Королева Камелота

Гвиневра стояла на коленях, чувствуя, как каменный пол леденит кожу сквозь ткань. Каждое слово Благия впивалось в неё, как терновый шип. Она всю молитву глядела в окно под потолком, в которое проникали солнечные лучи. Она не опускала взгляд. Не позволила себе взглянуть на епископа.

«Он знает. Или догадывается. Или просто бьёт наугад, надеясь попасть».

Рядом кто-то всхлипнул – то ли от молитвы, то ли от усталости. Гвиневра перекрестилась вместе со всеми, когда Благий закончил, и поднялась с колен первой.

– Благодарю вас, святой отец, – сказала она ровно, глядя ему прямо в глаза. – Ваши слова – истинное утешение для всех нас. Вы вселяете в наши сердца надежду.

Не оглядываясь на Благия, она прошла к столу на каменном возвышении и опустилась на скамью – туда, где ещё недавно восседал епископ со свитой.

Придворные замерли. Благий, всё ещё стоявший у края возвышения, сжал губы в тонкую линию. Глаза его недобро сверкнули.

– Господин епископ, – Гвиневра даже не повернула головы, голос её звучал ровно, будто она приглашала его на прогулку, – вы найдёте место среди братьев. Им сейчас нужна ваша молитва больше, чем мне – ваше общество за столом.

Несколько секунд Благий стоял неподвижно. Потом, не проронив ни слова, сошёл с возвышения и направился к дальнему концу зала, где ютились младшие священники и монахи. Свита потянулась за ним, как нашкодившие щенки.

Гвиневра проводила их взглядом и вдруг заметила то, чего не видела раньше: за Благием, кроме обычных монахов, шли двое незнакомых мужчин. Не священники – слишком широкие плечи, слишком тяжёлая походка. Рыцари. Но не те, кого она знала при дворе. Лица суровые, обветренные, с глубокими морщинами – такие бывают у людей, прошедших не одну войну. Один нёс в руке старый перештопанный плащ, другой постоянно оглядывался, будто ждал нападения.

«Откуда они?» – мелькнуло в голове Гвиневры. – «Раньше я их не видела. Может, приехали недавно? Или... всегда были рядом, просто я не замечала?»

Она заставила себя отвести взгляд. Сейчас не время.

– Леди Элейна, – Гвиневра указала на место рядом с собой, – прошу вас.

Элейна опустилась на скамью, бледная, с красными от слёз глазами. Руки её чуть дрожали, когда она взяла ложку.

Слуги внесли большой чугунный котёл с дымящейся похлёбкой – жидкой, почти прозрачной, в которой плавали лишь ломтики репы, ячмень и какие-то травы. Проходя вдоль столов, кухарка разливала похлёбку по глиняным мискам. Её помощник – молодой поварёнок раздавал кусочки ржаного хлеба. Из напитков – только вода в деревянных кружках и кислый яблочный сидр для тех, кто просил.

Ни мяса. Ни сыра. Ни вина.

В зале воцарилась тишина. Такая плотная, что слышно было, как кто-то шёпотом выругался из-за качества еды. Кто-то кашлянул – звук прокатился под сводами, как камень, брошенный в колодец. Ложка звякнула о край миски – и все вздрогнули.

Гвиневра ела медленно, заставляя себя глотать. Похлёбка была безвкусной, вода отдавала прелой древесиной, хлеб царапал нёбо. Но она жевала и глотала, потому что тело требовало сил, а сил не было.

Элейна рядом почти не притронулась к еде. Только водила ложкой по кругу, глядя в одну точку.

Гвиневра перевела взгляд на стол, где разместились фрейлины. Леди Мот, несмотря на почтенный возраст, держалась ровно – только губы чуть подрагивали над миской. Леди Исельда сидела бледная, невидящими глазами уставившись в стену. Рядом с ней леди Диана – та самая, что обычно молчала, – вдруг положила ладонь на руку Исельды и что-то прошептала. Исельда кивнула, не поднимая глаз.

Дальше, за длинным столом, сидели лорды. Годвин, как всегда, не выпускал из рук свою казначейскую книгу – сейчас она лежала перед ним, раскрытая на чистой странице, но он не смотрел на неё. Смотрел в миску и, кажется, не видел даже похлёбки. Теренс, законовед, что-то быстро писал на клочке пергамента, пристроив его на колене – не мог остановиться даже за едой.

А вот и Меллигенс. Герцог сидел во главе одного из столов, прямой, как кол проглотил. Рядом с ним – сэр Габатис, его неизменная тень. Габатис не ел. Он вообще не двигался, только глаза его медленно обводили зал, цепляясь за каждое лицо. Верный пёс, охраняющий хозяина даже здесь.

Ваймунд сидел по другую руку от отца. Он тоже не ел – вертел в пальцах кусок хлеба, крошил его в миску, но в рот не отправлял ни крошки. Взгляд у него был отсутствующий, но Гвиневра заметила, как он то и дело косится в сторону дальнего угла – туда, где устроился Благий со своей странной свитой.

«Слишком часто смотришь, мальчик», – подумала Гвиневра. – «Интересно, что ты там высматриваешь?»

В другом конце зала Благий что-то тихо говорил своим – слишком тихо, чтобы разобрать слова. Двое незнакомых рыцарей сидели по обе стороны от него, как стража. Они не ели. Только смотрели. Смотрели на зал, на людей, на Гвиневру.

Она встретилась взглядом с одним из них – и отвела глаза первой. Слишком тяжёлый был взгляд. Слишком ненавидящий.

Гвиневра перевела взгляд на другой конец зала, где за отдельным небольшим столом сидел Кадваллон. Рядом с ним – незнакомый мужчина, немолодой, с сединой в тёмных волосах и цепкими, умными глазами. Они о чём-то тихо переговаривались, склонив головы друг к другу.

«Кто это? – Гвиневра вгляделась в незнакомца. – Барон? Рыцарь? Я никогда его не видела. Или... видела, но не замечала? Странно. Очень странно».

Она вдруг поймала себя на мысли, что за эти месяцы при дворе появилось столько новых лиц, что она уже не уверена – кто свой, кто чужой. Кадваллон привёз своих людей, Благий обзавёлся рыцарями, Меллигенс притащил сына...

«Я должна была замечать это раньше», – с досадой подумала она. – «Скольких я пропустила? И что они все здесь делают?»

И вдруг – скрип.

Тяжёлый, протяжный скрип дубовых дверей.

Все головы повернулись к входу.

Бедивер стоял в дверях, тяжело дыша. Пыль покрывала его плащ, волосы слиплись от пота.

– Леди Морвенна прибыла! – голос его, сорванный ветром и бешеной скачкой, прозвучал под сводами зала, как боевая труба. – Она уже в лазарете.

На миг в зале стало тише, чем было. Тишина – и вдруг она взорвалась.

Кто-то выдохнул так громко, будто всё это время не дышал. В дальнем конце зала женский голос всхлипнул и зашептал: «Слава Тебе, Господи, слава Тебе...». Ей вторили другие – крестились, шептали молитвы.

Лорд Годвин, сидевший с краю, уткнулся лицом в ладони и затрясся – то ли плакал, то ли смеялся от облегчения. Рядом с ним пожилой рыцарь, которого Гвиневра не знала, осенил себя крестом и прошептал: «Услышал Господь».

Даже на суровом лице лорда Меллигенса что-то дрогнуло. Он не улыбнулся – нет, это было бы слишком, – но его каменная маска на миг стала чуть мягче. Он переглянулся с кем-то из своих и коротко кивнул – то ли сам себе, то ли кому-то.

Барон Кристан сидел бледный, с опухшими от недосыпа глазами. Услышав весть, он перекрестился и уставился в свою миску, будто боялся поднять глаза.

Гвиневра медленно опустила ложку. На миг ей показалось, что она сейчас расплачется – от облегчения, от усталости, от всего сразу. Но она только кивнула.

Все испытали небывалое облегчение. Потому что все видели страдания детей. Видели смерть. Слышали предсмертные стоны и крики.

Но понимали ли все, что приезд леди Морвенны ещё не гарантировал спасения? Предвкушали ли все боль и разочарование, которое могут испытать, если леди из Гленмора не сможет ничего сделать?

Гвиневра надеялась, что Морвенна поможет. Но она уже морально подготавливала себя к возможной неудаче.

Краткий миг ликования и ожившей надежды прервался внезапно.

В дальнем углу, там, где сидел Благий со свитой, раздался какой-то звук. Рыцари, сидевшие по бокам от епископа, в один миг покинули скамью и упали на колени. Они синхронно возвели руки вверх и проговорили:

«Велик Господь! И велик Благий, что говорит истину Господню! Как сказал Благий, так пожелал и Бог! Так оно и свершится!»

Благий сидел неподвижно, глядя на них то ли с удивлением, то ли с гордостью, то ли с ужасом. Столько эмоций отразилось на его лице.

После восхвалений рыцари три раза перекрестились и вернулись на свои места. По залу пробежал взволнованный шёпот. Кто-то из фрейлин ахнул, прикрыв рот ладонью. Кто-то предпочёл делать вид, что ничего не видел.

Гвиневра насторожилась. Незнакомые ей до этого дня рыцари, громко славили имя Благия, сравнивая его с Богом.

– Элейна, передай графу Кадваллону, что я хочу с ним поговорить после обеда, – склонившись к наперснице прошептала королева, – А Бедивера усади к нам за стол.

Элейна только кивнула. Она быстро поднялась с места, просеменила сначала к рыцарю. Они обменялись приветствиями. Тепло. С улыбками. Затем Бедивер зашагал к столу, а Элейна пошла к графу. Быстро склонилась к нему и спустя миг Гвиневра поймала на себе его взгляд.

Сосредоточенный. Серьёзный. Стальной.

Его глаза переместились на Благия.

«Он понял».

Бедивер тяжело опустился на деревянную скамью, поймал на себе взгляд королевы.

– Как они? Много… – он запнулся, выдохнул, – много погибших?

К горлу Гвиневры подступил ком. Она отвела взгляд. Не могла смотреть в серые глаза рыцаря, полные надежды и горя.

– Много, – коротко ответила она и заставила себя поглядеть в глаза Бедивера. Она не стала бы говорить точное число, хоть и знала его. – Будем надеяться, что больше не станет. Если леди Морвенна оправдает наши надежды, то весь этот кошмар закончится.

Рыцарь молчал. Долго. Он лишь перевёл взгляд на Элейну, которая вернулась на место. Кивнул ей или своим мыслям.

– Как с поисками виновника?

– Лорд Теренс и лорд Годвин руководят допросом. Опрошено уже около сотни человек. Никто ничего не видел, – королева потёрла переносицу, – Было бы странно, будь иначе.

– Нет даже подозреваемых?

Королева обвела взглядом придворных, которые теперь бодрее хлебали из мисок и даже завели оживлённые беседы.

– Все подозреваемые здесь, – сказала она, – Все, кроме одной.

Бедивер проследил за её взглядом. Стал всматриваться в лица придворных. Брови его нахмурились. В глазах блеснула сталь.

– Любой, значит, – сказал он тихо, – А как понять, кто именно?

Обед подошёл к концу. Придворные стали медленно разбредаться – кто-то устало, кто-то торопливо, будто боялся опоздать на что-то важное. Фрейлины разделились: одни, самые бледные и измученные, поплелись на кухню – греть воду, перебирать травы, делать хоть что-то, лишь бы не сидеть без дела; другие, те, в ком ещё теплились силы, направились в лазарет или в казармы – к тем, кто ещё дышал. Лорды тоже расходились. Кто в конюшни – отправляться за новой партией воды и провизии. Кто в казармы – менять тех, кто уже валился с ног. Кто продолжать допрос. Дело было у каждого.

Гвиневра проводила их взглядом и вдруг поймала себя на мысли, что за этим столом, на этом каменном возвышении, она сейчас – как на острове. Люди уходят, расходятся, а она остаётся. Всегда остаётся.

Она увидела сэра Ронана, замершего у двери, и подозвала его одним жестом руки. Рыцарь подошёл быстро, бесшумно – выучка Камелиарда чувствовалась в каждом его движении.

– Государыня, – поклонился он.

– Следил за Ваймундом?

– Да, ваше величество. Он ухаживал за несколькими рыцарями. Ни с кем не разговаривал.

– И с герцогом?

Ронан чуть помедлил, будто перебирал в памяти увиденное.

– У меня создалось впечатление, что они не ладят, – сказал он и чуть пожал плечами, будто сам удивлялся этому наблюдению.

– Интересно, – задумчиво протянула Гвиневра. Солнечный луч, пробившийся сквозь узкое окно под потолком, упал ей на руки, и она на мгновение залюбовалась игрой света на коже. Странно – в этом аду, среди смерти и вони, солнце всё так же светило. Всё так же грело. Всё так же не замечало людского горя.

– Продолжай следить. Так мне будет спокойнее.

– Да, государыня.

Ронан поклонился и направился к выходу, но на полпути вдруг замер. Всего на секунду. Гвиневра заметила это и подняла глаза.

В дверях стоял Ваймунд.

Он не прятался. Не делал вид, что случайно оказался здесь. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, руки скрещены на груди, и в упор глядел на Ронана. Губы его кривились в усмешке – невесёлой, злой, понимающей.

«Он знает», – мелькнуло в голове Гвиневры.

– Он знает, что за ним следят, – раздался рядом приглушённый голос Кадваллона.

Гвиневра вздрогнула. Она не слышала, как граф подошёл – а он стоял в двух шагах, и тень от его фигуры падала на неё, закрывая от солнца.

– Сэр Ронан дилетант, – Кадваллон покачал головой, и в голосе его послышалась не столько насмешка, сколько сожаление. – Не умеет прятаться в тенях. Слишком прямой, слишком честный. Хороший воин, плохой шпион.

– Зачем вы приказали следить за сыном герцога? – вдруг спросил Бедивер, возникая с другой стороны.

Гвиневра перевела взгляд с одного на другого. Два рыцаря, два мира. Бедивер – прямой, как меч, Кадваллон – изогнутый, как змея. И оба сейчас смотрели на неё, ожидая ответа.

– Он… не вызывает доверия, – призналась Гвиневра. Сказала и сама удивилась, как жалко это прозвучало. Не по-королевски. Почти по-девчоночьи.

Бедивер хмыкнул, покосился на Кадваллона и пробурчал:

– Чем дальше в лес…

– Достаточно, Бедивер, – осадила его Гвиневра. – Ступай, отдохни. Элейна, проследи за нашим рыцарем. Пусть поспит.

Элейна, всё это время сидевшая чуть поодаль и наблюдавшая за этой сценой широко раскрытыми глазами, мгновенно поднялась. Лицо её, ещё недавно серое от усталости, вдруг озарилось слабой, но тёплой улыбкой.

– Да, государыня, – сказала она и, подойдя к Бедиверу, тронула его за рукав. – Идёмте, сэр.

Бедивер покосился на неё, на её тонкие пальцы, сжимающие грубую ткань его плаща, и вдруг – Гвиневра готова была поклясться, что ей не показалось – в его глазах мелькнуло что-то... тёплое. Он не улыбнулся, нет. Но суровые складки у рта чуть разгладились.

Они пошли к выходу, не соблюдая положенной дистанции. Плечом к плечу, на равных.

«Раньше он держался чуть позади», – подумала Гвиневра и коротко улыбнулась. Хорошо, что они есть друг у друга. Хорошо, что среди всего этого кошмара хоть что-то идёт правильно.

В зале стало тихо. Только муха билась о стекло в высоком окне, да где-то в дальнем углу кашлянул поварёнок.

– Вы хотели поговорить со мной, – тихо произнёс Кадваллон.

Гвиневра подняла на него глаза. Он стоял так, что солнечный свет падал ему на лицо, и в этом свете его черты казались вырезанными из камня – резкие, красивые, чужие. Но глаза... глаза смотрели на неё прямо, без тени трепета или страха.

Она перевела взгляд в дальний угол зала.

Благий и его свита не ушли. Они сидели за своим небольшим столом, и все уставились на неё. На них. На королеву и графа, стоящих рядом под солнечным лучом. Рыцари Благия смотрели не мигая. Тяжело. Ненавидяще.

Гвиневра физически ощутила эти взгляды – как прикосновение холодных пальцев к шее.

– Думаю, это не самое подходящее место, – сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Кадваллон проследил за её взглядом. На мгновение его лицо окаменело – он увидел то же, что и она. Потом усмехнулся. Коротко. Зло.

– Тогда нам лучше уйти.

Он протянул ей руку.

Гвиневра замерла. Его ладонь – раскрытая, тёплая, с длинными пальцами, которые умели держать меч, перо и, наверное, горло врага, – ждала.

– Я лишь помогаю беременной королеве подняться на ноги, – сказал он тихо, и в уголках его губ дрогнула усмешка. Не та, холодная и хищная, которую приходилось видеть довольно часто. Другая. Почти человеческая.

Гвиневра робко вложила свою ладонь в его. Пальцы сомкнулись – крепко, но не больно. Он потянул, и она поднялась со скамьи с неожиданной лёгкостью. На миг оказалась совсем близко – так, что почувствовала запах его плаща: дорожная пыль, лошадиный пот и что-то пряное, неуловимое.

Она отстранилась первой.

Краем глаза Гвиневра заметила Благия. Епископ сидел неподвижно, вцепившись пальцами в край стола, и смотрел на них. Взгляд его – обычно масляный, приторный – сейчас был пуст. Остекленевший. Мёртвый.

Что-то внутри Гвиневры застыло. И одновременно – ликующе дрогнуло.

Солнце заливало зал. Пылинки танцевали в лучах.

Гвиневра выпрямилась, одёрнула платье и, не оглядываясь на Благия, шагнула к выходу.

Кадваллон шёл рядом, плечом к плечу. Его присутствие по-своему успокаивало королеву. Но в то же время она не могла избавиться от неприятного предчувствия. Кадваллон притягивал к себе и отталкивал одновременно. Тем интересней казалась его персона.

Они покинули обеденный зал быстро, но без спешки – Гвиневра чувствовала спиной взгляды рыцарей Благия, и это заставляло её держаться прямо, не оглядываться, не показывать страха.

Кадваллон вёл её по узкому коридору, потом свернул налево, толкнул тяжёлую дубовую дверь – и они оказались в пустом классе.

Здесь совсем недавно учили оруженосцев грамоте. Вдоль стен тянулись грубо сколоченные скамьи, у дальней стены стояла кафедра, на которой всё ещё лежала раскрытая книга – кто-то читал вслух мальчишкам, а потом пришла беда, и книгу забыли. Пыль танцевала в солнечных лучах, пробивающихся сквозь узкое окно. Где-то на подоконнике валялась забытая деревянная игрушка – лошадка с отбитым ухом.

Гвиневра замерла на пороге. На миг ей показалось, что сейчас сюда вбегут мальчишки, рассядутся по скамьям, и чей-то строгий голос прикажет им открыть псалтырь.

Но было тихо.

Кадваллон закрыл дверь и прислонился к ней спиной, скрестив руки на груди. Он смотрел на Гвиневру.

– Милорд, вы наверняка...

– Видел, как в безумном приступе воины Благия молились после появления Бедивера, – перебил он. Быстро, хлёстко, будто резанул мечом. – Это нехорошо. Более того – смею предположить, что это опасно.

Гвиневра не обиделась на то, что её перебили. Она вообще перестала обращать внимание на такие мелочи в разговорах с ним. Она смотрела ему в глаза – и видела там не холодный расчёт, а… тревогу? Неужели он тоже боится?

– Фанатики, – сказала она. – Верные Благию. Сколько их?

Кадваллон чуть покачал головой.

– Полагаю, что много, раз они нашли смелость выползти на свет. – Он помолчал, и в тишине класса его слова прозвучали особенно зловеще. – Возможно, мы с вами проморгали рождение целого культа.

Гвиневра подошла к ближайшей скамье, провела рукой по грубо струганной поверхности. Под пальцами – шершавое дерево, царапины, въевшиеся чернила. Здесь учили детей. Здесь они выводили буквы, мечтая о подвигах. А теперь кто-то из них уже не проснётся.

– Что делать? – спросила она, не оборачиваясь. – Ждать? Бороться?

– Для начала нужно выяснить, кто их пастырь.

– Благий. – Гвиневра резко обернулась. – Разве не очевидно?

Кадваллон встретил её взгляд. И вдруг – впервые за весь их разговор – на его губах мелькнуло что-то, похожее на горькую усмешку.

– Мне тоже так показалось. Сначала. – Он сделал шаг вперёд, и солнечный свет упал ему на лицо, высветив резкие тени. – Потом я увидел его лицо. Он сам их боится. Если он и породил их, то он точно их не контролирует. Есть кто-то ещё. И его надо найти. Пока не стало слишком поздно.

Гвиневра смотрела на него и чувствовала, как внутри неё борются два чувства: страх и… облегчение? Она не одна. Он видит то же, что и она. Он думает. Он ищет выход.

«Почему я хочу ему верить?»

– Вы так осведомлены… – сказала она вслух. Это прозвучало почти как вопрос.

Кадваллон усмехнулся – на этот раз открыто, без горечи.

– Изучал подобные прецеденты в истории других стран, – ответил он. – Подобные культы фанатиков могут в считанные дни захватить власть над городом, если не встретят должного сопротивления. Хуже, если в их ряды вступят солдаты.

Гвиневра отошла к окну. Солнце грело плечи, но внутри всё леденело.

– Почему всякий раз становится только хуже? – спросила она тихо. Кулаки сжались сами собой, ногти впились в ладони до боли. – Почему?

За её спиной раздались шаги. Кадваллон подошёл почти вплотную – так, что она почувствовала его дыхание у своего затылка.

– Чем тернистей путь, – прошептал он, и голос его звучал не как утешение, а как напоминание, – тем драгоценней награда.

Гвиневра обернулась.

Он стоял в солнечном свете, и глаза его – эти стальные, холодные глаза – сейчас смотрели на неё с такой… такой человеческой усталостью, что у неё перехватило дыхание.

«Чем сильнее я буду доверять ему, тем больнее мне будет от его ножа в спине», – подумала она.

Но отвести взгляд не могла.

– Найдите их, – сказала она наконец. – Найдите того, кто за этим стоит. И сделайте это быстро.

Кадваллон склонил голову – коротко, почти незаметно.

– Я уже ищу, ваше величество.

Гвиневра кивнула и шагнула к двери. На пороге остановилась.

– И ещё, – сказала она, не оборачиваясь. – Берегите себя.

И вышла, оставив его одного в классе, полном солнечного света и теней.

В лазарете стоял тяжёлый дух – травы, пота, болезни и страха. Морвенна сидела над ступкой, растирала что-то в пыль, добавляла воды, смотрела на просвет, качала головой и выплёскивала в ведро.

– Не то, – бросала она коротко. – Не то. Опять не то.

Гвиневра помогала Элейне в уходе за оруженосцами. Те, кто ещё мог глотать, пили воду маленькими глотками. Те, кто не мог, лежали неподвижно, и только слабое дыхание говорило, что они ещё живы.

Джон лежал в углу, на отдельной лежанке. Рядом сидел его отец и держал сына за руку. Гвиневра подошла к ним, когда Элейна отошла за чистой тканью.

– Держится, – тихо сказал сэр Томас, не глядя на королеву. Глаза его были красные, осунувшиеся. – Держится, ваше величество.

Он замолчал. Джон дышал часто, с хрипом. Глаза его были закрыты, но веки подрагивали – будто он видел что-то страшное там, внутри себя.

Гвиневра опустилась на колени рядом с лежанкой, взяла мальчика за другую руку. Ладонь была горячая, сухая, пальцы слабо сжались в ответ.

– Джон, – позвала она тихо. – Ты слышишь меня?

Веки дрогнули, приоткрылись. Мутные глаза мальчика с трудом сфокусировались на её лице.

– Ваше... величество... – прошептал он.

– Я здесь, – ответила Гвиневра. – Я никуда не уйду.

В другом конце лазарета Морвенна вдруг вскрикнула от злости:

– Да что ж это такое! – она швырнула в угол очередную пустую склянку. – Что ж за дрянь такая?

Она подошла к столу, где лежала её старая, потрёпанная книга в кожаном переплёте, и с силой хлопнула по ней ладонью.

– Я знаю, что ты где-то здесь, – прошипела она книге.

Лекари жались по углам, боясь подойти. Морвенна листала страницы, бормоча, тыкая пальцем в рисунки, качая головой.

Джон закашлялся. Кашель был страшный – сухой, надрывный, от которого сотрясалось всё тело. Сэр Томас вцепился в его руку, побелел весь, но молчал.

– Пить... – прошептал мальчик. – Пить хочу...

Элейна поднесла к его губам кружку с водой. Джон сделал глоток, и его тут же вырвало – жёлчью, слизью, чем-то тёмным.

Гвиневра закрыла глаза на секунду.

«Господи, только не он. Только не этот мальчик».

И вдруг из дальнего угла лазарета раздался громкий звук. Морвенна с силой хлопнула ладонью по столу.

– Да что ж такое! – рявкнула она так, что лекари подпрыгнули. – Мальчишка! – крикнула она в сторону двери, где жался перепуганный помощник. – Принеси мне эля! Живо!

Паренёк метнулся и исчез быстрее, чем мышь под веник. Вернулся через минуту с большой кружкой, протянул Морвенне дрожащими руками.

Морвенна отхлебнула – и скривилась так, будто ей поднесли уксус.

– Ты что мне принёс?! – заорала она. – Это же кислятина! Ты чем меня поить собрался, дурень?!

Паренёк вжал голову в плечи, готовясь к смерти.

И вдруг Морвенна замерла.

Кружка застыла в воздухе. Глаза её, ещё секунду назад полные ярости, стали пустыми – а потом в них вспыхнуло что-то. Огонь. Понимание.

– Кислятина... – прошептала она. – Кислятина!

Она грохнула кружку на стол, рванула к своей книге, лежащей на подоконнике, и начала лихорадочно листать, бормоча под нос:

– Кислая среда... прокисшее молоко... забродивший сидр... Точно! Точно!

Лекари замерли, боясь дышать. Гвиневра поднялась с колен, не сводя глаз с Морвенны.

– Вот оно! – закричала Морвенна, ткнув пальцем в страницу. – Вот, смотрите! Болотная гниль! «Ведьмина свеча»!

Она подбежала к столу, схватила ту самую мутную воду, что принесли из казармы, плеснула в плошку, добавила уксуса – и вода на глазах помутнела, пошла пеной, запахла тем самым...

– Да! – Морвенна тряхнула кулаком в воздухе. – Я знала! Я знала, что это она!

И тут же заорала на лекарей:

– А вы чего стоите?! Живо готовьте отвар! Корень лопуха, мел, молоко парное, быстро!