Её доброта и безрассудство

Глава 37. Браслет и ночь в одной кровати.

Еду и правда принесли скоро. Только это не прибавило мне ни оптимизма, ни надежд. Даже служанка — и та была частью этой тишины: вошла бесшумно, молча поставила поднос на столик у кровати, коротко поклонилась и вышла. Ни слова. Ни взгляда. Будто кормила не человека, а дорогую вещь, которую велели не трогать лишний раз.

А я смотрела на этот поднос и думала совсем о другом. Как мне быть. Как отсюда сбежать. Как попасть туда, где осталось моё сердце. Точнее — часть моего сердца.

Я чувствовала себя опустошённой. Не от голода, не от раны — от потери. От той силы, что бурлила во мне там, в темнице, которая переполняла меня до краёв, до звона в ушах. Глаза, что видели всё насквозь. Плетения магии, висящие в воздухе разноцветными нитями. Огромный орёл над Рэйми. Сейчас всё это казалось галлюцинацией, бредом, чем-то, чего никогда не было. Но я знала, что было. Потому что чувствовала её глубоко внутри. Она была там. Она была во мне. Сила, которая переполняла меня и хотела свободы, хотела вырваться наружу — и не могла. И от этого хотелось лезть на стену.

Сила, которую я обрела. Сила, которую дал мне отец. Только сидя здесь, в этой стерильной красивой клетке, я наконец всё поняла. Если кольцо было его... Если он носил его всю жизнь, сколько я его помню... Это могло означать только одно. Он знал. С самого начала знал. Знал, что он титан. Он был титаном.

Я по-прежнему не понимала, что случилось, кем была моя мать, что произошло между ними и почему он оказался на Земле один, с маленькой дочерью на руках. Но я знала другое. Я знала, что он любил меня больше собственной жизни. Любил настолько, что сумел защитить меня даже после смерти. Защитить так, как не смог никто из живых. Он оставил мне силу, способную меня спасти. И эта сила — та самая, что вырвала меня из рук братьев Талиса, что вышвырнула оборотня, как щенка, — сейчас была заперта внутри моего тела.

И вот это бесило до белых пятен перед глазами. Я не могла дышать от злости. Потому что я хотела её обратно. Она была нужна мне. Я хотела снова чувствовать её, слышать, держать в ладонях. Как ребёнок, которому показали конфету. Дали лизнуть. И отобрали. Но я хочу обратно свой леденец. Я хочу его съесть. Я хочу, чтобы он был внутри меня. Странно. Но это так.

И ещё странно другое. В этой тишине, в этом чужом красивом месте, всё вдруг встало на свои места: все вопросы, что крутились в моей голове в темнице оборотня, разом исчезли. Остался один. Кто была моя мать? Всё. Остальное стало неважно. Потому что главное я уже знала: мой отец — мой отец. И он защищает меня даже после того, как его не стало. Это самое важное. Это то, что грело мне душу. То, что заставляло хотеть жить. И то, что заставляло меня хотеть вернуть собственную силу.

Потому что я чувствовала её. Прямо сейчас. С каждым ударом сердца она билась внутри меня, толкалась в рёбра, скреблась под кожей. Напоминала о себе. Просилась наружу. Сила, способная рвать цепи. Сила, способная дать мне свободу. А я — человек свободы. Я всегда жила свободно, жила так, как хотела, делала то, что считала нужным. И всегда знала, чего хочу, — потому что жила по совести.

И сейчас я хотела только одного. Покинуть это место. Уйти на земли дроу. Неважно, что будет там. Я просто хотела его увидеть. Поговорить. Посмотреть в глаза. Если уж совсем честно — я хотела получить ответы на свои вопросы. Даже не так. Даже если он отправит меня обратно на Землю — я хотела нормально проститься. Чтобы не так больно. Чтобы мы оба хотя бы точно знали, что чувствуем друг к другу. Хотя я прекрасно понимала: будет больно, если он скажет, что мне надо вернуться. Что у него теперь есть жена. Зачем ему я, когда у него столько вариантов. Хотя он ведь любит меня.

Мы как два барана. Мы бухали, находясь в разных мирах. Мы настолько притянулись друг к другу, что начали поступать одинаково, делать одни и те же глупости — и он, и я. И при этом оба не знаем, как жить дальше и что со всем этим делать. Когда же этот мир даст мне просто быть счастливой? Счастливой с тем, кого я люблю больше собственной жизни?!

На этой мысли я сползла с кровати и со злости ударила кулаком по стене. И в этот момент —почувствовала. По венам прокатилась она. Моя собственная сила. Та, которую отобрал у меня этот чёртов браслет. Прокатилась — и ударилась во что-то невидимое, как вода в плотину. Она была внутри. И она искала выход.

Я медленно опустила руку. Посмотрела на разбитые костяшки. На стену. И спросила сама себя: «А что, если заставить её вырваться наружу? Заставить течь по венам так быстро, чтобы браслет не выдержал?» Теоретически это возможно. А у меня всё равно нет вариантов. Значит, невозможное придётся сделать возможным.

Я опустилась на пол, прямо на холодный мрамор, скрестила ноги и закрыла глаза. Сначала — просто тишина. Я слушала себя. Слушала, как стучит сердце — глухо, тяжело, где-то в горле. Как шумит кровь в ушах. Как тянет бок. Как по коже гуляет сквозняк от окна. И где-то там, глубоко, под всеми этими звуками, я нащупала её.

Она была похожа на тёплое озеро. Нет — на воронку. На медленно, лениво крутящийся водоворот прямо под рёбрами, чуть ниже сердца. Я представила его очень чётко: тёмная воронка, золотые искры по краям, медленное, сонное вращение. И начала её раскручивать. Сначала осторожно, как раскачивают качели — по чуть-чуть, в такт. Вдох — толчок. Выдох — ещё один.

Воронка послушалась. Она пошла быстрее, и я почувствовала, как по позвоночнику поднялось тепло. Приятное, щекотное. Как будто кто-то провёл горячей ладонью от поясницы к затылку. Ещё. Я ускорила. Тепло превратилось в покалывание: лопатки закололо тысячей мелких иголок, плечи прошило дрожью, и в кончиках пальцев что-то зашевелилось — будто отсиженная рука начала отходить. Ещё. Быстрее. Я уже не раскручивала её — я гнала. Яростно, зло, с остервенением, повторяя про себя: давай, давай, давай, ну же.

Воронка вспыхнула. Я увидела её внутренним взглядом — она уже не крутилась, она ревела. Золотой столб, уходящий куда-то вверх и вниз одновременно, с рваными краями, с огнём по окружности. Сила хлынула по венам. Я почувствовала, как она идёт от груди — в плечи, в локти, в запястья. Как ударяется о браслет. И отскакивает. Как волна о бетонную стену. Раз. Два. Три.

Покалывание в пальцах стало жжением. Потом — болью. Подушечки пекло так, будто я сунула руку в кипяток. Давление росло. Мне некуда было её деть. Она не выходила наружу — и начала жрать меня изнутри. «Ещё чуть-чуть, — думала я, стискивая зубы. — Ещё немного. Треснет. Должно треснуть». Жар дошёл до горла. Дыхание стало коротким, рваным. Перед закрытыми глазами поплыли красные пятна.

А потом бок взорвался. Я схватилась за него и взвыла. Боль была такая, что я согнулась пополам и уткнулась лбом в холодный мрамор, хватая ртом воздух. Воронка внутри схлопнулась. Мгновенно. Будто кто-то выдернул пробку.

Я открыла глаза. Между пальцами текло горячее. Туника на боку пропиталась тёмным, и это тёмное медленно расползалось в стороны. Шов разошёлся. Рана, которая ещё утром почти затянулась, снова открылась. Я подняла дрожащие руки: на подушечках пальцев кожа покраснела, вздулась, два пальца покрылись мелкими волдырями, как от ожога. Она жгла меня изнутри. Каждый раз, когда я пыталась её разогнать, — она жгла меня, потому что ей некуда было идти.

Я перевела взгляд на браслет. Терпя боль, стиснув зубы так, что свело челюсть, я поднесла руку ближе к глазам и начала его осматривать. Тонкий. Матовый. Без замка, без шва, без единого стыка — будто вырос прямо из кожи. Я повернула предплечье. И на внутренней стороне, у самого края, увидела её. Трещину. Тонкую, едва заметную, в волос толщиной. Такую, что если не знать — в жизни не разглядишь. Но она была. И в этот момент я поняла: шанс есть. Сбежать можно. Браслет можно сломать. Только вот выжить при этом — не факт.

— Любимая, я вернулся и принёс тебе подарок.

Я дёрнулась и оглянулась на дверь. Я не услышала, как он вошёл. Совсем. А я сидела на полу, зажимая рукой открывшуюся рану, с обожжёнными пальцами и кровью на тунике.

Блондинистый дракон замер на пороге. Он внимательно посмотрел на меня. Опустил взгляд на мою руку. На красное пятно под ней. На лужицу, которая уже начала собираться на мраморе. И вся его лёгкость, весь его благодушный порыв, вся эта показная доброта и забота испарились, как утренний туман. Он оказался рядом в два шага, опустился на колено, схватил меня за запястье и заставил убрать руку от раны.

— Идиотка. Что ты пыталась сделать? Я же тебе сказал. Браслет не пропускает магию. Решила себя убить? Или ты реально считаешь, что я позволю будущей жене страдать и причинять себе боль? Нет. Если ты ещё раз попытаешься это сделать, я приставлю к тебе несколько служанок, которые будут сидеть с тобой двадцать четыре на семь. За исключением тех моментов, когда рядом буду я. Ты меня услышала?!

Он сжал пальцами мой подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. И ждал ответа. А я вглядывалась в его лицо. Там была паника. Забота. Страх. Настоящий страх — за меня. Но его слова выдали кое-что ещё. Зачем приставлять ко мне прислугу, если браслет нельзя разбить? Если он несокрушим — пусть бы я хоть лоб расшибла, толку-то? Значит, его можно разрушить. Значит, я это сделаю. Даже ценой собственной жизни. Скорее умру, чем стану его женой. Свою свободу я ценю гораздо больше, чем собственную жизнь. И если мне предлагают жизнь без свободы, рядом с тем, кто мне противен, — я выберу смерть.

— Услышала.

Я произнесла это ровно. Спокойно. Пусть думает, что я сдалась. А на самом деле я буду ждать момента. Момента, когда смогу попробовать. У меня один шанс из миллиона, что я выживу. Но лучше этот один шанс, чем сложить лапки и сдаться этому типу. Ни за что. Я не сдалась тем, кто пытался меня изнасиловать. Я не сдалась тому, кто хотел надеть на меня ошейник. И сейчас не сдамся тому, кто просто желает мной обладать.

Я была и есть человек свободы. Неважно, что теперь я титан. Я всё так же люблю свободу. И всё так же хочу её ощущать. Свобода для меня важнее всего. Важнее даже, чем мои чувства к Талису. Потому что я не представляю себе жизнь без неё. Неважно — в любви, в ненависти, в голоде, в холоде. Без свободы это не жизнь. Это смерть. Медленное угасание. И да, сейчас, после слов дракона, я точно знала: я рискну всем. Всем — ради своей свободы и своих чувств. А если умру — значит, так захотела судьба.

— Вот умница.

Он подхватил меня на руки — легко, будто я ничего не весила, — и перенёс на кровать.

— Давай сменим повязку и подлечим твою рану. Не бойся, больно не будет. Несмотря на то, что я большой и у меня крылья, я очень заботливый. Ты меня плохо знаешь. А когда узнаешь — я тебе очень понравлюсь. Я уверен, ты в меня влюбишься, и мы будем оба счастливы.

Он погладил меня ладонью по щеке. Я едва сдержалась, чтобы не дёрнуться. Это прикосновение... Грязное, что ли. Мерзкое. Не знаю, как объяснить. Оно было мне неприятно. Хотя кожа у него была тёплая, сухая, а движение — почти нежное. Может, дело не в прикосновении. Может, дело в самом факте — что он запер меня здесь. В надежде вызвать чувства. Он поймал мой взгляд. И ничего не сказал. Просто вздохнул — тяжело, устало — и принялся за рану.

Сначала он откинул одеяло. Потом осторожно, двумя пальцами, приподнял край окровавленной туники и завернул его вверх, до самых рёбер. Я напряглась.

— Тише, — сказал он негромко. — Я не смотрю. Я лечу.

Враньё. Он смотрел. Но смотрел — на рану. И вот тут я увидела, как изменилось его лицо. Ещё недавно она почти зажила: аккуратный розовый шов, стянутая кожа. А сейчас шов разошёлся в двух местах, края разошлись, и из-под них толчками сочилась кровь. Края были рваные, вздувшиеся, воспалённые. Дракон втянул воздух сквозь зубы. Челюсть напряглась, и на скуле снова дёрнулся желвак.

— Ты порвала швы, — сказал он очень тихо. — Ты понимаешь, что ты порвала швы? Изнутри. Магией. Ты вообще представляешь, что бы случилось, если бы браслет треснул, а сила хлынула наружу через рану?

Он не кричал. И от этого было страшнее. Он поднялся, подошёл к тумбе, достал оттуда чистую ткань и небольшой флакон. Вернулся, опустился на край кровати.

— Будет щипать, — предупредил он.

Он смочил ткань и промыл рану — медленно, тщательно, вытирая кровь аккуратными движениями, от центра к краям. Пальцы у него были большие, с мозолями от меча, но двигались на удивление ловко. Он придерживал мой бок ладонью, чтобы я не дёргалась, и каждый раз, когда я шипела, замирал на секунду.

— Терпи, маленькая. Ещё немного.

Маленькая. Господи, меня сейчас стошнит.

Потом он снова потянулся к тумбе и достал кристалл. Странный. Голубоватый, мутный, размером с куриное яйцо, с острыми гранями. Внутри него что-то тускло шевелилось, будто дым, запертый в стекле. Дракон обхватил его ладонью и на мгновение прикрыл глаза. Кристалл вспыхнул — сначала слабо, потом ярче, холодным синим светом, от которого по стенам поползли тени. Он приложил его к моей ране. Я вздрогнула.

Было не больно. Было... странно. Холодно и горячо одновременно. Как будто под кожей кто-то натягивал нитки, стягивая края вместе. Я смотрела, как края раны сходятся. Как перестаёт течь кровь. Как воспалённая краснота бледнеет, уходит, растворяется. Это заняло несколько минут. Когда он убрал кристалл, на моём боку снова красовался свежий, аккуратный шрам. Хотя у меня были подозрения, что этот шрам никуда уже не денется.

— Вот и всё, — сказал он, опуская тунику обратно. — Теперь всё хорошо. Тебе уже не больно.

Он взял мою руку и повернул ладонью вверх. Посмотрел на обожжённые подушечки пальцев. Покачал головой. И приложил кристалл к ним тоже. Волдыри опали. Краснота ушла.

— Не делай так больше, — произнёс он глухо. — Я же за тебя волнуюсь.

Он сказал это так, что я на секунду — на одну крошечную секунду — ему поверила. А потом он улыбнулся, и всё стало как прежде.

— Так. Я обещал тебе сюрприз. Точнее, подарок. Сейчас принесут сладости. Надеюсь, ты их любишь. Тебе надо лучше питаться. Ты будущая мать, питание важно. И на сегодня я свободен, поэтому я сам тебя накормлю, и мы ляжем спать.

Сука. Мы ляжем спать? Да ты охренел. Ты реально собираешься сейчас кормить меня с ложечки какими-то сластями, а потом лечь со мной в одну кровать? И ещё и обнять, да? Я не хочу! Мне неприятны твои прикосновения, а ты хочешь обнять меня и улечься рядом. Да я тебя кастрирую, сволочь такая.

— Я не стану спать с тобой.

— Дорогая, не порти мне настроение, пожалуйста. Ты должна ко мне привыкать. Это не вопрос твоих желаний. Мы будем спать вместе. Всегда. И будем вместе жить. Завтра вечером будет коронация. После неё у меня появится много свободного времени, и всё оно будет отдано только тебе. Поэтому давай не будем спорить. Я обниму тебя. Тебе будет тепло и хорошо. Тебе понравится, я обещаю. Пока я не буду настаивать на близости. Просто объятия и прикосновения. Ты должна ко мне привыкнуть.

Я застыла. В его словах была угроза. Мягкая, завёрнутая в заботу, как бритва в вату, — но угроза. Я посмотрела на него. На широкие плечи. На руки, которыми он только что поднял меня, как пушинку. И поняла: я не смогу отказать. Даже если буду орать и брыкаться. Он просто обнимет — и заставит спать с ним. Просто потому, что может себе это позволить. Просто потому, что сильнее. Просто потому, что он здесь хозяин положения. А я не могу ничего. И мне никто не поможет. И мне придётся терпеть его руки на собственном теле.

А может, стоит? Может, стоит дать ему желаемое? Пусть. Пусть думает, что я сдалась. Коронация. Завтра вечером у меня будет возможность сбежать. Целый день, чтобы изучить комнату. Целый день, чтобы понять, как выбраться. Целый день, чтобы придумать, что делать дальше. Надо просто потерпеть одну ночь. Одну ночь. Он же не будет меня насиловать. Просто обнимет. Всего лишь одна ночь — чтобы он поверил, что я сломалась. И если он поверит... завтра всё будет хорошо. Он уйдёт на коронацию и не оставит у дверей усиленную стражу. Потому что решит, что я и правда начала к нему проникаться. А я сделаю то, что задумала.

— Хорошо. Я согласна спать в одной кровати.

От моих слов он просиял. Довольно посмотрел на меня и положил ладони мне на плечи. Я прикусила внутреннюю сторону щеки — так, чтобы со стороны казалось, будто я принимаю эти прикосновения нормально. Хотя хотелось сбросить его руки, пнуть его ниже пояса и бежать. Но я понимала: далеко не убегу. Поймают, приволокут обратно, и будет только хуже.

Насколько же он мной одержим. Это не любовь. Это не чувство. Это одержимость. Привязать к себе девушку. Заставить её спать с собой. Заставить привыкать к себе из-под палки. Брак, который нужен только ему. Дети, которые нужны ему, а не мне. И я, которая почему-то приглянулась именно ему. В которую он почему-то влюбился. А теперь он хочет кормить меня чёртовыми сладостями. Любитель форм, значит. Хочешь, чтобы я стала круглой? Чтоб ты подавился этими сладостями. На собственной коронации, на собственном пиру. Одну ночь. Я выдержу одну ночь с тобой в одной постели. А потом сбегу. Неважно куда — хоть на тот свет. Но сбегу. Одержимый дракон.

В этот момент в покои вошла служанка. Она поставила на столик у кровати поднос со сладостями, поклонилась и так же бесшумно исчезла. Я посмотрела на поднос и поняла: он и правда собирается откармливать меня, как свинью на убой. Ей-богу. Я столько сил, столько лет отдала этой фигуре, этому рельефу — чтобы за несколько месяцев какая-то тварь меня откормила?

На подносе громоздились башни из пирожных, политых глазурью. Какие-то ягоды в сахаре. Мёд в маленькой серебряной плошке. Нечто, похожее на заварной крем, в фарфоровых чашечках. И горка фруктов, нарезанных дольками. Пахло ванилью, корицей и чем-то цветочным. Пахло вкусно. И от этого было ещё обиднее.

— Я сам, — сказал дракон, перехватив мою руку, когда я потянулась за кусочком фрукта. — Тебе нельзя напрягаться. Швы только что срослись.

— Я могу есть сама.

— Я знаю, что можешь. — Он улыбнулся. — Но я хочу тебя покормить.

Вот это «я хочу» в его исполнении всегда звучало как закон природы. Он взял с подноса пирожное — маленькое, круглое, с розовой глазурью — и поднёс к моим губам. Я смотрела на него. Он смотрел на меня. И в его глазах было столько ожидания, столько детского, искреннего предвкушения, что мне стало дурно. Он не играл. Он правда хотел этого. Правда считал, что делает что-то хорошее. Правда верил, что вот так, по крупице, по кусочку глазури, он купит моё сердце. И от этого было страшнее, чем от любой угрозы.

Я открыла рот и откусила. Сладость растеклась по языку — приторная, липкая, с привкусом чего-то цветочного. Вкусно. До отвращения вкусно. Я жевала и смотрела в стену за его плечом, потому что смотреть ему в лицо было невыносимо. А он просиял так, будто я только что призналась ему в любви.

— Вкусно? — спросил он.

— Вкусно.

— Я знал. — Он потянулся за следующим. — Я велел повару приготовить всё, что обычно любят женщины. Завтра скажешь, что понравилось больше всего, и будем заказывать только это. А то, что не понравилось, уберём.

Он говорил о моём рационе так, как говорят о меню для любимой кошки. С заботой. С нежностью. С абсолютной, непробиваемой уверенностью, что имеет на это право. И я вдруг отчётливо поняла, чего он на самом деле хочет. Не женщину. Не жену. Не мать своих детей. Он хочет существо, которое будет полностью зависеть от него. Которое будет есть из его рук — в прямом смысле. Которое будет спать там, где он скажет, ходить там, где он разрешит, и улыбаться тогда, когда ему нужно. Он хочет ручную птицу в золотой клетке, которая однажды перестанет биться о прутья и начнёт петь. Он правда верил, что я запою. И, может быть, на чьём-то месте это бы сработало. Может, кто-то другой и правда сломался бы — от тепла, от сытости, от шёлковых простыней и заботливых рук. Но не я.