Её доброта и безрассудство

20 глава. Сад и догадка.

Я открыла рот, чтобы задать вопрос, — но не успела.

На моё плечо легла рука. Тёплая и твёрдая. И я даже не повернулась, потому что поняла сразу: за моей спиной стоит Талис.

Он стоял молча пару секунд — ровно столько, сколько нужно, чтобы я успела прочувствовать, насколько ему не нравится, что я разговариваю с Рэми.

— Рэми, опять ты воду баламутишь? — Голос прозвучал негромко и совершенно ровно. — Я просил тебя не разговаривать с ней — это во-первых. Во-вторых, просил вести себя тихо. И в-третьих… Анис, я сказал тебе ни с кем не разговаривать и вести себя тихо.

Голос был спокойным, но я отчётливо слышала за этим спокойствием раздражение — так слышно воду под тонким льдом.

Он сел рядом. На этот раз не положил руку мне на колено: он просто взялся за мой стул и подтянул его вместе со мной к себе — одним движением, без усилия. Потом его рука легла мне на талию, и он прижал меня к своему боку, публично заявляя права.

Для всех вокруг этот жест говорил одно. Для меня — совсем другое. И, пожалуй, именно поэтому он говорил так много.

— Брат, — Рэми вздёрнула подбородок, — но до неё докапывался Ирин. Он ей гадостей наговорил. Рассказывал, что будет, когда ты от неё откажешься и отдашь в общий гарем. Угрожал диетой. Говорил, что волосы ей обрежет. Рассказывал, как они будут хорошо проводить время. Что мне надо было делать? Молчать?

Я почувствовала, как пальцы на моей талии сжались сильнее.

Этого никто не видел. Но я ощутила это всей кожей. И услышала, как его дыхание стало неровным. Мне казалось, он вот-вот зарычит — как зверь, у которого отнимают то, что принадлежит ему. Как мужчина, который узнал, что чужие руки коснулись того, к чему прикасаться должен только он.

— Ирин, говоришь. — Он выдохнул сквозь зубы. — Он всегда любил забирать мои игрушки. Особенно в детстве. Что ни говори про младшего брата — он не меняется. Я тебя услышал, Рэми. Спасибо. Но это не отменяет главного: с Анис ты диалога вести не будешь. Я понятно объяснил?

— Да, понятно. Прости. — Она опустила глаза и ковырнула ногтем скатерть. — Я знаю правила и знаю, что так нельзя. Но она такая потерянная.

Правила.

То есть дело не только в словах Талиса. Ей нельзя со мной говорить потому, что так здесь не принято в принципе. Принцессам не положено беседовать с наложницами.

И ещё — она меня пожалела.

Господи. Я выгляжу настолько несчастной, что меня жалеют дети? Когда это всё закончится?

— Вставай. — Талис поднялся и протянул мне руку. — Пойдём, покажу тебе сад. Прогуляемся, и я расскажу, что нас ждёт дальше. Мне нужно сказать тебе одну вещь. На днях предстоит поездка, введу тебя в курс дела. Рэми, веди себя хорошо. Если что — я сюда уже не вернусь. Отец знает: мне надо готовиться.

Опа.

Поездка. Куда? Зачем? Надолго?

Мозги заработали мгновенно, будто кто-то щёлкнул рубильником. Поездка — это движение. Движение — это шанс сбежать. И, пожалуй, очень даже неплохой шанс.

Можно мне карту? Мне нужно видеть территорию. Мне нужно понимать, куда вообще можно бежать и как.

Я встала, и он повёл меня к выходу. Мы покинули зал через одну из боковых арок — и оказались в большом саду.

Я невольно задержала дыхание.

Красивые, диковинные, яркие цветы — такие, каких я никогда не видела: с лепестками, похожими на стекло, с соцветиями размером с ладонь, светящимися изнутри слабым голубым светом. Воздух был холодным и влажным, пахло землёй и чем-то медовым. Над дорожками висели крупные бледные звёзды.

Это было по-настоящему красиво.

Стоило нам сойти с крыльца, как он переплёл наши пальцы.

Я опустила взгляд на наши руки.

Он всегда сплетал наши пальцы, когда волновался за меня. Особенно когда мы гуляли вечером. Не отпускал ни на шаг, следил, чтобы ничего не случилось. А когда я начинала возмущаться, что я взрослый человек и сама в состоянии дойти до дома, объяснял, что просто волнуется. Что я — его самая большая ценность. И я дулась, обижалась и ворчала, что он меня не уважает.

Но сейчас это не вызвало у меня никакого желания скандалить.

Сейчас это оказалось чем-то правильным. Нужным. Оберегающим.

Он завёл меня в белую беседку, увитую мелкими розовыми цветами, сел на каменную лавочку и одним движением усадил меня к себе на колени. Стащил с себя камзол и накинул мне на плечи.

Стало теплее. Воздух в саду и правда был прохладным, а моё платье не предполагало ни тепла, ни удобства.

Он обнял меня, уткнулся лицом в мои волосы и тихо выдохнул. Казалось, он вообще не хотел разговаривать. Просто сидеть и обнимать.

— Талис…

— Молчи. — Пауза. — Нет. Не могу. Пока не могу. Просто посиди так со мной. Сейчас мне это нужно.

И совсем тихо, прямо в ухо, так, что я скорее почувствовала, чем услышала:

— Я так за тебя боюсь, моё сокровище.

Я закрыла глаза и позволила себе прижаться щекой к его груди.

Он был тёплым. Его руки были горячими. Под рёбрами у него тяжело и быстро стучало сердце. И мне казалось, что я снова в руках того мужчины, в которого влюбилась, — а не того холодного тирана, что запер меня в четырёх стенах и назвал вещью при всём зале.

Как всё это сложно.

— Что ты хотел сказать?

— Через два дня поездка. — Он говорил ровно, глядя куда-то поверх моей головы. — Надо подписать несколько договоров. Это мирная поездка, для заключения важного соглашения с другими расами. Поеду я, мои братья, моя сестра, ты и несколько охранников. Там будут другие расы. И те, кого ты видела на собрании. Это нейтральная территория, она не принадлежит никому и не обжита.

Он помолчал.

— Здесь я тебя оставить не могу. Если ты останешься без присмотра — даже если забыть про братьев, — найдётся тот, кто захочет сделать тебе больно. Ты должна была заметить: женщины из гарема милосердием не отличаются. Они гиены. И таких гиен во дворце немало. Ты пострадаешь. Поэтому ты едешь со мной. Это не обсуждается.

— Я не хочу здесь быть, — сказала я тихо. — Этот мир не для меня.

— Это не вопрос твоих желаний. — Его голос снова стал глухим и ровным, как закрытая дверь. — Ты уже здесь. И будешь здесь. Будешь сидеть в своей комнате, ждать, когда я приду, и делать то, что я скажу. Так принято. Так правильно. И так будет.

Ну спасибо, любимый. Утешил.

Только я подумала, что ты нормально со мной разговариваешь, — и сразу нет.

И в этот момент я услышала шаг.

Точнее, не шаг. Я услышала, как под чьей-то ногой хрустнула ветка — совсем недалеко, за живой стеной кустов.

Я дёрнулась, повернула голову, вгляделась в темноту — и никого не увидела.

Потом посмотрела на Талиса.

Его руки сжались сильнее. Лицо не изменилось ни на черту — оно просто стало неподвижным, как маска.

И я всё поняла.

Он не может сказать иначе. Не может сказать больше. Не здесь.

В этом дворце, похоже, следят за всем — и в первую очередь за ним. За будущим королём. За каждым его словом, за каждым жестом, за каждой слабостью.

А я?

А я, видимо, и есть слабость. Я — удобная мишень для всех, кто хочет сделать ему больно.

И тогда его «так принято, так правильно, так будет» звучит совсем иначе. Это не он говорит со мной. Это он говорит с тем, кто стоит за кустами.

Я посмотрела на него и крепче прижалась к его груди.

Если мои догадки верны — если за ним действительно следят, — то всё, что он делает, делается для моего блага. Каждое холодное слово. Каждый приказ. Запертая дверь. Клеймо на шее.

Как бы жестоко это ни звучало.

Но это не отменяет того, что меня это убивает. Раз за разом. Каждое его прикосновение сначала даёт надежду, а потом её ломает. Этот мир, то, что он сделал, и то, что он делает, — мне всё больнее от всего, что я вижу и чувствую.

Он молча встал. Подхватил меня под локоть и быстро повёл из сада.

Шёл он очень быстро, широким шагом, и я еле успевала переставлять ноги в этих проклятых золотых туфлях на платформе. Он не оглядывался. Он ни разу не посмотрел назад — и именно поэтому я была уверена, что он знает, кто стоял за кустами.

Он довёл меня до комнаты, открыл дверь и втолкнул внутрь. Зашёл сам. Закрыл дверь за собой — на ключ, одним резким движением руки.

Подвёл меня к кровати и усадил. Сел рядом.

И без единого слова начал целовать мои губы.

Яростно. Жарко. Горячо. Так, как целуют, когда очень долго нельзя было. Его руки лежали на моей талии, и он притягивал меня к себе всё ближе, будто пытался вдавить в себя.

А я сдалась.

Я отдалась под напором этих губ и обняла его за плечи, вцепилась пальцами в тонкую ткань рубашки, и мне было наплевать на всё — на метку, на наложниц, на бал, на то, что я сутки собирала себя по кускам.

Когда он наконец оторвался от моих губ, между нами повисла тонкая ниточка. Настолько горячим, страстным и долгим был этот поцелуй.

Я сглотнула.

— Моя дикая девочка. — Он прошептал это мне в губы, не открывая глаз. — Что ты со мной делаешь? Знала бы ты, как тяжело сохранять холодность рядом с тобой. Даже в этой комнате, честным я могу быть только в поцелуях.

Он ещё раз обнял меня — коротко, сильно, до хруста — и поднялся.

Подошёл к столику, положил на него длинную пачку сигарет. И вышел за дверь, не оборачиваясь.

Я посмотрела ему вслед.

Потом подошла к столику и прижала эту пачку к груди.

Не потому, что так обрадовалась сигаретам. А потому, что он помнит. Помнит, что я курю. Помнит, в какой момент мне это нужнее всего. Он отнял у меня свободу и имя — и принёс мне сигареты, потому что знал, что я сидела тут сутки и курила одну за другой.

И потому, что он не разучился целовать меня как любимую женщину.

И потому, что он меня всё ещё любит.

Это было больно, красиво и романтично одновременно. И, кажется, я не смогу его разлюбить. Он слишком хороший. Слишком родной. Слишком мой.

Я не готова от него отказаться.

Я легла на кровать не раздеваясь, прямо в платье, и прижала руки к груди.

В животе были бабочки.

Он опять это сделал. Опять оживил во мне всё это. Так было каждый раз, когда он меня целовал. Каждый раз, когда возвращался со своих собраний — уставший, прохладный с улицы, пахнущий чужим воздухом. Каждый раз, когда обнимал, — я таяла.

И сейчас я таяла.

Хотела снова ощутить его руки на себе.

Господи, мой милый дроу. Ты мой наркотик. Я слишком от тебя зависима.

Я смотрела в тёмный потолок и думала о другом. О том, что через два дня — дорога. Открытая местность. Нейтральная земля, которая не принадлежит никому. Охрана, занятая переговорами. Братья, занятые друг другом.

И одна человеческая женщина, которую все считают украшением.

Я закрыла глаза и впервые за эти дни улыбнулась по-настоящему.

Два дня, Талис. У меня есть два дня, чтобы решить, чего я хочу сильнее: сбежать от тебя — или узнать, от чего ты так отчаянно меня прячешь.

21 глава. Разговорчивая девочка.

Проснувшись, я поняла, что разобраться в себе будет не так легко, как мне хотелось бы.

За ночь ничего не решилось. Ни одна мысль не улеглась, ни одно чувство не нашло своего места. Я так и не поняла, бежать мне от него или оставаться рядом. Мои чувства, моя любовь — они по-прежнему были при мне, никуда не делись, не выгорели, не рассыпались в пепел от обиды. Я всё ещё любила того мужчину, которого когда-то спасла. Который любил меня. Который оберегал меня так, как меня не оберегал никто и никогда.

И мне всё так же было обидно за то, что происходило между нами в последние несколько дней.

Этот комок чувств внутри меня никуда не мог деться — он просто перекатывался под рёбрами, тяжёлый и колючий, и напоминал о себе каждым вздохом. Без ответов на вопросы я не могла его осмыслить, не могла разложить по полочкам, не могла ни простить, ни возненавидеть.

Зачем он это делал? И ради чего?

Если ради моей безопасности — то, возможно, я смогла бы простить. Не сразу, не легко, но смогла бы. А если из страха за себя — то нет. Никогда.

Хотя верить в то, что мой мужчина мог бояться за себя, а не за меня, было бы просто глупо. Он всегда любил меня слишком сильно. Иногда мне казалось, что он ставит меня выше себя, выше своих желаний и своих потребностей — и делает это так естественно, будто иначе и быть не может. Это проявлялось даже в самых банальных вещах. В желании близости, например. Когда у меня не было настроения, он не трогал меня. Обнимал, целовал в щёку и просто был рядом. Даже если ему самому хотелось — особенно если ему самому хотелось.

Мне всегда казалось, что он вообще не способен причинить мне боль. Что это физически невозможно, как невозможно для воды загореться.

И теперь я хотела понять: ради чего всё это было?

Я привела себя в порядок. Надела одно из платьев, что висели в шкафу, — одно из тех, что выглядело более-менее прилично. Розовое, почти до колен, на тонких лямках и с не слишком глубоким вырезом на груди. Остальные наряды я даже трогать не стала: при одном взгляде на них становилось ясно, для кого и для чего их шили.

А потом села и принялась ждать, что будет.

И дверь действительно открылась. Правда, только через два часа — когда мне уже отчаянно хотелось пить и есть, а желудок начал сводить от голода. Но это, я так понимаю, детали. Изменить их всё равно было нельзя.

Вот только на пороге возник далеко не Талис, которого я ждала.

В комнату вошла до отвращения довольная Рэми.

Одета она была в закрытое платье фиолетового цвета, ниже колен — ничего общего с тем, что лежало в моём шкафу. Улыбчивая, сияющая и смотрящая на меня уже как-то совсем неприлично заискивающе. Она подошла к столику, поставила поднос — и вместо того, чтобы уйти, преспокойно устроилась на диванчике, подобрав под себя ноги, и выжидающе на меня уставилась.

— Завтрак подан, — объявила она торжественно. — Брат просил передать, что занят и не может принести его лично. Поручил мне. Мне он доверяет. А ещё у меня много свободного времени, и я хочу с тобой поговорить. Так что отсюда я уйду только с подробностями.

Звонкий голос ясно давал понять: настроение у неё было чудесное. Выяснять причины этого чудесного настроения я даже не собиралась. Зато точно понимала: она от меня не отстанет. Передо мной сидела одна большая липучка, которая выпьет из тебя все соки — но правду узнает.

— И какие же тебе нужны подробности?

— Хочу знать, что у вас с моим братом, — честно сказала она. — Он на тебя очень странно смотрит. Влюблённо. И мечтательно. Это мало кто замечает, но я вижу. И для меня это очень важно. И да, ещё. У одного из моих братцев теперь синяки и выбито два зуба. Угадай, у кого именно и за что.

Тут и гадать было нечего.

Она слишком разговорчивая — но информацию, надо отдать ей должное, выкладывает дозированно, как приманку. Значит, всё-таки за приставание ко мне тот любитель оценивать женские фигуры получил своё. И получил, судя по описанию, щедро.

— Давай так, — предложила я. — Я отвечу на те вопросы, на которые посчитаю нужным ответить. Если чего-то говорить не захочу — ты этого и не узнаешь. И после этого ты уйдёшь. Договорились?

— Ты прямо как мой брат, — фыркнула Рэми. — Он вечно отвечает только на то, на что хочет сам. Вы просто идеальная пара.

Восторженность в конце предложения заставила меня ответить соответствующе:

— Не брызгай слюной.

Я села за стол и принялась за завтрак.

А сестра Талиса застыла, явно не ожидая ни такой прыти, ни такого ответа. Не ожидая, что я вообще могу быть такой. Да, на балу я вела себя как призрак: толком ни на что не отвечала, тише воды ниже травы, глаза в пол. А здесь я говорила то, что думаю. Наверное, этого делать не стоило. Но...

Я так соскучилась по возможности кому-нибудь поязвить. По возможности поговорить с кем-то так, как хочу я, а не так, как надо.

Верните мне мою жизнь, в которой я могла говорить гадости — и мне за это ничего не было.

— Так ты, эммм... живая? — наконец выдавила Рэми. — Не такая, какой я представляла тебя после бала? Не запуганная, не серая мышка, не закомплексованная?

Меня запугать? Да меня проще убить.

Нет, пару дней назад я, пожалуй, готова была на многое. Но уж точно меня нельзя запугать настолько, чтобы я сидела тише воды ниже травы и молчала. Если бы на том балу рядом был кто-то другой, а не Талис, я бы такое устроила, что плохо стало бы всем. Это я гарантирую. Я слишком хорошо знала себя. Слишком хорошо знала свой характер. И особенно — своё неумение держать язык за зубами.

То, что я не сболтнула на балу ничего лишнего, уже само по себе было чудом. И, скорее всего, заслугой не выдержки, а депрессии. А будь я такой, какая обычно, — все узнали бы о себе очень много нового. И без скандала там точно не обошлось бы. Причём не без одного.

— Я правда так выделялась на балу? Какая досада, — я отпила воды. — Но это не отменяет факта: внешность бывает обманчива. Нет, у меня нет комплексов. Я не запуганная и уж тем более не серая мышка. И да, отвечая на твой незаданный вопрос: у меня была своя жизнь. И в ней я была далеко не украшением для мужчины.

— Постой. — Рэми подалась вперёд. — То есть ты и правда с Истинной Земли? И у тебя была своя жизнь, в которой ты была кем-то большим? Просто у нас всё совершенно иначе. У женщин здесь мало способов стать кем-то. Если, конечно, нет изначального статуса или права крови.

Она опустила взгляд. Я поняла, что она смутилась и не знает, как вести диалог дальше.

В принципе, этого я и добивалась.

— Может быть, для тебя это будет сюрпризом, но Земля давно изменилась, — сказала я мягче. — Времена инквизиции прошли несколько веков назад. Рабство отменили позапрошлым веком — и, надеюсь, оно больше не вернётся. Королей у нас почти не осталось, а те, что есть, скорее украшение, чем власть. И женщина может реализовать себя в чём захочет. Хоть в науке, хоть в спорте, хоть в армии.

— Правда? Какой странный мир. — В её голосе было столько тоски, что мне стало неловко. — Мне запрещают спускаться на Истинную Землю. Говорят, там опасно. Говорят, мне это не нужно. И что я слишком маленькая. Расскажи, а чем ты занимаешься? Мне так скучно в этом дворце! Братья на меня внимания не обращают, им не до меня из-за работы. Служанки со мной не разговаривают — им запрещено. Подруг у меня нет, меня все сторонятся.

Так вот в чём дело.

Богатый ребёнок, у которого нет ни друзей, ни поддержки. Только брат — а Талис нынче занят работой по самую корону. Что ж, хотя бы теперь понятно, почему она так на меня наседает.

Ну что ж. Поговорим.

— Я мастер по пирсингу. Украшаю людей. Делаю проколы, ставлю серёжки. Всё как полагается: красиво, аккуратно, стерильно. И за это платят деньги. А спорт — моё хобби. Люблю потягать железо, люблю поплавать. Вода, наверное, моя самая большая слабость.

— Ой, то есть тебе платят за то, что ты делаешь больно? — Рэми округлила глаза. — А куда ещё можно ставить серёжки? Мочки — это понятно. А другие места?

— Серёжки можно поставить в десяток мест. Крылья носа, переносица, губы, над губой, под губой, щёки, хрящи, внутри уха, брови. На что фантазии хватит. Вариантов в пирсинге много. По крайней мере, это приносило мне доход. Я этим жила. И мне это нравилось.

— Как интересно! А если я потом попрошу поставить мне серёжку, ты сможешь? И можно ещё вопрос: плавать тяжело научиться? Просто дроу совсем не умеют плавать. Мы с водой вообще не дружим.

— Я без своих инструментов. Так что нет, не смогу. А плавать... Не знаю. Я плаваю лет с четырёх-пяти, поэтому никогда об этом не задумывалась. Меня отец научил — вот и поплыла.

— Жалко. Ну ладно, может, потом когда-нибудь. — Она помолчала. — Значит, тебя там, на Земле, ждёт отец? Волнуется?

— Нет. Мой отец умер несколько лет назад. За меня уже никто не волнуется.

Хотелось, конечно, верить, что за меня волнуется — и очень сильно — моя вторая половинка. Но сказать вслух, что обо мне может беспокоиться Талис, я не могла. По вполне определённым соображениям.

— Это тяжело — знать, что у тебя нет семьи? Прости, что спросила. — Рэми вдруг смутилась и заговорила быстрее, будто пытаясь загладить неловкость. — А ты могла бы попробовать научить меня плавать? Я совершенно не умею и воды боюсь. А очень хочется. Дроу по природе не плавают, но иногда попадаются те, кого можно обучить. Хочется верить, что я из таких. Чтобы хотя бы не бояться подходить к воде.

— Ты понимаешь, о чём просишь? Я сижу в четырёх стенах, меня никуда не выпускают, я ни с кем не контактирую, кроме твоего брата. Как я могу тебя чему-то учить? Воды в ванну налить и там показывать, как плыть?

— Ой. Не подумала. Прости. — Она густо покраснела. — Просто я так рада, что хоть с кем-то разговариваю и меня не пытаются куда-нибудь спровадить... Что забылась.

Я отложила вилку.

— Рэми, а скажи, пожалуйста... ты можешь рассказать что-нибудь об этом мире? Что-нибудь, что может мне помочь? Я хочу понять, что меня ждёт дальше.

— Формально я вообще не имею права ничего рассказывать, — серьёзно сообщила она. И тут же улыбнулась: — Но я хочу. Спрашивай, отвечу.

Вот уж точно ребёнок. Даже не осознаёт, что я просто вытягиваю из неё информацию.

Как же тебе будет сложно жить дальше, девочка. Такой цветочек, которого ещё никто не замарал: ни циничности, ни жадности, одна чистая доброта. Главное, чтобы какой-нибудь мужчина не обидел. Хотя с таким братом вряд ли кто-то рискнёт. Точнее, рискнуть-то может. Но обижать будет уже посмертно.

— Тогда расскажи, что будет после коронации.

— Дай подумать. — Рэми наморщила нос. — Ну, разумеется, на него свалятся все дела. Собрания, советы, политика, экономика. В общих чертах — это всё. Ну и ещё один момент. После коронации брат станет королём и начнёт искать себе жену. Гарем — часть короны, но формально он будет вправе распустить его полностью: отослать всех фавориток и устроить либо отбор невест, либо просто... найти какую-нибудь достойную девушку или женщину. Ему не нужно будет ничьё одобрение. Он просто объявит свою королеву. Для нас, для дроу, самое важное — продлить род. Поэтому перед свадьбой или сразу после правитель обязан представить жену. То есть после коронации у брата будет год-два, не больше, когда он обязан на ком-то жениться. Отец, конечно, может настаивать на невесте, которую выбрали они. Но формально, получив корону, брат будет вправе выбрать сам.

— То есть после коронации он в первую очередь должен идти искать себе жену, а не усиленно править? Или одно другого не исключает?

Вопрос я задала уже по инерции.

Сердце пропускало удар за ударом.

Теперь я понимала, почему Талис ждал коронации. После неё всё было бы именно так, как он обещал. Не спрашивая ни у кого одобрения, он просто привёл бы меня и сказал, что я — его женщина. Его королева.

Боже, умоляю. Если это действительно так, то я — неудачница, которая умудрилась вляпаться в проблемы за месяц до всего хорошего, что могло произойти.

Как же это обидно.

Значит, всё, что он говорил, было правдой. Я и в самом деле была его будущей женой. Он мне не изменял. Он постоянно пытался прийти ко мне. И он хотел, чтобы я заняла трон рядом с ним.

Какой же ты дурак.

Почему ты не объяснил всё сразу? Хотя бы вкратце. Хотя бы одной фразой: «Ты станешь моей женой, просто дождись». Дурак. Глупец. Идиот. Да я бы вообще из дома не выходила, если бы знала, что так будет!

Почему ты ничего не рассказал?

— По факту — да, — Рэми пожала плечами. — Дела он и сейчас ведёт все. А после коронации у него появится свободное время, чтобы заняться поисками жены и продолжением рода. Опять же, есть советники, которые помогут. Есть один брат, на которого можно положиться. Так что да, у нас так принято. А на Земле по-другому?