зевая, подумал подмастерье.
Человек в сером сидел неподвижно, откинувшись на сиденье. Прозрачная перегородка между рядами наводила Мяча на мысль, что кто-то из них заперт в клетке.
Самовоз выехал на астраханский тракт и замедлился. Этот коломенский хребет веками держал на себе каркас городских улиц, густо растущих из его перекрестков. После выходных город был еще расслаблен и утренний поток двигался неторопливо.
Внезапно повозник ожил. Взяв на себя управление, он вывел самовоз в левый ряд и начал энергично обгонять сонные экипажи, пытаясь наверстать отставание.
Проехав мост через Оку, они встали в очередь перед щуровским морпостом. Но ждать нетерпеливый возница не собирался. Объехав очередь по обочине, он направил самовоз к закрытым для простых смертных воротам для служебного транспорта. Опустив стекло, он приложил к зрачку спрятанный под перчаткой черный браслет. Повозку пропустили без досмотра.
«Безликий! Как же я сразу не сообразил!» — догадался Мяч.
Выскочив на родную Рязанку, самовоз на полной скорости помчался к востоку. Проехав верст двадцать, повозник вернул управление и снова превратился в манекен.
Глядя на мелькавшие за окном поселки, Мяч размышлял, где может скрываться Китеж. Он знал о нем лишь несколько слов, оброненных зеленым большухом. Проведя на карте окружность упомянутого им радиуса, волхв отметил, что она пересекается с их трассой в районе Илова — небольшого городка в центре Эрзянии.
Проехав огуречную столицу, потерявшую свою корону после введения сухого закона, самовоз встал в очередь перед облдозором. Проезжавшим из Москови в Эрзянь приходилось стоять здесь подолгу: в отличие от троянцев, сварожичи осматривали всех очень тщательно, борясь с неистребимыми, как моль, челноками.
Однако и здесь Мячу стоять не пришлось — безликий вновь применил свой трюк с черным браслетом. Глядя на удивленные лица оставшихся позади возниц, Мяч пожалел, что они не видят за слепыми окнами его торжествующей улыбки.
Почувствовав себя важной птицей, он осмелел и потребовал остановку по нужде, отказавшись воспользоваться призывно открывшимся самонужником.
Нахмурившись, возница подчинился и остановил экипаж у первого трактира, на гербе которого красовался богатырский пельмень в окружении трех дубовых листьев.
Из свода ак. Ржавого:
Для борьбы с усилившимися морами по всей державе были введены пять уровней чистоты, внесших в жизнь ее граждан известное санитарное разнообразие.
Первый, высший уровень включал в себя три русских столицы, объединенные в трилицу еще при регенте Беленьком. Великомы не стали это менять, увидев в трилице символ своей триады.
Этот уровень приняли далеко не все столичники. Вместе с безопасностью он принес и многие неудобства, вытолкнув несогласных на периферию.
Второй уровень предназначался для городов повышенной значимости — областных центров и наукоградов, таких как Стрибов.
Третий включал в себя все прочие «города, городки и городочки» вроде Колоколомны, признанные властями недостаточно значимыми.
Четвертый был присвоен сельским поселениям, где жили инвалиды, служители Авсеня и те, кто устал от городского надзора. Будучи наименее защищенным, он давал людям наибольшую свободу.
Пятый уровень, прозванный в народе грязью, охватывал всё остальное необъятное русское пространство с его дикими полями и пожданскими остатками.
Вся система санитарной обособленности держалась на дорогах, ставших для нее кровеносными сосудами. Передвижение по ним подчинялось древнеримскому правилу: если ты мог испачкаться — значит, испачкался. Чтобы не потерять свой уровень, путешественник мог останавливаться только в местах, соответствующих его рангу. Любое нарушение сбрасывало его в грязь, отправляя на неделю в чистилище.
Покинув родной город, Мяч имел право останавливаться только на трехчистных дворах. Первым таким на его пути оказался трактир с колоритным названием «Пельмень Коловрата».
Образ был, видимо, взят хозяевами из малоизвестной легенды, в которой эрзяньский воевода не погиб в бою, а был захвачен в плен и убит на пиру Батыя, отказавшись отведать ханский пельмень, поданный в рождественский сочельник.
Потянув носом трактирный воздух, Мяч решил не ограничиваться одной лишь нуждой. Войдя во вкус своей значимости, он пожелал позавтракать. Недовольный безликий заметил, что у них ровно десять минут, и, усадив его за стол, подтащил полового, заставив принять срочный заказ. Понимая, что отведать знаменитый пельмень он не успеет, Мяч попросил крепкого чая с булкой.
Заметив, как пристально смотрят в окно дальновозы за соседним столиком, он тоже поглядел в ту сторону. Вдали у пролеска тянулось дикое поле. Диким оно называлось не потому, что пустовало, — напротив, его активно заселяли. Вот только новые обитатели были не вполне людьми.
Дикобразы. Одичавшие хиппи, зовущие себя чадами Земли. Они принимали от своей матери всё: уныние, голод, саранчу — отдавая взамен свой разум. Жить им разрешалось только на пятом уровне — всюду, кроме областей трилицы.
Впервые видя их вживую, Мяч испытал странное разочарование, будто ждал чего-то большего.
— А по-моему, их стало больше? Вспомни, Петро, зимой-то тут только у леса дымило, а сейчас вон — уже всю балку облепили, как мураши, — заметил дальновоз помоложе.
— Зимой они по землянкам сидели. А на тепло повылазили, — ответил другой, разрезая ножом огромный пельмень, ничем не уступавший манту.
— Я вот одного не разумею: живут в грязи, кругом саранчи полно — что ж они не вымирают-то? — продолжил рассуждать первый.
— Лёх, не трынди лишку! — оборвал его бригадир, кивнув в сторону Мяча.
Все трое обернулись, но, встретившись с неподвижным взглядом безликого, тотчас уткнулись в тарелки.
«Если грязь не убивает, значит, это уже не грязь, а среда», — подумал Мяч и осекся, боясь продолжения этой мысли.
— Нам пора ехать, — вставая, поторопил его человек в сером.
* * *
После завтрака самовоз пошел веселее. Верст через тридцать в облаках показались косматые верхушки высотных эрзянских мощевиков. Последний раз Миша гостил тут школьником, когда его отправили на каникулы к тетке. Это было давно, и теперь ему хотелось увидеть, как изменился город за это время.
Но из окон повозки ничего видно не было.
После войны Эрзянь, как и многие города, превратилась в крепость. Высоченный забор и парящие в небе стрижи — вот всё, что открывалось проезжавшему мимо путнику. Заглянуть внутрь можно было только с возвышенности.
Улучив момент, когда повозка поднялась на мост, Мяч бросил взгляд на открывшуюся панораму. Внешне город почти не изменился. Застывшие купола, зеленая гусеница защитного вала, грустные очи есенинских прудов и смотрящие в них шахматные многоэтажки он помнил с детства. Коренные изменения, о которых говорила тетя, были скрыты под землей.
Мысленно помахав осажденному городу, Мяч стал смотреть, как они выезжают на трассу Мы-5, тянущуюся до самого Урала. Он помнил этот поворот, проезжая его когда-то с дедом. Тот любил путешествовать по древним местам и иногда брал с собой внука.
Белые придорожные столбы отсчитывали расстояние словно удары сердца.
«Или мы сейчас куда-то свернем, или зеленый наврал мне про сто пятьдесят верст», — думал Мяч, следя за картой.
Немного не доехав до Илова, безликий вновь очнулся, взялся за руль и повернул налево, в сторону городка Спас-Эрзянск. Мишино сердце забилось сильнее. Именно по этой дороге они ехали с дедом навстречу древнему эрзянскому княжеству.
«Неужели Китеж прячется в Старой Эрзяни?» — подумал Мяч и тут же отдернул ногу, услышав под собой странное шипение. Он совсем забыл, что, съезжая с безопасной дороги, самовозы опускают на свои колеса кожух, защищаясь от саранчи.
Мяч ждал, что его догадка вот-вот подтвердится. Но повозка еще раз свернула прямо в поле перед указателем с тревожной надписью «Разбериндеево».
Началась неровная полевая дорога, толчками рассказывавшая путнику обо всех своих изъянах. К счастью, ее исповедь длилась недолго. Въехав в лес, самовоз с головой накрыло густой лиственной тенью.
Повозка остановилась перед скрытым в деревьях постом, на воротах которого горела надпись: «Новоольгов. Здравница войска Перунова. Вход только по пропускам!»
В этом названии Мячу послышалось что-то знакомое.
«Новоольгов… А где же Китеж? Куда завез меня этот безликий?» — встревожился он, но, вспомнив установку духовника, взял себя в руки.
За постом дорога разгладилась. Между проплывающими соснами Мяч заметил прогулочную тропу, по которой неспешно двигались двое пожилых мужчин в красном.
Проехав с полверсты, самовоз остановился перед вторым, более основательным постом, окруженным двойным забором. Взмахнув запястьем, безликий направил повозку внутрь, сквозь натужно расходящиеся бордовые створы.
Сразу за постом дорога впадала в широкую стоянку. Выложенная серой плиткой, она была на треть заполнена разноцветными экипажами. Не обращая внимания на свободные места, возница довез Мяча до самого конца и остановился у надписи: «Для сотрудников».
Отсидев ногу, Мяч не без труда вылез наружу и огляделся. Высокая кипарисовая изгородь казалась совершенно непроницаемой. Внезапно из нее вынырнул волокуша. Дребезжа колесами, он подкатил к экипажу, радостно махая крабовидной клешней:
— Добро пожаловать в Новоольгов!
— Это ошибка, я должен быть в Китеже! — возмутился волхв, разминая затекшую ногу.
Не обращая внимания на его протест, волокуша направился к повозке. Открыв багажник, возница выгрузил на его тележку Мишины чемоданы, положив сверху дремавшего чучела.
— Послушайте… куда вы меня привезли? — нервно заговорил подмастерье, не зная, как правильно обращаться к безликому.
Закончив с багажом, тот повернулся и монотонно произнес, указав на дорожку, уходящую в кипарисы:
— Прошу следовать в ту сторону. Вам всё объяснят на месте.
«Вот интересно, в ком из них больше от человека?» — подумал Мяч, сравнивая его тон с радостным приветствием волокуши.
Двинувшись по дорожке, он услышал удаляющийся звук колес и понял, что его чемоданы увозят в другое место.
— А как же мои вещи? — встрепенулся он.
— Следуйте в ту сторону. Вам всё объяснят на месте, — повторил безликий.
С шумом выдохнув, Мяч зашагал вперед, обдумывая, кому бы пожаловаться на этого долдона. Но, пройдя сквозь зеленую арку, он тотчас позабыл о своем недовольстве, застыв как античная статуя.
Меньше всего в этой глуши Мяч ожидал увидеть Петродворец. Он знал об этом чуде по рассказам матери. Болея или боясь уснуть, Миша забирался к ней под плед и подолгу рассматривал альбомы с дворцами, прудами, фонтанами, мечтая когда-нибудь попасть в это царство гармонии воды и камня.
И вот величественный Большой дворец возвышался перед ним во всем своем императорском великолепии. Их отделяло лишь квадратное зеркало пруда, чье название Мяч позабыл.
Очарованный, он спросил, не отрывая взгляда:
— А вы не знаете, откуда здесь Петродворец?
— Продолжайте движение. Вам всё объяснят на месте, — равнодушно ответил возница, остужая Мишин восторг.
Впрочем, глупо было ждать другого от безликого.
Махнув рукой, Мяч поспешил вперед, желая поскорее спросить у первого настоящего человека, куда он попал.
Дорожка из серой плитки, по которой они шли, была отгорожена мелкой рабицей. Дойдя до конца, Мяч уперся в высокую неприветливую дверь. Тягучим лампадным светом над ней горела надпись: «Чистилище».
Человече поморщился: после увиденной красоты предстоящая чистка показалась ему особенно мерзкой.
В тот же миг перед его глазами коброй промелькнул черный браслет, и высокая дверь отворилась.
* * *
Внутри, у приемной стойки, в бесформенных мордоспехах стояли двое троянцев. Впрочем, доспехи были не настолько бесформенны, чтобы не понять, что это были мужчина и женщина.
— Благодарю за службу, брат Гаврила! Можешь быть свободен, — приятным басом произнес мужчина.
Возница с чувством грохнул кулаком по сердцу, повернулся на каблуках и направился к выходу. О своем спутнике он, кажется, уже позабыл. На слегка приплюснутом лице светилась радость безупречно выполненного приказа.