Её доброта и безрассудство

Глава 34. О чужих планах на моё тело.

Опершись спиной о каменную стену, я тяжело выдохнула — долго, со свистом сквозь зубы, как выдыхают, когда боятся, что вдох придётся делать снова, — и всё-таки заставила себя посмотреть на рану.

Бок был туго забинтован. Повязка чистая, не кровит — уже хорошо. Но по ощущениям швы наложили халтурно и стянули слишком сильно: кожа натягивалась при каждом движении, как плохо сшитая ткань на спинке стула, и в глубине что-то неприятно тянуло. Руки у здешних медиков росли явно не из того места.

Я завела ладонь чуть за спину и осторожно ощупала бок. Под несколькими слоями бинта понять было трудно, но мне нужно было проверить главное: сквозная рана или нет. Я чуть надавила — и стиснула зубы так, что в ушах зазвенело.

Сквозное. Террис, тварь.

У Талиса тогда было не настолько глубоко. А у меня, как всегда, по полной программе. Жизнь бьёт гаечным ключом по голове — и всегда с замаха, всегда наотмашь, всегда в одно и то же место.

Двигаться будет чудовищно больно. Я не была уверена, что смогу хотя бы встать. Даже сидеть ровно оказалось испытанием: позвоночник превратился в раскалённый прут, а каждый вдох отзывался в рёбрах тупым рывком.

Обколите меня лошадиной дозой обезболивающего и чего-нибудь седативного, чтобы я спала, тихо кайфовала и ничего не чувствовала. Но увы. Мы не на Земле — и это, пожалуй, самое неприятное во всей этой истории. Здесь нет медикаментов, нет капельниц, нет нормальных антибиотиков, нет вообще ничего из того, к чему я привыкла и что считала само собой разумеющимся.

«Мая, смирись. Бинты чистые? Чистые. Будь благодарна уже за это».

И правда. С учётом того, что этот мир недалеко ушёл от позднего средневековья, требовать чего-то большего, чем чистая ткань, было бы наивно. Жаль, нельзя размножить саму себя и зашить собственную рану по-человечески — ровно, аккуратно, рассасывающейся нитью, как в тех весёлых аниме, которые я когда-то смотрела, валяясь на диване с ноутбуком на коленях.

Я скучала по своему миру. Господи, как же я по нему скучала.

И, что самое страшное, — уже не по Талису. Даже не по Люцию. Просто по миру. По скучной, надёжной, предсказуемой реальности. По аптеке за углом. По горячей воде из крана. По мягкой постели, в которой можно спокойно выспаться, не думая о том, что твоя жизнь закончилась.

Забавно. Всего несколько дней назад я считала, что жизнь кончена, потому что в ней больше нет Талиса. Теперь я считала, что она кончена, потому что я стану чьей-то рабыней.

Прогресс, ничего не скажешь.

Нет, определённо у этого мира есть своё, очень специфическое чувство юмора. Сначала он своими законами затолкал меня в гарем. Потом вынудил Талиса отослать меня на Землю — ради моего же спасения. А теперь, стоило мне оказаться на землях оборотней, я становлюсь рабыней. Просто потому. Просто потому, что это территория, где рабство разрешено законом.

Этот мир вообще не охренел?

Хотя... сейчас, сидя здесь, на продавленном матрасе, с цепью на щиколотке, я наконец отчётливо поняла: Талис поступил правильно. Отослав меня, он сделал единственно верное. Я ведь не верила. Злилась, глотала слёзы, считала это предательством, трусостью, нежеланием бороться.

Я не думала, что его братья настолько жестоки. Мне казалось, что женщину от такого хоть что-то да защищает — пол, возраст, статус, элементарная брезгливость. Хоть что-нибудь.

Но теперь, вспоминая рану Талиса и глядя на собственный перебинтованный бок, я понимала: нет. Эти нелюди не знают ни жалости, ни сострадания, ни малейшего намёка на то и другое. Они на это просто не способны. Им это чуждо, как рыбе — воздух.

А что до меня?

Руки опускались. Я не знала, что делать. Хотелось бороться, брыкаться, кусаться, драться за свою свободу зубами. Но как? Как это сделать, если я даже встать не в состоянии, не говоря уже о том, чтобы бежать, прятаться, сражаться?

Наступил момент полной тишины. Той самой, глухой, ватной, когда перестаёшь понимать, за что хвататься — и просто сидишь.

В голове стоял странный шум. Непонятный, неразборчивый шёпот. Я вслушивалась изо всех сил, но ничего не могла разобрать: обрывки, огрызки фраз, отдельные интонации без слов. Словно кто-то пытался говорить со мной сквозь толщу воды, а я могла уловить только то, что он вообще говорит.

Хотя, может, это были просто галлюцинации. Может, моё тело банально требовало нормального медицинского ухода и антибиотиков, а не криво зашитой дыры в боку и бинтов, перетянутых до синевы.

Из этой мутной тишины меня вытащил Рэй. Он дёрнул меня за руку — несильно, но так, чтобы я заметила.

Я с трудом приподняла голову и посмотрела на него.

— Не пытайся ничего сделать. Пожалуйста. — Голос у него был тихий и очень взрослый, совсем не вязавшийся с той лёгкостью, с которой он болтал до этого. — Скоро привыкнешь. Оковы вытягивают силы. Их нельзя разорвать — поверь, я пробовал. Десять раз. Они глушат любые отголоски магии. Вообще всё, что возможно заглушить. — Он помолчал, прислушиваясь к чему-то в коридоре. — И да. Я слышу шаги. Скоро придёт Микаэль. Мой тебе совет: не лезь на рожон. Не хами. Не оскорбляй. Лучше соглашайся.

— Соглашаться? — хрипло переспросила я.

— Соглашаться. — Он кивнул, глядя мне прямо в глаза. — Понимаешь, «подарок на коронацию» означает, что он сам себе выбрал подарки. Двоих. Тебя и меня. И он никому нас не отдаст. Никому. Тебя — тем более. Ты будешь его трофеем. Он притащит тебя на коронацию к дроу — потому что их коронация последняя, позже всех остальных. Потому что Талис до сих пор отказывается брать в жёны ту, кого выбрали ему родители. — Рэй выдохнул. — Ты для Микаэля не женщина. Ты — вещь, которую он поставит на стол перед человеком, у которого её отнял. Я не хочу тебе этого говорить. Это грубо и мерзко. Но прими это, пожалуйста. Так у тебя будет больше шансов дожить до момента, когда появится выход.

Я застыла.

Пазл в голове собрался — щёлкнул, встал на место, и от этого щелчка меня затошнило.

Подарок на коронацию. То есть этот хвостатый выбрал себе подарок сам. И подарок — я.

Нет. Нет, вы издеваетесь. Это произвол. Это дикость. Я свободный человек. Я двадцать восемь лет прожила свободной — училась, работала, ссорилась с начальством, пила кофе на бегу, сама решала, с кем спать и с кем не спать. А теперь на меня собираются надеть ошейник и таскать за собой, как собачонку на поводке.

И мало того. Меня приведут на коронацию к любимому мужчине. К Талису. Который будет стоять там со своей новой женой — а я буду стоять на цепи, вещью, в руках неприятного мне мужчины.

Он увидит. Он всё увидит. И это убьёт его вернее любого клинка.

Нет. Нет-нет-нет.

Пустите. Отпустите меня. Дайте мне свободу. Я не хочу испытать эту боль. И я не хочу, чтобы её испытал Талис. Не хочу. Отдайте мне то, что у меня забрали. Я свободный человек. Отдайте.

Я с силой дёрнула ногой, пытаясь вырвать проклятую цепь из стены.

«Поддайся, тварь. Поддайся. Мне это нужно».

Я хочу свободы. Любой ценой. Неважно, как мне будет больно. Я не приму такой итог. Я не приму этот исход. Я не стану чьей-то собственностью. Чьей-то игрушкой для постели. Я не сделаю больно любимому мужчине.

Боль в ране резала нещадно — острая, белая, выжигающая. Я чувствовала, как под бинтами что-то расходится, как намокает ткань, — и всё равно дёргала ногой, снова и снова, остервенело, по-звериному. Из горла вырвался рык, которого я от себя не ожидала.

Я так не хотела сдаваться.

Сдаться сейчас — значит согласиться причинить боль себе и Талису. Значит сделать один большой, щедрый, праздничный подарок его братьям и всем, кто мечтал забрать меня себе.

Никогда. Слышите? Никогда эти сволочи не будут пировать на моём несчастье и на моей боли.

— Мая! Остановись! — Рэй рванулся ко мне. — Не делай этого! У тебя рана откроется! Ты тратишь силы впустую, ты не вырвешь её из стены, это невозможно! Пожалуйста, не надо! Услышь меня, глупая, услышь! Я что-нибудь придумаю, только не начинай! Ты себя сейчас убьёшь — твоя сила не находит выхода, она скоро начнёт рвать тебя изнутри!

Он обнял меня — насильно, крепко, за плечи, прижал к своей груди и стиснул так, что я уже не могла пошевелиться. От него пахло кровью, пылью и чем-то горьковатым, похожим на дым.

— Что ты можешь придумать?! — я уже кричала, громко, отчётливо, с совершенно искренним желанием вцепиться ему в волосы. — Что?! Ты такой же пленник, как и я!

И в этот момент раздались хлопки.

Резкие, гулкие, издевательски размеренные. Мы оба вздрогнули и повернулись к двери.

На пороге стоял Микаэль и улыбался.

Это были аплодисменты. Аплодисменты моему бессилию.

— Надо же, как быстро вы подружились. — Он неторопливо оглядел нас. — Уже и обнимаетесь. Может, поцелуетесь заодно? А я ведь был уверен, что у кого-то из вас есть любимый мужчина. — Клыкастая улыбка стала шире. — Не думал, что женщина, которую выбрал дроу, окажется настолько... легкомысленной. Значит, ты у нас ветреная шлюшка? Впрочем, чего ещё ждать от человека. Столько самцов кругом — почему бы и не выбрать другого? Рэй, моя любимая зверушка, недурён собой. Пожалуй, как-нибудь разрешу вам попробовать друг друга. Времени у нас будет предостаточно: ты ведь больше не человек, смерть тебе не грозит ещё пару столетий. Успеем повеселиться.

Мало того, что он скалится, — так он ещё и принял нас за любовников.

Он меня не обнимает, идиот. Он меня удерживает, чтобы я себя не покалечила. Что у тебя в голове, дредастая ты тварь?

Я тебя, сука, налысо побрею. И хвост оторву, чтоб неповадно было. Чтоб тебя геморрой мучил до конца твоей бессмертной жизни и чтоб ты на собственной заднице сидеть не мог.

Паскуда.

— Зачем я тебе? — выдавила я.

— Как это — зачем? — он искренне удивился. — Трофей. Да, подобранный из-под дроу, — но я не особо брезглив. Судя по тому, что я увидел на границе, те двое так и не успели тебя попробовать. Хотели уволочь за черту, но вовремя вспомнили, что на землях оборотней законы другие, и не рискнули. А я забрал. Мой лекарь тебя немного подлатал — и вот мы с тобой можем спокойно поговорить по душам.

— Что ты собираешься со мной делать?

— Завтра прибудет гонец с лечебным кристаллом. — Он говорил буднично, будто зачитывал список дел на неделю. — Рану тебе затянут. Мои рабыни тебя отмоют и оденут. Ты предстанешь передо мной в моих покоях, я сниму пробу и надену на тебя ошейник. А уже после коронации подумаю о клейме. На плече или на груди — решу по настроению. Люблю, знаешь ли, метить то, что лишилось всех прав, кроме права исполнять мои приказы и желания.

— Я свободный человек!

Я выкрикнула это — и тут же пожалела.

Он медленно пошёл ко мне.

Шаги у него были хищные. Мягкие, неторопливые, уверенные. Так подходят не к собеседнику — так подходят к жертве. Охотник к загнанной дичи, которой некуда деться.

А я и была дичью. Я была той, кого он загнал. Мне некуда было бежать. Я даже толком пошевелиться не могла.

Он подошёл вплотную, не обращая на Рэя ни малейшего внимания — словно того и не существовало, — присел на корточки и взял меня за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза.

Его глаза были мне отвратительны. Железные. Не знающие ни жалости, ни сострадания. Знающие только, как приказывать и как калечить.

Меня пробрало до костей. Стало по-настоящему страшно. Тело мелко задрожало — это был животный, инстинктивный страх, не имеющий ничего общего с рассудком. Хотелось забиться в угол, свернуться и стать маленькой, чтобы он меня не трогал.

— Первое, — тихо сказал он. — Ты уже не человек. Второе: в этом мире без метки принадлежности ты не принадлежишь никому. А попала ты туда, где рабство разрешено. Нет метки — значит, ты принадлежишь короне. А корона — это в первую очередь я. — Пальцы на подбородке сжались сильнее. — И не смей повышать на меня голос. Твой рот отныне будет открываться для двух вещей: чтобы стонать и чтобы доставлять мне удовольствие. Ты меня поняла?

И вот он, этот голос.

Ровный. Негромкий. Абсолютно спокойный.

Мне было настолько страшно, что ответить иначе я не смогла:

— Поняла.

— Вот и славно. — Он выпрямился. — Видишь, как всё просто, когда ты соглашаешься и говоришь то, чего от тебя ждут. А спроси-ка у Рэя, что бывает с теми, кто делает то, что мне не нравится. Он тебе много историй расскажет. Его на всех территориях прекрасно знают — но у меня он бывает чаще всех. Постоянно тут ошивается. Кто знает, может, яд ищет. Чтобы меня убить.

Он развернулся и молча вышел.

Я смотрела ему вслед, слушая, как удаляются шаги по каменному коридору — ровные, неторопливые, уверенные.

Как только за ним закрылась дверь, меня сдали нервы.

Я просто уткнулась лицом в грудь Рэя. Мне было абсолютно всё равно, как это выглядит со стороны. Мне нужно было обнять кого-то живого — чтобы знать, что я не одна. Чтобы не утонуть в собственном страхе и в собственной панике.

— Ну-ну. Всё хорошо. Всё будет хорошо. Не плачь. — Он осторожно, стараясь не задеть мой бок, прижал меня к себе. — Я нас вытащу. Я сделаю всё, чтобы спасти и тебя, и себя. Ты не заслуживаешь быть его игрушкой. Ты для этого слишком светлая.

Я всхлипывала у него на груди и чувствовала, как он гладит меня по голове — медленно, бережно, как гладят маленького ребёнка, который испугался и запутался.

Глава 35. Блеск её кольца.

Ночь пришла быстро — слишком быстро для того, кто не успел выплакать всё, что накопилось на душе.

Я поняла это не по темноте — в каменном мешке и так не было света, — а по холоду. Он пришёл первым, раньше тишины, раньше сна. Пополз по полу, забрался под тонкую ткань, лёг на кожу мокрым полотном и начал потихоньку добираться до костей.

Я подняла глаза на Рэя.

Мужчина, которого я видела первый раз в жизни. Мужчина, у которого я только что ревела на груди, вцепившись пальцами в его рубашку так, будто от неё зависело, останусь я в своём уме или нет.

И, честно говоря… мне хотелось его обнять и уснуть рядом с этой ходячей печкой. Его кожа была тёплой. Неестественно, упоительно тёплой — будто внутри него и правда жил огонь, как и положено демону. Руки, которыми он меня держал, были такими же: горячими, спокойными, тяжёлыми.

Отодвинуться и греться неизвестно чем было сомнительным удовольствием. Здесь не было ни подушек, ни одеял, ни очага — ничего, кроме прохудившегося матраса, набитого то ли соломой, то ли чужим отчаянием. Казалось, стоит отстраниться на ладонь — и я начну стучать зубами.

Поднять голову и посмотреть ему в глаза было страшно.

Мне вдруг подумалось, что всё это странно. Что я до сих пор грею руки о чужую грудь. И я по-настоящему боялась: вот подниму я лицо, встречусь с ним взглядом — а он меня оттолкнёт. Скажет: отодвинься, девочка, не липни. И тогда станет совсем холодно. Не телу — внутри.

Это было странно.

Незнакомый мужчина. Ужасное место. Чёртов ошейник где-то впереди, в завтрашнем дне. Всё валилось одно на другое, как камни с осыпающегося склона.

Я никак не могла попасть в этот мир спокойно. Просто попасть — посмотреть, подышать, отдохнуть. Каждый раз случалось что-нибудь такое, после чего в груди поднимался ураган. Ураган, который я не знала, куда деть. Не знала, что с ним делать и как его унять. Он не хотел исчезать, не хотел уходить, он просто жил во мне и выл.

Этот мир заставил меня думать о вещах, о которых я никогда не задумывалась на Земле. О цене свободы. О том, сколько стоит человек. О том, что бывают места, где тебя могут поставить в опись имущества.

Казалось, этот мир был против меня с самого начала.

Но как я могу быть против него, если какая-то часть меня, по всей видимости, родом отсюда? Будет смешно, если окажется, что я вообще здесь родилась.

— Эй, ты притихла. Всё в порядке? Или ты о чём-то страшном задумалась? Подними-ка голову.

Он взял мой подбородок пальцами.

Жест был странным. То ли дружеским, то ли флиртующим — не разберёшь. Если оборотень брал меня за подбородок так, что становилось понятно: он хочет подчинить, сломать, поставить на место, — то у этого полудемона вышло куда интимнее. И куда развязнее.

Я даже не понимала, как реагировать. Этот плут то ли заигрывал, то ли набивался в друзья. И чего от него ждать дальше, было решительно непонятно.

— Всё в порядке. Просто странно.

Щёки вспыхнули огнём.

Он смотрел прямо мне в глаза. А я смотрела в его — цветные, яркие, красивые. Лисьи. Он и был чёртовым лисом, от кончиков ресниц до кончиков пальцев.

И почему-то казалось, что он добрый. Не знаю. Что-то внутри меня твердило и даже кричало: он не хочет тебе зла. И это было забавно — верить в доброту того, кого встретила в тюремной камере.

Но мне очень хотелось верить. Верить, что он и правда сможет нас вытащить. Что он будет спасать нас, а не только себя.

— А о чём ты задумалась, крошка? Не отодвигайся, я тоже об тебя греюсь. Иначе нам двоим будет холодно.

Я не выдержала.

Это был откровенный флирт. Флирт, нахально приправленный обстоятельствами — мол, холодно же, а я что, я ничего. Я уткнулась ему в грудь, пряча пылающие щёки.

Почему-то возникло стойкое ощущение, что в некоторых местах его ищут вовсе не за кражи, а за то, что он с кем-то переспал и слишком неудачно слинял через окно.

Чёртов ловелас. Природа щедро наградила его красотой, и он этим пользовался. Нахально, нагло — и, самое главное, действенно.

Если бы в моём сердце не было мужчины, я бы, пожалуй, сдалась.

Знаете, как у некоторых женщин и мужчин холодеют пальцы под обручальными кольцами, когда рядом оказывается кто-то слишком обаятельный? Вот этот, кажется, именно такого эффекта и добивался — просто по привычке, как дышат.

Но в моём сердце был мужчина, которому я не собиралась изменять никогда в жизни.

А жизнь моя теперь, как я поняла, будет очень длинной. И если я не выберусь отсюда — очень болезненной. А если выберусь — очень насыщенной.

Больше всего на свете мне хотелось к моему дроу. Чтобы он обнял. Погладил по голове. Поцеловал и сказал, что всё в порядке, что всё будет как прежде, что я смогу стать его женой и он будет для меня всем.

Я ведь теперь могу стать его женой?

Я больше не человек. Ну, или человек только наполовину. А значит, у меня есть шанс.

Господи, о чём ты думаешь, Мая? Какая глупость — думать об этом сейчас, когда ты вот-вот окажешься у кого-то на поводке.

Завтра. Уже, считай, сегодня.

Мне залечат эту чёртову рану. Упакуют в красивый шёлк, как подарок. И отправят в покои к… я даже не знала, как его называть. Пусть будет — к ублюдку. По-другому не выходит.

Как меня угораздило.

Единственная территория, где разрешено рабство. Единственное место, где рабство узаконено. И где меня имеют полное право использовать как вещь.

Больно. Горько. Противно. Гадко.

И непонятно, как это изменить. А можно ли вообще это изменить? Можно ли переломить уклад мира, в котором к женщине относятся как к куску мяса? Сомневаюсь.

Хотя… у драконов, говорят, иначе. Хотя нет. Драконы странные. Пугающие. Драконы-собственники, драконы-маньяки.

Не знаю, куда лучше. Знаю только, куда хочу: к дроу. А ещё лучше — сразу в руки Талиса. Чтобы он поцеловал меня крепко-крепко, а я ответила на этот поцелуй, обняла его и попыталась слиться с ним — телом, дыханием, всем. Чтобы уснуть у него на плече и ни о чём не беспокоиться. Не плакать. Не хотеть напиться с горя.

— Если хочешь знать, я не претендую. Ни на тебя, ни на твоё тело. И я вижу в твоих глазах. Вижу, что ты любишь одного человека. Тем более вижу, что душа твоя у другого. Хотя цепи блокируют и глушат. И энергию, и магию. Но я это вижу. Твоё сердце бьётся для одного конкретного мужчины. Знаешь, а я бы с тобой выпил. Где-нибудь в тихом месте. Просто выпил и узнал тебя. Ты кажешься неплохим человеком. Или уже не человеком. Ныне ты титан. Почти титан. Знаешь, всегда уважал титанов. Сильные, красивые. Крепкие. Готовые отвечать за свои слова. И ты такая же. Такая, какими должны быть истинные титаны. Я бы сказал, что ты пример титана. Исходя из твоего краткого рассказа, думаю, ты дралась как львица. Защищала себя. И отвоевала своё спасение и свою свободу. Это дорогого стоит. Очень дорогого. Поспи. Тебе это сейчас нужно. А я, пока ты спишь, придумаю, как нам выбраться. Я не плохой, не думай. Да, меня ловят. Да, меня периодически хотят казнить. Но это политика. Я периодически подворовываю. Имею такую слабость. Всё блестящее — моё. Что поделать? Карма у меня такая. Вечно от всех убегать.

Я слушала и молча впитывала каждое слово.

В груди разливалось тепло. Его хотелось слушать дальше и дальше. Слова были добрыми и простыми — как луч солнца в этом грёбаном, уродливом мире, где за сутки меня успели продать, ранить и заковать.