Её доброта и безрассудство
Я вытерлась жёстким полотенцем — докрасна, до покалывания в коже, — и вернулась в комнату. Села перед зеркалом и стала ждать, когда мне принесут одежду и сообщат, как именно я должна красить лицо.
Бал — значит, бал.
Теперь я узнавала отражение. Это были мои глаза — те самые, что всегда наполнялись упрямой решимостью, что бы я ни задумала: сдать экзамен за ночь, уйти с работы в один день, поехать автостопом через полстраны. Сейчас эта решимость была такой, что переубедить меня не смог бы никто.
Я хотела жить. Хотела жить счастливо, в своём мире. Значит, буду. Неважно, что случится дальше и сколько боли мне ещё причинят. Я буду дышать, жить и улыбаться. Улыбаться назло всем, кто хочет видеть мои слёзы.
Талис пришёл ближе к вечеру. Молча отдал мне свёрток с одеждой и произнёс одно слово:
— Серебряный.
Я поняла: макияж должен быть серебряным. И ещё — что мне следует надеть то, что дали, быть тихой и незаметной. Всё остальное подразумевалось.
Когда он ушёл, я развернула свёрток и выложила содержимое на кровать.
Шёлк. Платье до колен, золотое, с разрезами на подоле и глубоким вырезом на груди — тяжёлый, текучий шёлк, который льнул к рукам, как живой. Внутри оказались украшения: золотые серьги-каплями, тонкий золотой обруч на шею, браслет. Туфли на платформе — тоже золотые. Всё в одной гамме, выверенной до последней детали.
Всё так, как он любит.
И всё так, что мне было отвратительно до тошноты.
Хотя — чего уж греха таить. Неважно, что бы он принёс. Хоть рубище, хоть королевскую мантию. Это вызвало бы у меня только ненависть, потому что ненависть вызывал сам факт: он решает, как я буду выглядеть.
Он меня растоптал.
Я сутки собирала себя обратно.
Я посмотрела на пепельницу — за эти сутки там скопилась целая пачка. Ровно двадцать окурков. Просто от нервов. Просто потому что не понимала, что делать и что творится в моей душе.
А теперь понимала. Теперь у меня была цель: выжить. Как жить дальше — разберусь потом.
Одевшись и накрасившись — серебряные тени, серебряная подводка, тусклый металлический блеск на губах, — я собрала волосы в высокий хвост и села ждать. Ждать пришлось недолго: через четверть часа дверь открылась.
Талис был одет безупречно. Белая рубашка тонкого полотна, белые брюки, серебряные пряжки и подвески, тяжёлые белые сапоги, волосы заплетены в сложную систему косиц — на такую укладку уходит не меньше часа и чужие руки. Поверх всего — золотая отделка: пояс, застёжки, кольца.
Он осмотрел меня — и это был не взгляд на товар. Это был взгляд мужчины на женщину, которая ему нравится. Которую он любит. Долгий, тёмный, с тенью чего-то похожего на боль.
Глупое сердце снова заболело. Но на этот раз я это просто проигнорировала. Отметила — и отодвинула в сторону, как отодвигают неудобную мебель.
— Прекрасно выглядишь, — сказал он. — Возьми меня за руку. Мы идём на бал. Не отходи от меня ни на шаг. Сиди там, где я скажу. Ни с кем не разговаривай. Просто будь красивым украшением.
Я взяла его за руку. Пальцы были горячими.
Мы шли длинными коридорами, и снова мимо мелькали слуги — много, быстро, бесшумно. Многие кланялись. Он не сказал никому ни слова: шёл медленно, ровно, с той тяжёлой уверенностью, которая бывает у людей, привыкших, что перед ними расступаются. А я шла за ним и считала повороты — на всякий случай. Привычка.
Мы вошли в огромный зал.
Первое, что я увидела, — площадку для танцев: гладкий, начищенный до зеркального блеска пол в центре, пустой и ждущий. Вокруг — столы, уставленные так, как это делают на богатых пирах: горы фруктов, дичь, кувшины, высокие свечи в серебряных подсвечниках. Народу было много; все пили, разговаривали, смеялись.
Но стоило Талису шагнуть внутрь, как шум оборвался. Все повернулись и посмотрели на него.
Я воспользовалась паузой, чтобы оглядеться. Дроу. Все до единого — дроу. Ни одного человеческого лица, кроме моего.
В глубине зала, на возвышении, в тяжёлом троне сидел король. На вид — мужчина лет сорока пяти — пятидесяти. Сколько ему было в действительности, я даже предполагать не бралась: наверняка безумно много. Дроу живут практически вечно.
Присмотревшись внимательнее, я заметила то, чего не было видно с первого взгляда: усталые глаза, руки, слишком крепко сжимающие подлокотники, напряжённую линию плеч. Для него это был не праздник. Для него это была каторга, которую приходится отсидеть до конца с ровным лицом. У глаз лежали морщины — тонкие, глубокие. Волосы того же оттенка, что у Талиса, только слегка вьющиеся.
Рядом сидела женщина. Красивая — настолько, что хотелось смотреть неприлично долго. Волосы на пару тонов темнее, чем у Талиса. Узкие, изящные кисти, тонкие черты, прямая спина.
И тревога во взгляде.
Она смотрела на Талиса с таким волнением, с каким смотрит мать, не знающая, что задумал её сын, и боящаяся за него. Да, это была королева. Но в первую очередь — мать.
Талис молча прошёл через зал и сел за стол возле королевского трона. Меня усадил рядом с собой. Коротко кивнул королю и королеве — те кивнули в ответ.
И как только он сел, зал тут же вернулся к оживлённым беседам. Будто кто-то снова включил звук.
Я молча осматривалась, ожидая подвоха из любой точки помещения.
Под столом Талис сжал мою руку. Я вздрогнула, подняла глаза — и он посмотрел на меня.
В его взгляде была немая поддержка.
Я растерянно моргнула — решила, что мне мерещится. Но нет. В его глазах действительно была доброта. И что-то вроде «держись, я рядом».
Это было настолько странно, что сбивало с ног сильнее, чем любая грубость.
В этот момент слева от меня кто-то плюхнулся на свободное место. Я повернула голову.
Девушка. На вид лет шестнадцать. Высокая, худенькая, очень красивая — и точь-в-точь как Талис: те же волосы, те же глаза, тот же разлёт брови. Белое платье с золотой отделкой. Она тянула руки к Талису прямо через меня, совершенно не смущаясь.
— Талис! А кто это с тобой? Я думала, я сяду рядом с тобой, а место уже занято. Отпусти девочку, мне поговорить надо, я соскучилась!
Я моргнула.
Если я правильно понимаю, это его сестра. И ей, кажется, действительно очень мало лет — в отличие от всех остальных в этом зале. Она вела себя абсолютно непосредственно, как настоящий ребёнок, у которого отняли любимую игрушку.
— Рэми, — ровно сказал Талис, — мы на публичном приёме. Веди себя, как подобает принцессе.
Он её осадил — и этим подтвердил мою догадку. Сестра. Принцесса. И, судя по всему, пока не очень умеющая себя вести.
— Я соскучилась, — она надулась и всё-таки убрала руки. — У тебя постоянно дела. Ты редко ко мне заходишь. Меня почти не пускают на балы, а тут пустили. Я думала, я тебя обниму, мы посидим, поговорим… А ты привёл с собой девушку. Кстати, кто это? — Она осмотрела меня очень внимательно, задержав взгляд на платье. — А почему цветовая гамма такая же, как у тебя?
Вопрос был детский. И при этом — точно в десятку.
— Веди себя прилично, — сказал Талис. — Это моя наложница. Она меня сопровождает. Мы посидим и поговорим с тобой в другой раз. Скоро коронация, после неё у меня будет свободное время.
— Наложница? — Рэми округлила глаза. — Братик, я думала, ты придёшь один. Ты же говорил, что у тебя нет фавориток. И откуда вообще человек в нашем замке?
— Теперь есть. Я тебе потом всё расскажу. Пожалуйста, сядь прямо и приступай к ужину.
— Опять обещаешь! Я обиделась.
И этот ребёнок с чистой совестью приступил к еде.
Я посмотрела на Талиса. Он ничего не сказал — только незаметно, одним плавным движением поменял наши бокалы местами. Потом положил еду себе и мне.
Я сделала вид, что не заметила. И запомнила.
Пока он раскладывал по тарелкам мясо, я снова прошлась взглядом по залу — и наконец осознала то, что цепляло меня с самого входа.
Все присутствующие были одеты совершенно иначе. Все дроу носили серебро с чёрным — строго, холодно, однообразно. И только король, королева, Талис, его сестра — и я — были в белом, серебряном и золотом.
Это была политика. Я не понимала её правил, но суть угадывалась: он надел на меня эти цвета, чтобы обезопасить. Чтобы любой в зале, едва взглянув, понимал, чья я и под чьей рукой. Чтобы ко мне не подошли.
Жест заботы, сделанный языком собственности. Мне стало тошно и тепло одновременно — и вот это сочетание было хуже всего.
Через некоторое время за стол село ещё несколько человек, и я поняла: братья.
Один из них мимоходом похлопал Талиса по плечу и поздоровался — непринуждённо, по-родственному. Двое других сели как можно дальше и не сказали ни слова.
Я лихорадочно вспоминала его рассказы. Старший и младший братья его ненавидят и не раз пытались убить. Средний относится нормально. Значит, по плечу похлопал средний. А те двое, что сели в конце стола…
Старший и младший смотрели на меня. Оценивающе, тяжело, не скрываясь — так смотрят на вещь, которую собираются отнять просто потому, что она дорога хозяину. От этих взглядов хотелось сбежать, забиться под стол, исчезнуть. Было стойкое ощущение, что меня уже мысленно поделили.
Я чуть придвинулась к Талису. Он этого не прокомментировал, но его рука легла мне на колено — спокойно, уверенно, и впервые за эти сутки прикосновение не вызвало у меня желания отшатнуться.
Атмосфера в зале была дикая. Все вокруг переговаривались, шутили, смеялись, звенели бокалами. И только здесь, за королевским столом, висела плотная, звенящая тишина.
Кусок не лез в горло. Я кое-как ела то, что положил мне Талис, и чувствовала, как сестра то и дело поглядывает на меня — не враждебно, скорее с жадным детским любопытством. Она явно не понимала, почему я здесь и почему одета в их цвета. И, судя по её лицу, собиралась это выяснить при первой возможности.
Я снова прошлась взглядом по залу и нашла стол, за которым сидели наложницы.
Они были одеты совсем иначе: лёгкие, откровенные наряды, струящиеся шелка, яркие цвета — алый, изумрудный, лиловый. Они выделялись так, что не ошибёшься: одежда сразу давала понять, кто они. Красивые, накрашенные, ухоженные. Они стреляли глазами в принцев — умело, отработанно. Некоторые улыбались Талису и старались поймать его взгляд.
А он смотрел либо в тарелку, либо на меня.
И, глядя на этот стол, я впервые отчётливо поняла, от чего он меня избавил. И от чего — нет.
Бал был странным. Танцы ещё даже не начались, а мне уже хотелось оказаться как можно дальше отсюда. Было ощущение, что я совершенно не на своём месте. Что мне нет места ни здесь, ни в этом мире, ни вообще нигде.
Но я сидела. Рука Талиса лежала на моём колене. Он сам подливал мне вино — не доверяя это слугам. Поменял бокалы. Одел в свои цвета. Не отпускал от себя ни на шаг.
Слишком много вопросов. И ни одного ответа.
19 глава. Бал и общество.
Бал и правда начался скоро.
Стоило королю объявить о начале, как женщины тут же повскакивали с мест и потащили своих кавалеров в центр зала. Я не совсем понимала, почему здесь такой порядок, но, видимо, так было принято: сначала еда, потом танцы и веселье. А может, это делалось нарочно — чтобы сплетни успели разойтись за ужином. Ведь когда начинаются танцы, уже никто лишний раз не разговаривает: все заняты тем, чтобы на них смотрели.
Я перевела взгляд на Талиса. Его рука под столом покоилась на моём колене. Он периодически его сжимал — коротко, без нежности, скорее как человек, который на ощупь проверяет, не потерялся ли важный предмет. Словно контролировал, что я рядом. Что я никуда не ушла и осталась здесь.
Я не знала, как на это реагировать. То ли он волновался, то ли ему просто нужно было ощущать моё присутствие под своей ладонью.
Я окончательно запуталась в том, что он ко мне испытывает. И что я испытываю к нему. Те чувства, которые копились целый год, никуда не делись — я это понимала слишком хорошо. Их нельзя выключить одним решением, принятым под ледяным душем. Решение было о том, чтобы выжить. А сердце про выживание ничего не знало и продолжало делать своё дело: болеть.
Принцы тоже поднялись из-за стола и начали приглашать красивых дроу.
Первые танцы были довольно скучными — церемонные, выверенные, больше похожие на обмен поклонами, чем на праздник. Но позже принцы принялись приглашать уже не только знатных женщин, но и тех, кто сидел за дальним столом. Наложниц.
И вот тут я поняла разницу.
Они двигались иначе. Красивые женщины с уверенными, текучими движениями рук, с идеально выверенной линией шеи, с лёгкой, отработанной пластикой. Было стойкое ощущение, что единственное, чем эти женщины здесь занимаются, — оттачивают умение танцевать и ублажать. Что, собственно, было неудивительно. Но само это понимание заставляло задуматься: мир, в который меня притащили, — дикий.
Нет, не спорю. В моём мире тоже были те, кто продавал себя, своё тело и, если угодно, свою честь. Но это было иначе. По-другому.
В моём мире женщины продавали себя на время. На час, на два. Не знаю, я не сильно вникала в эту тему, но примерно понимала, что к чему. Содержанки — это вообще отдельная история. Среди моих знакомых была одна такая; мужчины давали ей то, что она хотела, она жила припеваючи, и это был её осознанный, взрослый выбор, из которого она в любой момент могла выйти.
Здесь я видела перед собой совершенно иную модель. Модель, в которой множество красивых женщин существуют только ради одной идеи: ублажать знатных мужчин. Не на час. Не на сезон. Всю жизнь.
И это было гадко. Противно до тошноты.
Даже не потому, что я их как-то порицала — нет, их-то как раз и винить не в чем. А потому, что мужчины смотрели на них так, как не смотрят на людей. Я видела взгляды принцев. Эти женщины были для них просто мясом в красивой обёртке. Хорошо вымытым, надушенным, обученным мясом.
Я смотрела изнутри на дворцовую жизнь, от которой Талис меня весь этот год отгораживал, — и впервые понимала, почему он это делал.
Смотреть на всё это и правда было невыносимо. И ещё было стойкое, неприятное понимание: если бы я увидела это год назад, воочию, я бы сбежала. Просто развернулась и ушла. И мы бы очень сильно поругались.
Хотя — чего уж там. Сейчас было не лучше. Один скандал и обида на всю жизнь были бы куда милосерднее того, что происходило со мной теперь.
Я осторожно коснулась своей шеи.
Метка. Метка магии Талиса. Она никуда не исчезла — она была на мне. И по тому, как на неё смотрели — коротко, цепко, с мгновенным пониманием, — я догадывалась: это метка принадлежности. Клеймо.
Вот только подобных отметин на шеях женщин из гарема я не видела. Ни у одной. И это заставляло задуматься, что же она означает на самом деле и для чего была нужна.
Но задавать эти вопросы я не могла. Просто потому, что это было бы глупо: он бы не ответил. Он уже ответил — «их не будет, Анис». Я понимала, где нахожусь. И что это не то место, где кто-то станет меня слушать и посчитает нужным что-то объяснять.
Здесь я и вправду была лишь красивым украшением, которое сидит за столом и не знает, куда девать руки.
Насколько я успела рассмотреть в зеркале, на моей шее расцвела небольшая сиреневая роза — красивая, тонкая, будто нарисованная очень хорошим мастером. В те моменты, когда Талис меня касался или обнимал, она чуть нагревалась, явно реагируя на его близость. Как компас, у которого только одна сторона света.
Я так глубоко задумалась, что не заметила движения рядом. Талис дёрнул меня за руку. Я вздрогнула, вскинула на него глаза — а он уже поднялся и, сжав мои пальцы, повёл меня танцевать.
Вот этого я не ожидала совсем.
Я не представляла, как в принципе танцевать то, что здесь танцевали. Все эти шаги, повороты, смены рук. И точно знала, что не поставлю ногу так, как нужно, — ни разу, ни случайно.
Талис взял мои руки и подошёл ближе. Наклонился к самому уху:
— Я веду. Двигайся как сможешь. Главное — на ноги мне не наступай. Надеяться, что человек знает наши танцы, бессмысленно.
Он опять это сделал.
Опять обратился ко мне так, будто я рабыня. Будто мы с ним вообще не знакомы.
Сволочь, ты же знаешь, что я не умею танцевать! Я в барах прилипала к барной стойке и просто напивалась, потому что не выходила на танцпол в принципе. И замечу: ты не раз меня оттуда вытаскивал и тащил домой. На руках, между прочим. И смеялся. А сейчас ведёшь себя так, будто я нашкодивший ребёнок, которого терпят из вежливости.
Мне и вправду захотелось топнуть ножкой. Просто потому, что было обидно.
Он начал вести.
Медленно. Явно медленнее, чем было надо, — чтобы я успевала. Я перебирала ногами, как могла. Его рука покоилась на моей талии, он прижимал меня к себе близко, слишком близко для чужих людей, и держал так крепко, что ошибиться было почти невозможно.
Сколько я себя помню, я никогда не умела танцевать. Отец смеялся, что я даже вальс не освоила. И это была правда — не освоила. Даже на спор, даже под угрозой лишения карманных денег.
В этом и была вся ирония. Я знала, как управляться в зале с любым тренажёром. Знала, какие упражнения делать, чтобы тело было подтянутым и красивым. Знала, как питаться, чтобы рельеф никуда не ушёл. Я умела держать в руках иглу и делать людям проколы так, что они потом благодарили. Я умела худо-бедно соблюдать этикет — когда-то отец заставил выучить, как вести себя за столом, и за это я благодарна ему по сей день.
Но я совершенно не умела быть «девушкой из общества». И танцевать не умела тем более. Даже в клубах, даже под простейший бит — это было просто не моё. Мои ноги к этому не приспособлены, а душа не лежала.
На нас смотрели все.
Я чувствовала взгляды — физически, как сквозняк. Пару раз поймала завистливые глаза женщин из гарема. Они смотрели так, словно я бельмо, которое не должно, не имеет права танцевать с будущим правителем.
И, знаете, я была с ними согласна. Меня здесь не должно было быть. Я должна была сидеть в своей квартире, работать мастером по пирсингу, ходить в зал и бассейн, спокойно пить в каком-нибудь баре или дома, и видеть Талиса тогда, когда он свободен. А не терпеть общество в этом серпентарии.
Когда танец закончился, он отвёл меня на то же место и сел рядом. Снова сжал под столом моё колено.
Я осторожно взглянула на него.
Он был напряжён. Плечи — как натянутая тетива, на виске выступила жилка. Ему самому не нравилось это общество, это было видно невооружённым глазом. Но он сидел здесь. И ещё танцевал со мной, неуклюжей, медленно, подстраивая каждый шаг.
Зачем? Дроу, зачем ты всё это делаешь?
Я хочу объяснений, а не холодных слов и этого чёртового молчания. Ты ничего не объясняешь. Но при этом умудрился затащить меня в постель, заставить поверить, что я вещь, заставить собирать себя обратно по кускам — и усадить на бал, который нужен кому угодно, кроме меня.
Бедовый, объясни мне, что происходит!
Через некоторое время Талиса подозвали к себе король и королева. Он встал и бросил мне:
— Сиди и не вставай.
Было бы куда.
Зачем мне куда-то уходить, если я ничего здесь не знаю? Думаю, я и до комнаты-то не дойду. Хотя нет, возможно, и дойду — я считала повороты, — но вряд ли без приключений. Так что смысла в этом не было никакого.
Мне оставалось только сидеть и глазеть по сторонам, изучая всё, что меня окружало: лица, украшения, красоту зала. И терпеть сальные взгляды.
И один взгляд не в меру гиперактивной девочки.
— Брат ушёл. Ну, это минут на пятнадцать-двадцать, — деловито сообщила Рэми, тут же пересаживаясь ближе. — Как тебя зовут? С какой ты земли? Похоже, что с Истинных. На Новых землях все умеют танцевать, как минимум по-дроуски — это точно. Что девушка с Истинных земель здесь забыла?
Талис, вернись. Я не хочу отвечать на вопросы твоей сестры. Она слишком гиперактивна. Вернись, гад.
— Меня зовут Анис. Да, я с Земли. Неважно, что я здесь забыла. Я не хочу вести диалог.
Девочка насупилась и явно собиралась что-то ответить, но её перебили.
Мне на плечо легла рука. И ко мне наклонился один из братьев Талиса.
— Думаю, со мной диалог ты точно захочешь вести. Забавная диковинка. Яркие волосы. — Он говорил неторопливо, смакуя каждое слово. — По виду фигурка у тебя полноватая, есть бы тебе поменьше. Хотя личико, надо сказать, вполне миловидное. Есть на что посмотреть. Глазки умненькие. Правда, строптивые.
Я моргнула.
Вот же наглый тип.
Я мельком оглядела себя — и поняла: платье действительно скрывало мою фигуру. Талия завышена, акцент на декольте, подол длинный и тяжёлый. В нём я и вправду казалась не подтянутой, а скорее мягкой, рыхлой.
И, пожалуй, в данном случае это было хорошо.
Сальные взгляды этого мужчины мне не нравились. Он был сильно похож на Талиса — та же порода, та же стать, — только волосы были белыми, почти платиновыми. А вот глаза... глаза были гадкие, крысиные. Они ощупывали меня оценивающе, липко, неприятно, словно уже навешивали бирку с ценником.
— Кажется, судить о моей внешности — не вам.
— Ну почему же не обсудить твою внешность? — он усмехнулся. — Братец наиграется и отдаст тебя в общий гарем. И вот тогда мы с тобой очень хорошо познакомимся. Очень близко. Проведём, я так думаю, не одну ночь. Пара месяцев на хорошей диете — и ты сможешь стать вполне недурна. Я, знаешь ли, люблю более худых женщин. Особенно эльфиек: точёные, узкие талии, узкие бёдра, длинные волосы. Может, и волосы тебе поменяем. Станешь похожа на что-то приличное. А этот розовый слишком бросается в глаза. Скажем так, выглядит вульгарно.
— Ирин, зачем ты так? Она девушка. Неприлично говорить подобное.
Я моргнула второй раз.
Сестра Талиса за меня заступилась.
Я была ошарашена. Мне казалось, она будет молчать и хлопать глазами, — но нет. Я посмотрела на неё: кулаки сжаты, губы плотно сомкнуты, подбородок вперёд. Она была настроена воинственно, как кошка, которая ещё не умеет драться, но уже знает, что надо.
— Ох, сестрёнка, опять ты начинаешь. Ты слишком мала, чтобы понять. Если девушка — часть гарема, то, даже будучи фавориткой, она остаётся вещью. И должна выглядеть так, как хочет мужчина. Её желания здесь не учитываются. Повзрослеешь — поймёшь, о чём я. А ты, розовая, готовься: я с тобой хорошенько развлекусь. Хотя бы ради того, чтобы узнать, что особенного может дать такая, как ты, — раз уж братец от тебя пока не отказался.
Он ушёл.
Я смотрела ему в спину.
Гадко. Мне было настолько гадко, что хотелось вымыть руки и плечо, на которое он положил ладонь.
Я перевела взгляд туда, где стоял Талис — у трона, спиной ко мне, разговаривая с королём.
Как бы я его ни ненавидела — а хотелось верить и надеяться, что меня и правда не ждёт та участь, о которой мне только что пообещал этот неприятный тип.
Я не хотела становиться общим достоянием, которое посадят на диету, перекрасят и обучат тому, что любят в постели принцы. Эта перспектива не просто пугала. Она выбивала воздух из груди.
— Прости его, он не умеет себя вести, — тихо сказала Рэми, придвигаясь. — Он помешан на своих забавах. Не волнуйся, Талис не такой. Он относится к женщинам уважительно. А последний год вообще ни к кому из гарема не притрагивался. Говорил, ему это больше не интересно. Скорее всего, влюбился в кого-то, но никому ничего не рассказывал. Сколько я его ни расспрашивала, молчал как камень.
Она замолчала.
А я зависла.
Нет, я никогда особо не сомневалась в его верности. Верила, что он пропадает на своих собраниях. Но иногда — чего уж врать — приходили мысли, что он может мне изменять.
Девочка, зачем ты это сказала?
Если бы ты сообщила мне, что он всё это время исправно посещал гарем, мне было бы проще его отпустить. Я бы выдохнула, вычеркнула и пошла дальше. А сейчас сердце кольнуло так, что я опустила голову.
Мой любимый был мне верен. Его окружала целая толпа красивых, обученных, доступных женщин — а он возвращался ко мне. К той, что не умеет танцевать, курит в окно и прилипает к барной стойке.
И даже сейчас, кажется, защищал меня от собственных братьев: цветами платья, меткой на шее, запертой дверью, рукой на моём колене.