Королева Камелота

Глава 21. Осенний холод

Кадваллон открыл глаза и некоторое время просто смотрел в потолок.

Ему показалось, что он сомкнул веки всего на секунду. Но в узкую щель между портьерами пробивался сероватый, ещё не успевший порозоветь свет – небо за окном светлело. Значит, он всё-таки поспал. Сколько – час? Два? Не важно. Организм требовал своё, и Кадваллон давно научился не спорить с тем, что нельзя победить.

Он поднялся с постели. Простыни были смяты, подушка сбилась – он ворочался во сне. Граф прошёл к небольшому столику у стены, где стоял кувшин с водой, налил в кружку, выпил залпом. Вода была прохладной, с лёгким привкусом меди – из местного колодца.

Он открыл окно, из которого послышались первые звуки пробуждающегося замка: скрип телеги во дворе, чей-то приглушённый голос, лязг металла – стража менялась у ворот. На графа дыхнуло морозным воздухом и, словно, принесло какое-то облегчение. Он замер у окна на несколько минут, с прикрытыми глазами, наслаждаясь утренней свежестью. Так мысли приходили в порядок.

Кадваллон провёл рукой по лицу, чувствуя щетину, и в этот момент дверь тихо скрипнула.

Слуги вошли без стука – он сам разрешил им это много лет назад, ещё в Гвинеде. Старый цирюльник Уилл, и его дочь – Райс.

Уилл служил ему с тех пор, как у Кадваллона начала расти борода. Он был молчалив, но иногда, во время бритья, рассказывал истории из жизни простого люда – о неурожаях, о драках в тавернах, о том, что более всего беспокоит людей. Кадваллон ценил эти рассказы. Они были его окном в мир, который он не посещал, но который нужно было понимать.

Райс появилась в помощницах недавно – отец взял её с собой в Камелот, надеясь выдать замуж за какого-нибудь торговца или ремесленника в столице. Он сам говорил об этом Кадваллону перед отъездом из Гвинеда: «Ей уже девятнадцать, милорд. Пора».

Девятнадцать. В её годы другие женщины уже растили детей.

Райс была некрасива в привычном смысле этого слова. Но в ней было что-то, что заставляло мужчин задерживать на ней взгляд дольше, чем следовало. Кадваллон замечал это раньше – и сейчас заметил снова, едва она переступила порог.

Тёмные волосы, заплетённые в тугую косу, падали на спину. Бледное лицо, чуть тронутое веснушками, тонкая линия губ. Но главное были глаза – большие, серые, с каким-то странным, влажным блеском. Когда она смотрела на человека, казалось, что она видит его насквозь. Или хочет увидеть.

Она не старалась привлечь внимание. Никаких ужимок, никаких томных вздохов. Но каждое её движение было плавным, почти текучим.

Когда она наклонилась, чтобы поставить таз на столик, прядь волос выбилась из косы и упала на щеку. Она не поправила её.

Кадваллон поймал себя на том, что смотрит на эту прядь.

Взгляд скользнул ниже – по нежной бледной шее, по ключицам, открытым воротом простого серого платья. И замер на полпути к мягкой округлости груди, которую ткань не скрывала, но и не подчёркивала.

Он заставил себя отвести глаза. Присел на стул и откинулся на спинку.

– Доброе утро, милорд, – сказал Уилл, поклонившись.

– Доброе утро, – ответил Кадваллон, чувствуя, как во рту снова пересохло.

Райс тем временем намочила полотенце в тёплой воде, отжала и, подойдя к нему, протянула. Он взял его из её рук.

Их пальцы встретились.

Всего на секунду. Её пальцы были холодными. Его – горячими.

По телу Кадваллона пробежали мурашки – быстрые, как искры. Он едва заметно одёрнул руку, будто обжёгся.

«Какая глупость», – упрекнул себя граф.

Он приложил полотенце к лицу, закрыл глаза, попытался расслабиться. Но мысли о служанке не давали этого сделать.

Это было бы приемлемо, будь ему лет двадцать. Тогда-то молодой граф не давал проходу многим женщинам в своём замке. Но те времена давно прошли. Кадваллон перестал тратить своё время и силы на случайные скоротечные связи, когда ему исполнилось тридцать. И с тех пор у него появилось гораздо больше времени на дела государственные.

Уилл развернул кожаный свёрток: узкое бритвенное лезвие с костяной рукоятью, маленькие ножницы, баночку с жирной мазью.

– Что в городе слышно? – спросил Кадваллон, не открывая глаз.

– Люди ждут публичной казни, – ответил цирюльник. – Поговаривают, что казнить будут не только графа, но и его детей.

– Как быстро расползаются слухи, – усмехнулся Кадваллон.

Прошёл лишь один день с момента, когда схватили графа Роланда, всех его слуг, рыцарей и солдат. И одного дня народу хватило, чтобы разузнать или додумать правду. Благо, что Кадваллон заранее распорядился закрыть все входы и выходы из столицы. Одного случайного человека, охочего до вознаграждений могло быть достаточно, чтобы его план рухнул.

Граф снял полотенце, отдал. Райс приняла его. На этот раз она сделала это осторожно, не касаясь.

Кадваллон заметил это. И почему-то испытал лёгкое, почти незаметное сожаление.

Уилл зачерпнул мазь из баночки – густую, пахнущую животным жиром и можжевельником – и начал наносить на щёки и подбородок Кадваллона.

Граф закрыл глаза.

Но краем сознания он всё равно чувствовал присутствие молодой дочери цирюльника. Слышал её дыхание. Знал, что она стоит в двух шагах, смотрит на него.

Он не открывал глаз.

Но мурашки на руках не проходили.

Уилл уже заканчивал бритьё – провёл лезвием по подбородку последний раз, ловко, привычно, когда дверь с грохотом распахнулась.

В комнату влетел Седрик.

– Милорд! – выдохнул он, едва переводя дыхание. Лицо его было красным, лоб блестел от пота. – Один из узников... заговорил!

От резкого звука и внезапного появления рука Уилла дрогнула. Кадваллон почувствовал, как лезвие разрезает кожу на подбородке – коротко, остро, почти без боли. Но кровь выступила сразу.

– Да чтоб тебя черти задрали! – не сдержался граф, подскакивая с места.

Он выхватил из рук Райс чистую салфетку, прижал к ранке. Белая ткань мгновенно пропиталась алым.

Седрик замер на пороге, виновато опустив голову.

– Простите, милорд... вы же сами приказали докладывать немедленно...

Кадваллон, не слушая бормотания Седрика, отнял салфетку от лица и взглянул на алые пятна.

«Если бы лезвие оказалось ниже...»

По спине графа пробежали мурашки, и в тот же миг ярость охватила его.

– Больше никогда не смей так врываться в мои покои, – медленно, чётко и громко произнёс он, а потом повернулся к цирюльнику, который, видно, тоже чувствовал себя виноватым. – А ты – впредь будь осторожнее. Следующий порез могу не пережить не только я.

Уилл и Седрик поклонились с извинениями.

Кадваллон ополоснул лицо в тазу с водой и забрал из рук Райс последнюю сухую салфетку, задержав взгляд на её лице. Девушка была напугана. Это было видно по её поджатым губам, по дрожащим ресницам, по пульсирующей жилке на шее.

Кадваллон вытер влагу с лица. Кровь остановилась. На светлой ткани остались лишь едва заметные алые крапинки.

Граф собрал все салфетки и кинул их в камин, где догорали последние дрова. Ткань вспыхнула, съёжилась, превращаясь в пепел.

Кадваллон перевёл взгляд на Уилла и Райс. Цирюльник уже собрал инструменты в небольшую кожаную суму, дочь держала таз в руках, опустив глаза.

– Ступайте, – махнул он рукой.

Они поклонились и вышли. Кадваллон проводил взглядом юную Райс. Такая прямая спина. Не у каждой благородной дамы такая осанка.

Он чуть тряхнул головой, словно сбрасывая наваждение, и повернулся к Седрику.

– Так значит, заговорили наши узники...

– Пока только один, – ответил Седрик, всё ещё тяжело дыша после быстрого бега. – Я поставил под дверью своего парня. Он записывает каждое слово.

Кадваллон довольно улыбнулся, разгладил пальцами усы, но коснулся подбородка и тут же отдёрнул руку.

– Что говорит?

– Я сам толком не понял… – парень озадаченно почесал затылок, – Надеялся, что вы поймёте из записей.

Кадваллон кивнул, обдумывая услышанное.

– Как закончит болтать – записи ко мне, а нашу подсадную утку – в следующую камеру.

– Понял, милорд, – Седрик поклонился.

Он вышел в коридор, а граф принялся одеваться. Наверняка королева уже была на ногах, и Кадваллон надеялся застать её в добром настроении.

Утро только начиналось, но день обещал быть долгим.

Кадваллон нашёл Гвиневру в её кабинете. Солнце только выглянуло из-за горизонта – осенью оно вставало всё позже и позже, словно само небо не хотело просыпаться. За окном царил первый заморозок: листва и трава были покрыты утренним инеем, который уже начинал таять под натиском робких солнечных лучей. Вдали, над крышами замка, тянулись косяки перелётных птиц – клин за клином, на юг, туда, где тепло и не нужно бороться за каждый день.

Кадваллон перевёл взгляд на Гвиневру. Она сидела в своём кресле, положив руку на округлившийся живот, и смотрела в окно. В её глазах была тоска – не та, что бывает от усталости или боли, а глубокая, давняя, привычная. Она провожала взглядом птиц.

«Она хотела бы улететь с ними», – понял Кадваллон. – «Покинуть Камелот, Логрию, всё это...»

Он не закончил мысль. Потому что знал: она не улетит. Она останется. Даже если бы могла выбрать – осталась бы. Это и делало её королевой.

– Милорд, вы, наверное, шутите? – Меллигенс вскинул брови. На лице его застыло негодование.

Кадваллон перевёл взгляд на герцога. Тот сидел напротив, прямой, как копьё, сложив руки на столе. Но пальцы его чуть заметно сжимались – то ли от напряжения, то ли от сдерживаемой ярости.

– Напротив – я вполне серьёзен, – возразил граф, откидываясь на спинку кресла. – Назначить временного управителя – разумное решение. Такие владения не должны пустовать.

– Я не об этом, – герцог поправил рукав – жест, который Кадваллон видел уже сотни раз. Поправил и тут же сжал руку в кулак. Костяшки побелели. – Почему вы считаете, что именно барон Кенрик подходит на эту роль?

– У него богатый опыт, хорошая армия. А главное – его верность безукоризненна. – Кадваллон чуть улыбнулся, глядя Меллигенсу прямо в глаза. – А вы хотите предложить для этого кого-то другого? Может, вашего сына?

Герцог Олдред не сдержал нервного кашля. Кадваллон заметил, как дёрнулась его челюсть – желваки заходили под кожей, и он понял: попал в точку. Меллигенс действительно хотел поставить сына. И сейчас сдерживался из последних сил.

Кадваллон усмехнулся и взглянул на Гвиневру.

Она продолжала смотреть в окно. Рука всё ещё покоилась на округлившемся животе. Вдруг королева легонько вздрогнула, опустила взгляд на живот и чуть улыбнулась.

«Наверное, толкается», – подумал граф, сдержав улыбку.

Беременность поразительно шла королеве. Чем больше становился её живот, тем мягче делались её черты. Но сейчас, в этом утреннем свете, она казалась не мягкой – уставшей. И красивой той красотой, которая не бросается в глаза, а остаётся в памяти.

– Ваше величество, что вы скажете? – задал вопрос Кадваллон, привлекая её внимание.

Она рассеянно взглянула на карту, разложенную на столе, потом подняла на него вопросительный взгляд.

«Она потеряла нить разговора».

– Герцог предлагает на место управителя своего сына. Я же – лорда Кенрика. Что вы думаете?

Гвиневра перевела взгляд на Меллигенса. Тот сидел, выпрямив спину, сложив руки на столе. Но Кадваллон видел: его левый кулак до сих пор сжат.

– Решение нужно принять сегодня, – произнёс герцог, и голос его звучал глухо, с металлическими нотками. – Отряд должен выступить до заката.

Он пытался давить. Авторитетом. Опытом. Тем, что когда-то его слово значило больше, чем слово любого другого лорда.

Кадваллон не дрогнул.

– Нужно решить, когда провести суд над Роландом, – отстранённым тоном произнесла Гвиневра.

Намеренно ли она меняла направление разговора? Граф этого не знал. Он не выразил удивления на своём лице, хоть и оказался в замешательстве. Ровно, как и герцог Олдред.

– Полагаю, он пройдёт после полного обыска его замка, – ответил Меллигенс после недолгой паузы. – Не раньше, чем через месяц.

– Зачем так тянуть? – удивился Кадваллон. – Его письма к Моргане уже у нас. Там его печать, его почерк. Чем раньше мы проведём суд, тем лучше для всех. Тем более, что благороднейшие лорды пока в столице. Если не проведём суд сейчас, то нам придётся ждать до весны.

– Вы правы, граф, – кивнула Гвиневра.

Меллигенс сжал губы. Кадваллон заметил, как напряглись его плечи – он буквально кипел внутри, но сдерживался.

– Из-за поспешных действий мы можем попасть в неловкое положение, – процедил он сквозь зубы.

– Не знай я вашей верности своей клятве, – Кадваллон чуть склонил голову, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая насмешка, – я бы решил, что вы хотите защитить предателя.

Герцог побелел. В одно мгновение. Кадваллон видел, как дёрнулась его рука, будто он хотел схватиться за оружие. Челюсть его напряглась так, что желваки заходили под кожей. Он смерил графа взглядом, от которого многим стало бы не по себе.

Кадваллон выдержал его взгляд. Спокойно. С лёгкой усмешкой, которую Меллигенс, наверное, ненавидел больше всего на свете.

– Довольно, милорды, – повысила голос Гвиневра. – Проведём суд завтра. Передайте всем благородным лордам, что все они обязаны быть на суде. Мнение большинства решит судьбу графа Роланда.

Когда она говорила так твёрдо, так уверенно, Кадваллон испытывал какую-то необъяснимую эмоцию. Не гордость – нет. Что-то другое. Что-то, что он не решался назвать даже мысленно.

– Что касается управителя – тут я тоже вынуждена согласиться с графом, – продолжила она. – Нужен человек с опытом, с армией, с авторитетом. Барон Кенрик был одним из военачальников Артура. Ваш сын, лорд Меллигенс, не участвовал ни в одной из войн. Как он сумеет расположить к себе людей, чьего лорда вот-вот казнят?

– Тем более, барон сам уроженец графства Мидлэндшир, – добавил Кадваллон, не скрывая довольной улыбки. – И чуть ли не национальный герой. Его послушают. Ему подчинятся.

Меллигенс смерил его взглядом – холодным, тяжёлым, полным сдерживаемой ярости. Он не ответил. Только кивнул – резко, как рубанул.

– Быть посему, – буркнул он и поднялся из-за стола.

Кадваллон смотрел ему вслед. Герцог вышел, не поклонившись. Дверь за ним закрылась с глухим стуком.

Гвиневра перевела взгляд на Кадваллона. В её глазах – усталость. И что-то ещё. То, что он не умел читать.

– Мне нужно абсолютное большинство на суде, – тихо сказала Гвиневра.

– Лорды побояться говорить в защиту Роланда, – кивнул Кадваллон. – Каждый из них печётся о своей шкуре. А уж после казни…

– Никто не посмеет поднять головы? – королева холодно усмехнулась.

– Им всем есть, что терять.

В кабинете повисла тишина. Гвиневра, размышляя о чём-то, уставилась на карту королевства, что лежала перед ней.

– Мидлэндшир – одно из богатейших владений Логрии. Кенрик – это временная мера. Полагаю, вы уже решили, кому отойдут эти земли?

Гвиневра только улыбнулась. Она не посмотрела в глаза графа. Боялась, что он всё прочтёт в её глазах. Но он и так знал ответ.

– Когда свадьба сэра Бедивера с леди Элейной?

Она пожала плечами.

– Может через месяц… Не хочу, чтобы такой праздник омрачила казнь предателя. Всё должно утихнуть к тому моменту.

Кадваллон кивнул. Разумное решение.

Он откланялся и оставил Гвиневру наедине со своими мыслями.

Наступил вечер.

Кадваллон сидел за своим столом, вглядываясь в кривой почерк. В камине потрескивали дрова, в воздухе пахло дымом, вином и прохладой осеннего вечера из приоткрытого окна. С улицы слышалось ржание лошадей, работа кузниц и неуёмный гул людских голосов – город жил своей жизнью, не зная и не желая знать о тех тенях, что сгущались в замке.

Граф потягивал летнее вино из тяжёлого серебряного кубка. Тёплая жидкость приятно обжигала горло, и к щекам его прилило тепло – не румянец, нет, граф не краснел даже после третьего кубка, но лёгкое, почти незаметное оживление.

Он чувствовал не усталость, но какое-то тягучее утомление, когда веки тяжелеют, а мысль о сне становится соблазнительной, почти запретной.

Он потянулся, разминая шею – и поморщился. Плечи ныли, затылок был словно каменный. Должно быть, продуло утром, когда стоял у окна. Хорошо бы попариться, прогреться, чтобы кто-нибудь размял эти узлы... Он отогнал эту мысль. Некогда.

Граф вгляделся в текст:

«Наш отец всё знает. Ему всё ведомо. И каждого из нас он приведёт на праведный путь».

«Бред», – оценил Кадваллон, но продолжил читать.

«Меня отец нашёл в подворотне. Грязного и больного. Он протянул мне руку и я прозрел. Он отвёл меня к моим братьям. Тогда я понял, что не одинок».

– Отвёл к братьям… Куда?

Надеясь найти ответ, граф продолжил читать записи, которые принёс ему Седрик.

«Отец сказал, что когда придёт время – мы вместе изменим всё. Тогда Благий исполнит своё предназначение. Тогда все мы сможем искупить свои грехи».

Кадваллон прочитал всё, что было записано. Этот сумбурный набор проповедей. Из имён – только Благий. Но этот загадочный «отец» не давал ему покоя.

– Седрик, передай всем – пусть ищут «отца».

– Что, милорд? Отца? – он, не понимая, уставился на графа.

– Есть кто-то, кого фанатики называют «отец». Вполне вероятно, что он их лидер. Рыцарь епископа упоминал некоего пророка. Возможно это один и тот же человек, – Кадваллон устало помассировал висок, – Пусть твои люди внимательно слушают разговоры на улицах. Я надеюсь, так мы найдём их гнездо.

– Слушаюсь, милорд, – Седрик склонил голову. – Это всё?

– Нет.

Граф задумчиво пробежался по нескольким строчкам.

«Вознесение их будет болезненным, но очищающим. Только через боль мы получим проход в Рай. Так говорит отец наш. Все грешники, и даже королева, должны пройти через очищающую боль».

– Найди сэра Бедивера и пригласи его ко мне.

Седрик скрылся за дверью, а Кадваллон продолжил перечитывать слова фанатика, чувствуя, как иррациональный страх захватывает его. Он вспомнил безумный взгляд Симона, его жуткий смех. Сознание нарисовало ужасающую картину: сотни таких людей на улицах Двуречья и, быть может, в стенах замка, готовые умереть за идею и за неё же убить.

«Это нужно остановить», – подумал граф, откинув пергамент с записями на стол. Снова взял кубок, отпил глоток. Вино тёплым ручьём потекло в горло, но в этот раз не согрело.

В дверь коротко постучали.

– Войдите, – пригласил Кадваллон, и в следующий миг перед ним уже стоял Бедивер.

Кадваллон окинул его быстрым взглядом. Прямая спина, сложенные на груди руки, каменное лицо. Взгляд суровый, но без вызова.

«Не кланяется, – подумал граф. – И не пытается угодить. Держится ровно. Знает своё место. И знает разницу в статусах».

– Хотели меня видеть? – спросил Бедивер.

– Присаживайтесь, – граф указал на стул напротив себя.

Рыцарь не стал мяться. В два шага преодолел расстояние и опустился на стул. Взглянул на графа прямо, без усмешки, без страха, без заискивания. Так смотрит человек, который не боится потерять то, чего у него нет.

– Вина? – предложил граф.

– Я предпочитаю эль, – отрезал Бедивер.

– Извините, эля у меня для вас не припасено, – улыбнулся Кадваллон. Рыцарь сохранил на лице холодное безразличие.

– Ну? – пробасил он, выразив недовольство. – Зачем вы хотели меня видеть?

«Не любит ждать», – отметил Кадваллон. Протянул записи.

– Прочтите, сэр.

Бедивер взял пергамент, нахмурился. Читал медленно, иногда возвращаясь к уже прочитанному – видимо, непривычный почерк и сбивчивые фразы давались ему с трудом. Кадваллон наблюдал за ним, потягивая вино. Заметил, как дёрнулась щека рыцаря на слове «королева», как сжались его пальцы.

«Он не глуп, – подумал граф. – Он просто другой. И это делает его одновременно сильным и уязвимым».

Бедивер отложил бумаги в сторону, вопросительно посмотрел на графа.

– И что это?

– Это мысли одного из одержимых, что сидят в темнице. Я надеюсь, вы поняли, чем опасны такие люди?

– И чем же? Замолят меня до смерти?

Кадваллон усмехнулся – холодно, без веселья.

– О, бросьте, сэр. Когда придёт время действовать, они не будут молиться. Точнее, будут не только молиться. То, что случилось в Двуречье пару недель назад, покажется вам детским лепетом. Они будут убивать всех, кто не с ними. Будут сжигать тех, кого посчитают грешниками. И главная их цель – королева.

Бедивер подался вперёд. Его кулаки, лежавшие на коленях, сжались.

– Они не приблизятся к ней и на сотню шагов, – голос его был глухим, но твёрдым.

– Мы об этом не можем судить, – возразил Кадваллон. – Мои люди за прошедшие две недели не нашли ни следа этих фанатиков в городе. Люди молчат.

– Может, их и нет? Может, мы их напугали тогда?

Кадваллон заметил, как Бедивер чуть расслабил плечи – будто сам хотел в это поверить.

– Полно, сэр, – граф холодно улыбнулся. – Они есть. Среди нас. И их больше, чем мы смеем надеяться. Буря может разразиться в любой момент. Потому я прошу вас – усильте охрану королевы. И ещё – перепроверьте своих гвардейцев. Самых религиозных стоит держать от Камелота подальше.

Бедивер выпрямился. На его лице не дрогнул ни один мускул, но Кадваллон заметил, как напряглась его челюсть.

– Мои рыцари – проверенные люди. Я с уверенностью могу доверить свою жизнь каждому из них.

– Свою жизнь можете доверить. Но не жизнь Гвиневры, сэр.

Кадваллон произнёс это тихо, почти ласково, но Бедивер замер. Его взгляд стал тяжелее.

«Попал в точку», – понял граф.

– Я говорю это не потому, что хочу вас обидеть, – добавил он, отводя глаза первым. – А потому, что остерегаюсь за безопасность королевы. Надеюсь, мы поняли друг друга?

Бедивер молчал. Секунду. Две. Потом кивнул – резко, как рубанул.

Кадваллон заметил, как беспокойство промелькнуло на его лице – тень, которую он тут же спрятал. Но граф успел её увидеть.

– Мои люди делают всё, чтобы найти гнездо этих безумцев и их лидера, – сказал он.

– Разве это не Благий? – спросил он после паузы.

– Нет. Это точно не он. – Кадваллон покачал головой. – Я вообще считаю, что епископ в этой игре не более, чем пешка.

Бедивер посмотрел на него долгим взглядом. В глазах его читалось что-то – то ли сомнение, то ли удивление. Он хотел спросить что-то ещё, но передумал. Кивнул: