Её доброта и безрассудство

17 глава. Глупое сердце.

Из душа я вышла в приподнятом настроении — и это, пожалуй, было самым страшным. Потому что приподнятым его сделала не надежда, а решение.

Саботаж — значит, саботаж. Сволочизм — за сволочизм.

Талис, ты не знаешь, на что способна злая и униженная женщина. А тем более я. Моё безумие не знает границ, и ты сам только что вложил мне в руки оружие, назвав меня вещью. Вещи, знаешь ли, иногда ломаются очень громко.

Я подошла к шкафу и снова распахнула тяжёлые резные дверцы. Внутри пахло кедром и чем-то пряным, незнакомым. Выудила короткую белую юбку и белый, довольно откровенный топ — ровно то, что он, по всей видимости, и ожидал увидеть. Оделась медленно, нарочито, будто выполняла ритуал. Потом посмотрела на себя в зеркало и вздохнула.

Девушка в отражении была красива. И чужая.

Я села напротив зеркала и начала расчёсывать волосы — длинные, тяжёлые, ещё влажные у корней. Гребень шёл сверху вниз, ровными движениями, и под этот монотонный ритм на душе всё равно скребли кошки. Целый выводок.

Одно дело — приводить себя в порядок для любимого мужчины у себя дома. Когда ты сама выбираешь платье, сама красишь губы, сама мучаешься над выбором серёжек и злишься, что опаздываешь, потому что переделала стрелки трижды. Это радость. Это предвкушение.

И совсем другое дело — делать то же самое из-под палки. Потому что приказали. Потому что «накрасишься так, как скажу».

Разница была примерно как между танцем и строевым шагом.

И всё-таки в этот момент я понимала: сделать это было надо. Не для него. Для меня. Потому что тот, кто сдаётся сразу, не получает ни единого шанса. А я собиралась получить свой.

В дверь постучали. Я перевела взгляд и услышала из-за створки ровный, вежливый, абсолютно равнодушный голос:

— Принц Талис просил передать, чтобы вы не пытались выйти отсюда. Дверь заперта. Её может открыть только он сам.

Шаги стихли. Я даже не успела ничего спросить.

Зашибись.

И как мне быть? И что делать? Я медленно перевела взгляд на дверь — тёмное дерево, бронзовые накладки, ни замочной скважины, ни ручки с этой стороны. Это могло означать только одно: еду я вряд ли получу. То есть получу, конечно. Но, как я понимаю, она придёт тогда же, когда придёт Талис. Не раньше.

Этот мужчина запер меня в комнате. Без книг, без людей, без возможности выйти на воздух, без единого контакта с внешним миром. И даже поесть я смогу не тогда, когда захочу, а тогда, когда он соизволит мне это разрешить.

Оборзел. Этот дроу окончательно оборзел.

Я постояла посреди комнаты, сжимая и разжимая кулаки, пока злость не улеглась до ровного, холодного гудения где-то под рёбрами. Потом тяжело вздохнула, подошла к туалетному столику и начала разбираться, какую косметику мне оставили.

Набор был скудный. Видимо, в этом мире не красились настолько сильно, как на Земле, — или же здесь считали, что наложнице хватит и трёх предметов. Я перебирала баночки, скляночки, плоские лакированные футлярчики и пыталась понять, что со всем этим вообще делать.

Золотая подводка. Тушь — густая, тяжёлая, в крошечном керамическом тигле. Пожалуй, да. Подвести глаза и накрасить губы — этого будет достаточно.

Помада нашлась в одном из нижних ящичков. Вот уж точно повёрнутый. Серебристая, золотая, розовая. Вся эта косметика была какой-то странной, вычурной, с дикой, нечеловеческой палитрой — ни одного привычного оттенка, ничего телесного, ничего спокойного. Красота здесь, похоже, должна была бить в глаза, как герб на знамени.

За год наших отношений он видел меня с таким разным макияжем, что и не вспомнить. Заставал и с фрик-макияжем, когда я собиралась на фестиваль и три часа клеила на виски стразы. Видел и в готическом гриме, бледную, с чёрными губами, похожую на собственное привидение. Как-то даже сам привёз косметику — дорогую, в бархатном чехле — и попросил накраситься именно серебряным и золотым.

Тогда для меня это было нормально. Это были элементы заботы, его маленькие предпочтения, его право хотеть. Точно так же, как я могла подарить ему рубашку и сказать, что хочу видеть его именно такой. Могла заплести ему хвостики или мелкие косички — он этого терпеть не мог, но позволял, щурился и ворчал, и всё равно позволял.

Но сейчас всё это казалось настолько сюрреалистичным и неправильным, что хотелось смахнуть склянки со столика одним движением руки и не делать вообще ничего. Пусть приходит. Пусть видит меня растрёпанной, злой, в том же халате.

И всё же глубоко в душе я понимала: неизвестно, как он отреагирует, если я проигнорирую его указания. И вообще неизвестно, как я должна себя вести, будучи — назовём вещи своими именами — пленницей.

Возможно, это прозвучит странно, но у меня было стойкое ощущение, что у женщин в гареме свободы больше. И проблем тоже больше. Быть общественным достоянием сразу для нескольких мужчин — унизительно до тошноты, пусть даже ты живёшь в шелках и ешь с серебра.

Однако меня этой участи избежать дали. Меня не бросили в общие покои, не выставили диковинкой на всеобщее обозрение. И это говорило о многом. Не думаю, что мужчина, который и в самом деле меня не знал и не помнил, стал бы селить меня отдельно и клеймить словами «личная наложница». Слово «личная» в этой фразе было единственным, за что можно было уцепиться.

Хотя до всего этого я считала себя его невестой.

Сейчас до меня медленно доходило: если бы он поселил меня в общий гарем, то, скорее всего, кто-нибудь уже заглянул бы на огонёк и потащил в свои комнаты, не спрашивая моего согласия. Там не спрашивают. Там некому спрашивать.

Да, это его не оправдывало. Ни на грош. Но и не опускало до уровня тех, кто сидел на том собрании и рассматривал меня, как лошадь на торгах. Это означало, что он всё-таки помнит, что я для него сделала. И, возможно, именно по этой причине я сижу запертая здесь — а не пытаюсь увернуться от объятий одного из его братьев.

Ох. Я опять начинаю путаться в собственных мыслях. То ненавижу, то люблю, то строю воздушные замки на пустом месте, из одного-единственного слова.

Мая, приди в себя. Романтика закончилась в тот момент, когда он объявил всему залу, что ты просто личная наложница. Что ты вещь. Что ты должна выглядеть так, как он хочет.

— Глупое сердце, — сказала я вслух, негромко, — перестань болеть и верить, что он любит. Это вранье.

Я опустила голову и долго смотрела на свои руки. Больно всё-таки было. И от собственных фантазий — больнее всего. И от реальности. И от этого роскошного, ухоженного, отвратительного места, в котором я оказалась.

Талис пришёл через два часа.

К этому времени я уже стояла накрашенная, с распущенными волосами, и курила в приоткрытое окно. Пепельница — тяжёлая, из зелёного камня — стояла на подоконнике. Внизу, в чужом саду, цвели чужие деревья, и пахло оттуда сладко и неправильно.

Он нёс в руках поднос. Чай, яйца пашот, какое-то мясо, салат, рис.

Спасибо на добром слове. Рада, что ты хотя бы помнишь, что я не ем мучное. И что я предпочитаю есть вкусно и много.

Он поставил поднос на столик, подошёл ко мне, молча забрал из моих пальцев сигарету и сделал затяжку.

— Твоя еда. Я передумал: сюда даже служанки входить не будут. Не люблю, когда лишний раз смотрят на мою собственность.

— И кто я теперь?

Этот вопрос я не могла не задать, хотя боялась ответа больше, чем молчания.

— Моя. Личная наложница и пленница. — Он выдохнул дым в сторону окна. — Как видишь, твоя камера весьма роскошна. Хотя и аскетична: ни развлечений, ни общества, ни лишних глаз.

Он затушил сигарету, поднял мой подбородок двумя пальцами и пристально, долго всматривался в моё лицо — будто сверял с какой-то картинкой в своей голове. Вторая его рука легла мне на спину и притянула к себе. Обнимал он грубовато, но это объятие было собственническим и горячим — и от этого совершенно невыносимым.

— Что ты хочешь? Чего добиваешься? Что будет дальше?

Он вздохнул. Не ответил. Накрыл мои губы своими.

И я не ответила на этот поцелуй. Стояла, стиснув зубы, и чувствовала, как он замирает, понимая.

Он словно боялся отвечать на мои вопросы. Хотя, не исключаю, я просто снова пыталась его обелить — у меня это выходит мастерски, почти как профессия.

Он отстранился совсем чуть-чуть и произнёс мне в губы:

— Я не могу ответить. Пока — нет.

Прошептал едва слышно, дыша мне в губы, — и моё глупое сердце опять пропустило удар.

Не смей.

Талис, не смей молчать с таким лицом, не смей давать надежду и притворяться добрым. Ты же знаешь: я живу фантазиями. Я романтичная дура. Ты не имеешь права говорить такое шёпотом и отводить глаза!

— Сволочь! Я требую объяснений!

Я ударила его кулаками в грудь — раз, другой. Он не шевельнулся. Как в стену.

— Их не будет, Анис.

Я отшатнулась.

Он даже не назвал меня моим настоящим именем.

Ты склеиваешь и разбиваешь мне сердце одновременно, одной и той же фразой. Я так не играю.

— Тогда зачем ты пришёл?!

— Пришёл за тем, что моё по праву собственности, — это он произнёс громко и чётко, без единой заминки, — и чтобы сказать: завтра бал. В преддверии подписания договоров и коронации. Ты идёшь со мной. Оденешь то, что я принесу. Накрасишься так, как скажу. И будешь вести себя тихо, как подобает той, у кого есть одно право — молчать. Никаких истерик. В противном случае ты навлечёшь проблемы. И не только на себя.

Опять. Ты опять это делаешь — вытираешь об меня ноги и ничего не объясняешь.

— И что дальше?

— Дальше? — Он шагнул ко мне. — А ты думала, я пришёл только ради того, чтобы ты поела? Наложницы выполняют определённые обязанности. Ты взрослая девочка и понимаешь, чего я хочу.

Он подтолкнул меня к кровати.

Дальше я помню плохо — и вспоминать не хочу.

Помню, что упиралась. Что его руки легли мне на плечи — настойчиво, но без размаха, без злости, как будто он просто закрывал дверь, которую я пыталась придержать. Помню край кровати под коленями, собственное сдавленное дыхание, шёлк, скользнувший под ладонями. Помню, что он был слишком тяжёлым и слишком сильным, и что сопротивляться ему было примерно так же осмысленно, как спорить с морем.

Я лежала и понимала: сейчас будет то, что мне не понравится. То, за что я его ненавижу.

И знала: он не остановится.

Странным было другое. В этом не было ни ярости, ни наказания, ни того пьяного торжества, которого я ждала. Он не причинил мне боли — ни разу, ни на секунду. Всё происходило медленно, почти осторожно, с какой-то мучительной, выворачивающей душу аккуратностью, и это было хуже всего. Потому что человек, который делает подобное, желая этого, выглядит иначе. А он…

Он словно просто должен был это закончить.

Я вцепилась зубами в край подушки и считала вдохи. Один. Два. Шесть. Он уткнулся лицом в мою шею, вдохнул — и я услышала низкий, сорванный рык. Так было всегда. Каждый раз, стоило ему вдохнуть запах у моей шеи. Это я его сводила с ума; и сейчас было то же самое, и от этого хотелось содрать с себя кожу.

Он целовал мою шею. А я кусала подушку и не понимала, как на это реагировать.

Долго это не длилось.

Я не знаю, как это описать. Не знаю, на что это было похоже и что это всё означало. Знаю только, что в какой-то момент внизу живота стало горячо — не от него, иначе. Я с трудом повернула голову и скосила глаза.

Там горел огонёк.

Маленький, ровный, серебристо-фиолетовый, он висел прямо над кожей и не обжигал. Магия.

От огонька пошёл импульс. Я застыла. Он прокатился вверх — через живот, через грудь, через ключицу — и ударил в шею. Шея вспыхнула такой болью, будто к ней приложили раскалённое клеймо; я выгнулась, вскрикнула в подушку, и всё погасло.

Он наклонился и поцеловал место ожога.

— Это метка, — сказал он ровно. — Метка собственности.

А потом, тише, едва слышно, почти в кожу:

— Прости.

Он поднялся. Я осталась лежать. Слышала, как шелестит одежда, как звякает пряжка, как скрипнула половица у порога. Как открылась и закрылась дверь. Как в замке сухо щёлкнуло — с той стороны.

Сил не было даже на слёзы. Я просто лежала, уткнувшись лбом в мокрую подушку, и прислушивалась к тому, как медленно остывает кожа под ухом.

И понимала только одно.

У меня на шее его метка. И зачем-то она была ему нужна — настолько, что он пошёл на всё это, зная, что я его за это возненавижу.

Почему так больно в груди?

Моё глуппое сердце, ещё любит.

18 глава. Холод и начало бала.

Сутки. Мне потребовались ровно сутки, чтобы прийти в себя. Чтобы понять, что я всё ещё дышу. Что мне больно — а значит, я всё ещё человек, а не объект, которому просто сделали больно.

Еду я ела через силу, понимая, что просто надо. Аппетита не было совсем: я механически отправляла в рот куски остывшего мяса и не чувствовала вкуса. В голове и в душе всё смешалось в одну серую взвесь. Тело было ватным, непослушным, чужим. Пейзаж за окном — с его цветущими деревьями и аккуратными дорожками — казался отвратительным в своей безмятежности.

Жизнь словно остановилась. Я застыла внутри неё, как муха в янтаре, и не понимала, что происходит.

Хотя на самом деле это было не так. Жизнь шла. Я слышала шаги за дверью — размеренные, деловые. Видела из окна, как внизу живут люди: как слуги таскают корзины, как садовник ругает мальчишку, как смеются дети, гоняя по траве какую-то игрушку. Мир прекрасно обходился без меня. А я сидела перед зеркалом и пыталась понять, как всё пришло к тому, что я морально умираю, пока за окном кто-то смеётся.

И самое мерзкое — я пыталась оправдать Талиса.

Пыталась. И, кажется, у меня получалось, и это пугало больше всего остального.

В одну минуту мне казалось: он так любит. Он просто не умеет иначе, его таким сделали, он в ловушке, он шепнул «прости» — значит, ему больно не меньше моего. В следующую минуту я вспоминала подушку, в которую вцеплялась зубами, и понимала: это было изнасилование. Ровно это, без скидок и смягчающих формулировок. И что мне пора его забыть, вырвать с корнем, выжечь.

А ещё через минуту накрывало третьим: это вообще не моя жизнь. Это кошмар. Сейчас я проснусь, и всё окажется просто дурным сном, и я буду лежать в своей постели, в своей квартире, под своим одеялом, и смеяться над тем, какую дичь придумал мой мозг.

Я не понимала, что из этого правда, что ложь и где искать истину. Все три версии были одинаково убедительны. Все три сводили с ума.

Оказалось, что душа тоже умеет болеть по-настоящему — физически, как сломанное ребро. Сердце рвалось, цеплялось за собственные чувства, за собственную влюблённость, твердило: он не мог, он не такой, ты же знаешь его год. А разум орал, что меня предали, использовали и растоптали, и что всё, что я «знала», — декорация.

И вот от этой внутренней войны, от этого непрерывного скрежета я постепенно доходила до мысли, которой раньше у меня никогда не было.

Что я не хочу жить.

Я никогда в жизни не думала, что доживу до такого момента. Я всегда была той, кто вытаскивает других из ямы — шутками, руганью, за шиворот. А теперь сидела на краю кровати, смотрела в стену и понимала, что меня медленно и аккуратно убивают. Без ножа. Без крови. Просто убивают.

Страшно стало в тот миг, когда в голове сама собой всплыла мысль: «а может, хватит, я достаточно пожила».

Мысль была спокойная. Деловая. Почти уютная.

И именно от этого спокойствия меня продрало ледяным ужасом до самых костей.

Нет.

Нет. С этим пора заканчивать. Я не имею на это права. Ни на эти мысли, ни на то, чтобы считать, будто то, что он сделал, — достаточная причина. Он отнял у меня дом, свободу, имя и тело. Он не получит ещё и это. Единственное, что у меня осталось, — я сама. И я не собиралась отдавать ему последнее.

Меня подбросило. Шквал эмоций, которому не было места в этой комнате, — и я рванула в ванную. Выкрутила кран на полную, до упора, в ледяную сторону. Вода хлынула — тяжёлая, обжигающая холодом, как жидкое стекло, — и я встала под неё прямо так, сжав зубы.

Первые секунды я не могла дышать. Потом закричала — от боли, от холода, от всего, что сидело внутри и не находило выхода, — и крик этот был самым живым звуком за последние сутки. Вода била по плечам, по затылку, по лицу, смывая оцепенение, тушь, жалость к себе, липкое чужое прикосновение.

Это было страшно. Больно. Отрезвляюще.

И в этот момент я решила.

Решила жить. Выжить и жить дальше. Независимо ни от чего.

Я выключила воду и медленно осела на дно ванной, обхватив колени. Меня колотило так, что зубы стучали. И сквозь эту дрожь я прошептала:

— Что ты со мной сделал? Я никогда в жизни не чувствовала себя такой слабой. Несколько дней, Талис. Всего несколько дней — а я уже разбита, раздавлена и думаю о том, о чём никогда в жизни бы не задумалась.

Я подняла голову. С волос текло, капли срывались с подбородка.

— И знаешь что? Я выживу. Я вернусь домой. Хотя бы ради того, чтобы доказать: этот мир не способен меня сломать. Ни ты. Ни твои поступки. Ни те, кого я видела на совете. Меня ничто не сломает. Я сумасшедшая. Я безумная. И я — та безумная, которая отсюда выберется. Независимо ни от чего.