Её доброта и безрассудство

Глава 6. Завтрак с искрами и разные взгляды на жизнь.

Утром я просыпаюсь от того, что мне жарко. Не от одеяла — от чужого тела. Сознание медленно выплывает из сна, и я с ужасом осознаю: Талис прижимает меня к себе, как ребёнок прижимает любимую плюшевую игрушку. Одна его рука лежит на моей талии, тяжёлая и горячая, вторая — где-то под моей подушкой, а сам он дышит мне в макушку, размеренно и глубоко. Его грудь мерно поднимается за моей спиной, и я чувствую каждый его вдох. Щёки мгновенно вспыхивают жаром, сердце начинает колотиться так, что, кажется, его слышно на весь дом. Я осторожно, миллиметр за миллиметром, пытаюсь отодвинуться, выскользнуть из этого плена, но рука на талии тут же сжимается крепче.

— Ммм... не уходи, с тобой так приятно спать. — Голос у него хриплый со сна, низкий, и от этого голоса по моей спине бегут мурашки. Он лениво гладит меня по спине, проводя ладонью вдоль позвоночника, и прижимает ближе, утыкаясь носом в мои волосы.

— Талис, я тебе не любовница и не жена, чтобы так с тобой спать. — Я стараюсь, чтобы голос звучал строго, но выходит как-то сдавленно. Собрав всю волю в кулак, я выворачиваюсь из его объятий — не без труда, надо сказать, хватка у раненого дроу оказывается на удивление цепкой, — и почти сбегаю на кухню. Выпиваю залпом стакан холодной воды, потом иду в ванную и долго умываю лицо, глядя на себя в зеркало. Розовые волосы растрёпаны, глаза шальные, а щёки... щёки всё ещё горят предательским румянцем. Я вздыхаю и возвращаюсь на кухню, сажусь на стул и закуриваю сигарету, надеясь, что никотин хоть немного приведёт мысли в порядок.

Не приводит. Потому что через пару минут на кухню заходит Талис — заспанный, с растрёпанными белыми волосами, потягивающийся, и улыбается так, словно ничего особенного не произошло. Словно мы каждое утро просыпаемся в обнимку.

— С любовницами я так комфортно не спал, они не настолько приятные. — Он говорит это буднично, усаживаясь напротив меня, и я чуть не давлюсь дымом. — Да и, честно говоря, чувствовать рядом с собой девушку с такими мышцами под кожей неожиданно приятнее, чем худых как щепки эльфиек. Обнимаешь — и есть что обнимать, живое, сильное, тёплое. Думаю, культура дроу безнадёжно устарела с этой любовью к болезненно худым девушкам. — Он подпирает подбородок рукой и смотрит на меня с искренним любопытством. — А что на Земле мужчины думают о красоте женщин?

Я тушу сигарету, вздыхаю и поднимаюсь к плите. Раз уж мы оба проснулись, надо готовить завтрак. Заодно и руки будут заняты — так проще разговаривать, не встречаясь с ним взглядом.

— Как тебе сказать... Смотря где. Земля большая, стран много, и в каждой свои представления о красоте. — Я достаю продукты, гремлю посудой. — В Японии и Корее прям сильна любовь к худым девушкам, там стандарты жёсткие. В США или Арабских Эмиратах, наоборот, есть любовь к девушкам с большими формами, там пышность в почёте. В России, где, собственно, мы сейчас с тобой находимся, мужчины отдают предпочтение или стройным девушкам, или подкачанным — из разряда «подтянутые ноги и задница как орех», хотя и любители пышных форм тоже встречаются. Тут не угадаешь, кому что нравится. — Я ставлю вариться кофе, беру тёрку и принимаюсь за кабачок. — Предположим, я — на любителя: слишком перекаченная по местным меркам, ещё и волосы розовые. Так что подавляющее большинство в принципе есть, но, к счастью, в моём мире есть и те, кто продвигает и формы, и накачанное тело, и вообще идею, что красота бывает разной. Свободу слова никто не отменял.

Я выкладываю натёртый кабачок на сковородку, добавляю соль, параллельно ставлю вариться рис и куриное филе. Кухня наполняется запахами еды и кофе. Талис сидит и заинтересованно наблюдает за каждым моим движением — так, словно я не завтрак готовлю, а показываю какое-то диковинное представление.

— Значит, ваш мир менее консервативен и более готов к переменам, — задумчиво произносит он. — Завидно. По-доброму завидую. В нашем мире тяжело поменять устои: то, что было принято тысячу лет назад, принято и сейчас, и попробуй только заикнись, что можно иначе. — Он замолкает на мгновение, продолжая смотреть на меня, и в его взгляде появляется что-то тёплое. — Интересно наблюдать за тобой, когда ты готовишь. Есть в этом свой шарм — когда красивая девушка готовит для тебя. Знаешь, если бы хоть одна из моих любовниц утром сама приготовила мне завтрак, я бы, наверное, тут же женился: это очень тёплый элемент заботы, настоящей, не купленной. Но увы. Они ждут прислугу, что подаст завтрак на серебре, и будут кривить губы, если что-то не идеально — соус не той температуры, фрукты нарезаны не так. — Он усмехается, но усмешка выходит какой-то горькой. — У людей принято готовить друг для друга? Или ты исключение?

Я приподнимаю брови. На часть про женитьбу я отвечать точно не собираюсь — щёки и так снова начинают теплеть. Поэтому отвечаю только на последний вопрос:

— Да как-то не задумываются люди о подобном, если честно. Друзья друг для друга могут что-нибудь приготовить, мы и на праздники готовим большой дружной компанией — кто салаты режет, кто горячее делает, кто за выпечку отвечает. Трудно сказать, для кого готовить принято, а для кого нет, — правил тут никаких. Я периодически для друзей готовлю, новые блюда на них пробую — они у меня подопытные кролики. Или выпечку периодически тянет сделать: напеку гору булочек, а потом ищу, кому это всё скормить, потому что одной столько не съесть. Люблю я готовить, что поделать. Не все же умеют. У нас слуг нет: либо готовишь сам, либо заказываешь доставку, либо разогреваешь полуфабрикаты.

— Это традиция, да, — готовить дружной толпой на праздник? — Он оживляется, подаётся вперёд. — Весело должно быть. Смех, разговоры, все толкутся на кухне... Мы на праздники видим уже накрытый стол и не задумываемся, сколько времени и чьих рук ушло на готовку. Всё появляется само собой, как по волшебству, только это не волшебство, а чей-то невидимый труд. — Он задумчиво качает головой, а потом вдруг спрашивает с почти детской надеждой в голосе: — Выпечка? А мне что-нибудь приготовишь? Потом, когда рана заживёт? Я попробовал бы то, что ты печёшь. Твоя еда вкуснее любых изысков во дворце, я серьёзно.

И прежде чем я успеваю что-то ответить, он встаёт, делает ко мне шаг и, взяв мою руку, целует её — неспешно, глядя мне в глаза снизу вверх.

— Ты такая необычная, и с тобой так тепло, что мне даже не захочется уходить, когда будет надо.

— Ты вгоняешь меня в краску. — Я вырываю руку из его ладони, чувствуя, как место поцелуя горит, будто клеймо поставили. — Сядь и жди свой завтрак. И имей в виду: ты здесь не останешься на постоянное проживание только потому, что тебе нравится моя готовка.

— А жаль. — Он послушно садится обратно, но улыбка с его лица не сходит. — Я бы остался на пару лет в твоей милой компании.

Пару лет. Он говорит это так легко, словно пара лет — это пустяк, мелочь. Для него, наверное, так и есть. Я отворачиваюсь к плите и, тяжело дыша и горя от его слов, кое-как доготавливаю завтрак, пару раз чуть не пересолив кабачки. Между нами искрит напряжение — плотное, почти осязаемое, — и с каждым днём Талис его только усиливает. Осознанно или нет — я не знаю. И не уверена, что хочу знать.

После завтрака я засела в телефоне и принялась переписываться со знакомым парнем — просила его дать мне на пару дней часть его студии, чтобы принять там клиентов и не проседать по деньгам. Своё-то место я пока занять не могу, а записи копятся, люди ждут. Талис буравил меня взглядом с дивана, но не лез — просто периодически поглядывал поверх книги, которую якобы читал, и я спиной чувствовала этот взгляд. Договорившись, я стала собирать иглы, инструменты и украшения в специальный чемоданчик, раскладывая всё по своим местам, и его вопросительный взгляд стал уже совсем откровенным.

— Меня до вечера не будет, — сообщаю я, защёлкивая чемоданчик. — Я решила, что работу окончательно задвигать не буду. У моего хорошего знакомого своя студия пирсинга, попросилась к нему на пару дней. Правда, этот гад попросил за это расписать ему программу тренировок, но это мелочи, за вечер сделаю. Талис, я сейчас приготовлю тебе еду на день, объясню, как пользоваться микроволновкой, и убегаю. Надеюсь, не сильно будешь скучать.

Талис смотрит на меня долгим взглядом, поджимает губы и недовольно вздыхает. Весь его вид говорит о том, что расклад ему совершенно не нравится. Он поднимается и идёт за мной на кухню, встаёт в дверном проёме, скрестив руки на груди, и неотрывно буравит меня взглядом, пока я гремлю кастрюлями. Потом руки его сжимаются в кулаки, и он всё-таки не выдерживает:

— Майя... я тебя не понимаю. — Голос у него тихий, но напряжённый. — Ты красивая, яркая, талантливая — зачем тебе работать? Почему нельзя найти себе мужа и спокойно жить в комфорте, не думать о том, как заработать? Я, может, плохо понимаю ваш мир, допускаю это. Но там, где живу я, такая, как ты, могла бы просто жить в богатстве и не знать, что такое каждый день работать, готовить, считать деньги и думать о том, как заработать на что-то, что захочется. — Он отталкивается от косяка, подходит ко мне и оказывается непозволительно близко — его дыхание касается моей шеи. Он не прижимается, нет, — просто опирается руками о столешницу по обе стороны от меня и смотрит в мои глаза, нависая надо мной всем своим немаленьким ростом. — Ты не должна тратить свою жизнь на подобное. Это неправильно. Можешь сказать, что я извращенец, что я эгоистичный, избалованный принц — говори что угодно. Но твои руки не должны работать. Руки такой девушки должен целовать её мужчина — и не позволять ей работать ради того, чтобы просто выжить.

Я непонимающе смотрю на него снизу вверх. Пытаюсь осознать, серьёзен ли он. Может, это шутка такая, дроуский юмор? Но нет — он совершенно серьёзно стоит, опираясь на руки по бокам от меня, нависает и говорит, что... что я достойна чего?! Сидеть красивой статуэткой на бархатной подушке?!

— Талис! Ты спятил? — Меня прорывает. — Мой мир — не твой! Я работаю в своё удовольствие, понимаешь? Мне нравится моя работа! Готовить я люблю — сама, своими руками! Мне не нужно сидеть в золотой клетке, ничего не делать и ублажать мужчину в перерывах между примерками платьев. Я не наложница! Отцепись от меня. И если уж на то пошло, то по твоей логике я тогда вообще не девушка, а мужчина в юбке — раз работаю и сама себя обеспечиваю!

Я с силой отталкиваю его, выключаю плиту и ухожу в комнату, хлопнув дверью чуть сильнее, чем собиралась. Сажусь на кровать и сижу несколько минут в звенящей тишине, пытаясь унять клокочущую внутри злость. Злость — и что-то ещё, чему я не хочу давать название. Обиду, наверное. Потому что на секунду, на одну крошечную секунду, когда он говорил про руки, которые должен целовать мужчина, — мне стало тепло. И вот за эту секунду слабости я злюсь на себя больше всего.

Дверь тихо открывается. Дроу заходит в мою комнату — осторожно, без своей обычной вальяжности. Он садится рядом на кровать, оставив между нами расстояние, и, не глядя мне в глаза, говорит:

— Я не думал, что это похоже на золотую клетку. Мне искренне казалось, что это описание идеальной жизни — жизни, которой достойна женщина. А ты говоришь, что для тебя это отсутствие свободы. — Он замолкает, подбирая слова, и это так на него непохоже — он, всегда такой уверенный, сейчас словно идёт по тонкому льду. — Майя, ты правда не хочешь, чтобы мужчина был готов делать для тебя всё? Почему ты так отвергаешь подобное? Я думал, женщинам нравится, когда мужчина готов оградить любимую от трудностей и сдувать с неё пылинки. Объясни мне. Мне нужно понять, как это работает и как ты мыслишь. Я хочу понять.

Я делаю глубокий вдох. Злость понемногу отступает — потому что он не издевается. Он действительно не понимает и действительно хочет разобраться.

— Я хочу видеть рядом мужчину. Хочу, чтобы он заботился, — тут ты прав. Но я не нуждаюсь в том, чтобы меня ограждали от чего-либо, не спрашивая моего мнения. Понимаешь разницу? Забота — это когда спрашивают, что мне нужно. А клетка — это когда решают за меня, пусть даже из лучших побуждений. Я люблю свою работу. Мне комфортно, когда я сама зарабатываю, когда я знаю, что ни от кого не завишу. Мне нравится готовить — не потому что должна, а потому что хочу. Да, для тебя это дико, для меня — нормально. Но мне не нужно, чтобы мужчина относился ко мне как к красивой кукле, которая радует глаз и греет постель. Я хочу быть личностью в отношениях. Мне нужно оставаться собой и делать то, что мне хочется, а не то, что одобрит мужчина. И если посыл именно такой — «сиди красивая и молчи», — то мне не нужен такой мужчина, ради которого я должна гробить свою привычную жизнь.

Талис слушает молча, не перебивая. Потом смотрит на меня долго-долго — и в его алых глазах что-то меняется, будто внутри него перещёлкивается какой-то механизм. Он наклоняется и целует меня в макушку — легко, почти невесомо, и шепчет в волосы:

— Прости. Не подумал, что это выглядит так.

Он отсаживается, давая мне свободу и пространство, — и от этого простого жеста в груди что-то предательски сжимается. А я поднимаюсь и ухожу на кухню доготавливать еду на весь день. В квартире повисает гробовая тишина — не враждебная, а какая-то задумчивая, тяжёлая. Талис погряз в своих мыслях, сидя в комнате, а я раскладывала еду по контейнерам и не знала, как реагировать на всё, что происходит между нами.

Он словно пытается мне понравиться. Словно хочет от меня большего, чем дружбы, большего, чем провести одну ночь и забыть. И я не понимаю, как он себе всё это представляет: я человек, он — дроу. Он проживёт века, а я постарею быстро, сгорю, как спичка, на фоне его бесконечной жизни. Да, он, судя по всему, готов и обеспечить меня, и оградить от любых трудностей, хоть и не всегда понимает уклад моей жизни, — но что дальше? Мне очень хочется спросить его о чувствах напрямую. Спросить — и услышать ответ. Но я боюсь. Страх парализует меня каждый раз, когда я думаю о том, что могу ему нравиться по-настоящему. Что это не игра, не скука раненого принца, запертого в чужом мире.

Я готова сбежать от его общества на все эти рабочие дни — лишь бы не вести диалог о чувствах, лишь бы не чувствовать, как его руки прикасаются ко мне, как его дыхание щекочет шею. Я слишком сильно к нему привыкаю. Привязываюсь. Прикипаю. Мне кажется, что это ненормально — так привыкнуть к мужчине за два дня. Два дня, господи, всего два дня — а я уже знаю, как он дышит во сне, как хмурится, когда думает, как улыбается уголком рта, когда я ворчу. Мне странно всё это и страшно, потому что я понимаю: дальше будет только тяжелее. Мне безумно хочется узнать, что такое близость с таким мужчиной, — и я не могу себе этого позволить. Мы разных видов, из разных миров, мы по-разному мыслим и по-разному живём. Мне нельзя к нему привыкать. А ему нельзя ко мне прикасаться — иначе я за эти дни просто расплавлюсь и сама полезу на этого мужчину, наплевав на все свои разумные доводы.

Господи. Мне срочно нужен мужчина и разрядка — или я изнасилую безумно красивого дроу и при этом рискну в него влюбиться. И неизвестно ещё, что из этого страшнее.

Глава 7. Не отталкивай.

С работы я вернулась выжатая как лимон.

Клиентов в тот день было слишком много — они шли потоком, один за другим, без пауз и передышек. Я любила своё дело — правда любила: любила делать людей чуть красивее, чем они пришли, горела пирсингом, иглами, звоном инструментов, чужими историями, которые мне рассказывали, пока я работала. Люди вообще охотно раскрываются, когда ты держишь возле их лица иглу — то ли от доверия, то ли от нервов. Но даже самое любимое дело способно вымотать до звона в ушах, а люди в тот день утомили меня окончательно и бесповоротно.

Заработала я, к слову, прилично. И всё же домой идти не хотелось.

Потому что дома меня ждал он.

Мужчина, который разжигал в моей груди огонь и никак — ну вот совсем никак, ни в какую — не желал принимать мой отказ. Мужчина, для которого слово «нет» было, судя по всему, не ответом, а началом переговоров.

Но идти всё-таки пришлось. Кормить его было надо. И посмотреть, как заживает рана, тоже. Врачебный долг, ничего личного — так я себе это объясняла, и получалось у меня, честно говоря, всё хуже.

По пути я заглянула в магазин и купила ему футболку и шорты — чёрные, простые, на глаз прикинув размер, — чтобы он больше не разгуливал по квартире в том виде, в котором разгуливал, и не смущал меня. А потом застыла у витрины с платьями.

И взяла себе одно. Шикарное, серебристого цвета, с разрезом на бедре и весьма — весьма — глубоким декольте.

Зачем оно мне, я и сама не знала. Носить его было некуда, повода не предвиделось, а цена кусалась. Но оно влюбило меня в себя с первого взгляда, и спорить с этим было бесполезно. Я вообще в последнее время подозрительно легко влюблялась во всё серебристое.

Об этом я предпочла не думать.

Стоило мне зайти домой, как Талис поднялся навстречу — уже без вчерашней осторожности в движениях, почти легко. Покосился на пакеты, но спрашивать не стал.

— Выглядишь уставшей. Ты поздно вернулась. Всё хорошо? — В голосе была… забота? Настоящая, неподдельная, чуть неуклюжая. Мне всё больше начинало казаться, что этот мужчина и вправду учится заботиться о ком-то. Учится неумело, на ощупь, как человек, который никогда раньше этого не делал и теперь собирает навык по кусочкам, глядя на меня.

— Да. Просто много работы было. — Я стянула кроссовки, бросила пакеты у шкафа и пошла на кухню — разогревать нам ужин. — Талис, а как рана? Болит? — спросила я между делом, ставя порцию в микроволновку.

— Уже нет. Беспокоишься? — Он прошёл следом, сел за стол и посмотрел на меня выжидающе, сложив руки перед собой. — Ты только что пришла с работы. Уставшая. Голодная, наверняка. А тебя волнует не собственный отдых, а моя рана и то, не голодный ли я. Тебе не кажется, что ты заботишься обо мне как моя женщина, а не как человек с улицы, который просто подобрал раненого?

— Талис. — Я обернулась и посмотрела на него в упор. — Не затевай снова этот разговор. Мы всё решили. Не надо опять говорить мне о том, что ты хочешь чего-то большего.

На этом диалог оборвался — как ножом отрезало.

Мы оба сели за стол недовольные и в тишине жевали ужин, старательно глядя каждый в свою тарелку. Он перегибал палку. Я бесилась. Но он упорно не отступал — с каким-то спокойным, тягучим, поистине королевским упрямством, от которого хотелось то ли ударить его чем-нибудь тяжёлым, то ли сдаться к чёртовой матери. Третьего варианта моя уставшая голова не предлагала.

После ужина Талис попросился в душ. Но попросился не так, как обычно просят.

Я собирала тарелки со стола, стоя к нему спиной, когда он подошёл неслышно — вот ведь дроу, ни одна половица не скрипнула — и обнял меня. Со спины, тепло, тяжело, уверенно, всем собой. И томно, у самого уха, так что дыхание коснулось кожи, попросил объяснить ему, как пользоваться душем.

Мои щёки заалели мгновенно — предательски, жарко, до кончиков ушей. И самое обидное — он это видел. Он заранее, ещё до того как подойти, знал, какой будет моя реакция. Просчитал. И всё равно сделал. А может, именно поэтому и сделал.

Да, я всё понимала: он не принял мой отказ. Я ему нравилась — это читалось в каждом взгляде, в каждом жесте, в каждой его наглой выходке. Но он попросту игнорировал ту стену, которую я так старательно, кирпичик за кирпичиком, между нами выстраивала. Как баран — упрямо, лбом — пробивался сквозь неё и тянул ко мне свои загребущие руки. Словно так и должно было быть. Словно иначе и быть не могло, а все мои возражения — досадная погрешность, которую он великодушно не замечал.

Он будто в упор не видел никакой проблемы в том, что мы разного вида, что у нас разный срок жизни, разные миры, разное всё. Талис просто делал то, что хотел, — так, как привык делать всю жизнь. Но мягко. Терпеливо. Словно приручал дикого зверя в моём лице: без резких движений, с открытой ладонью, день за днём сокращая дистанцию. Хотел, чтобы я наконец перестала скалиться. Доверилась. Дала почесать у себя за ушком.

Возможно, я и вправду была похожа на дикую пантеру — ту, что скалит зубы и всегда готова отразить натиск. Ту, что, скрипя зубами, раз за разом отбрасывала его руки и шипела, хотя когти в ход почему-то так ни разу и не пустила.

Но даже у меня не было столько терпения. У него — было. И это пугало больше всего.

Стоило мне подумать, что этот мужчина сейчас выйдет из душа в одном полотенце, с мокрыми волосами, со своей серебристой кожей в каплях воды, — как внизу живота всё стягивалось в тугой горячий узел, а пресс напрягался сам собой, без спроса, как на последнем подходе.

Это было как наваждение — чувства, которые он во мне разжигал. И я не могла даже сопротивляться толком, потому что — вот в чём был весь ужас — я не хотела его отталкивать. Я привыкала к нему. К его шагам в квартире, к его голосу, к его наглым рукам и внимательным глазам. Я хотела дать зелёный свет — и только жалкие остатки здравомыслия ещё держали меня за руку, как подруга, оттаскивающая от края.

Хотя всё моё естество давно было готово. Пусть на один раз. Пусть на одну-единственную ночь. Но хотя бы раз ощутить этого невозможного, идеального мужчину так близко, как только можно.

«Так, Мая, очнись. Ты не можешь пускать слюни на дроу».

Но если мне нельзя пускать на него слюни — то почему ему можно лапать меня без малейшего зазрения совести и провоцировать по десять раз на дню? Где справедливость, я спрашиваю?

Справедливости не было. Был Талис.

Я проводила его в ванную, показала, что и где включается, где горячая, где холодная, вручила полотенце и новую одежду и сбежала в комнату — именно сбежала, по-другому это было не назвать. За стеной шумела вода. А я сидела на кровати и боялась того, что творилось у меня в душе.

Он словно вирус проникал в мою кровь — без симптомов на ранней стадии, без шансов на лечение — и занимал собой все мои мысли, одну за другой, как города.

Чёртов дроу.

Чёртовы чувства.

Вышел он минут через двадцать — довольный жизнью, чистый, распаренный. Вытирал полотенцем длинные волосы и был одет в новую одежду: чёрную футболку и чёрные шорты. С размером я угадала — сидело всё так, что лучше бы не угадала.

Он сел на кровать рядом со мной. Я хотела отодвинуться — привычно, на автомате, — но он не дал. Нагло, спокойно, как нечто само собой разумеющееся, притянул меня к себе, обнял, прижал к груди. Он был ещё тёплый и чуть влажный после душа, от него пахло моим гелем и моим шампунем — и от этой мелочи, от этого «моим», что-то внутри предательски дрогнуло. Он смотрел мне в глаза сверху вниз так, будто я не просто ему помогаю. Не просто спасла. Не просто приютила на две недели.