Королева Камелота

– Понял.

Он встал, коротко кивнул и вышел из покоев Кадваллона.

Граф смотрел ему вслед, пока дверь не закрылась.

«Когда ты получишь титул графа Мидлэндшира, – подумал он, – ты станешь вести себя иначе?»

Он не знал ответа. И это его беспокоило.

Кадваллон допил вино, поставил кубок на стол. Подошёл к окну, выглянул вниз. Двор жил своей ночной жизнью: факелы, тени, голоса. Где-то внизу прошёл патруль – двое солдат, молча, держа руки на мечах.

«Пока всё тихо. Ещё есть время».

Граф закрыл окно, задёрнул шторы. Опустился в кресло и принялся в очередной раз перечитывать записи слов фанатика. Он надеялся найти ещё хоть малейшую зацепку. Но не нашёл.

Слова стали расплываться, превращаясь в одно неразличимое пятно. В конце концов, граф не заметил, как глаза его слиплись и он погрузился в тягучий, как мёд, сон.

Из дремоты его вытянул тихий стук в дверь. Кадваллон раскрыл глаза, протёр их. В камине догорали последние угли, комнату наполнял полумрак, в котором плясали причудливые тени.

– Войдите.

Дверь отворилась бесшумно. Внутрь скользнул Седрик, а следом, чуть медленнее, вошёл Давид – барон Высоких рудников, кузен графа.

В его облике чувствовалась та же порода, что и у самого Кадваллона: прямые плечи, спокойный, чуть отстранённый взгляд, твёрдая линия губ. Но было в нём и другое – то, что приходит только с годами и опытом. Серебристые нити в тёмных волосах, делающие его старше. Морщины, избороздившие лоб и уголки глаз – следствие не столько возраста, сколько привычки подолгу вглядываться в чужие записи, разбирать чужой почерк, искать истину там, где другие видели только бумагу.

Они были схожи. И Кадваллон знал это. Знал, что многим обязан этому человеку – манерам, выдержке, умению ждать и наносить удар в нужный момент. Давид не учил его намеренно. Он просто был рядом. И Кадваллон, сам того не замечая, впитывал его повадки, его спокойствие, его способность оставаться невозмутимым, когда вокруг рушился мир.

Сейчас, глядя на него, граф подумал: «Я становлюсь им. Или уже стал?»

– Добрый вечер, милорд, – произнёс Давид, чуть склонив голову. В его голосе не было подобострастия – только спокойная, почти сухая учтивость. Он не ждал приглашения. Прошёл вглубь покоев, опустился на стул напротив Кадваллона – так, словно это место всегда принадлежало ему.

Из своей дорожной сумки, потёртой, видавшей виды, барон выложил на стол книги. Три толстых тома в кожаных переплётах, с медными застёжками, и несколько свёртков пергамента, перевязанных грубой бечёвкой.

– Записи из монастырей, – пояснил он, откидываясь на спинку стула. – Те, что не удалось скопировать, – он помолчал, – пришлось позаимствовать.

Кадваллон улыбнулся – краешком губ, без обычной холодной усмешки. С Давидом он мог позволить себе эту слабость.

– Вина?

Кузен кивнул – коротко, без лишних слов.

Граф жестом подозвал Седрика. Тот быстро подошёл, безмолвно, как тень, поставил на стол ещё один серебряный кубок и налил свежего вина им обоим.

Не дожидаясь распоряжения, Седрик вышел, притворив за собой дверь.

Кадваллон взял свой кубок, отпил глоток. Давид последовал его примеру. Несколько секунд они молчали – как люди, которым не нужно заполнять паузы пустыми словами.

– Рассказывай, – сказал наконец Кадваллон.

Давид не торопился.

Он откинулся на спинку стула, взял кубок, сделал небольшой глоток. Вино оставило на его губах тёмный след, и он промокнул его тыльной стороной ладони – жест, который Кадваллон видел сотни раз за долгие годы, проведённые вместе. Барон не спешил. Он наслаждался тишиной, теплом камина, сладостью летнего вина – теми мгновениями покоя, которые выпадали так редко.

Терпение Кадваллона не было безграничным, но он знал: ожидание того стоит. Кузен никогда не тратил слов попусту. Если он медлил, значит, собирался с мыслями или готовил удар.

Наконец, барон отставил кубок в сторону. Провёл пальцем по обрезу одной из книг, лежащих на столе, будто проверяя, не забыл ли чего.

– Благий умудрился наделать десяток-другой бастардов по всей Логрии, – сказал он ровно, будто перечислял цены на рынке. – Некоторых я уже видел лично.

Он помолчал. В камине щёлкнуло, выбросив сноп искр.

– Им и их мамашам не повезло выжить.

Кадваллон замер. Внутри что-то оборвалось. Не сердце. Сердце он давно научился не слушать. Что-то другое. Какое-то глубинное, почти животное омерзение.

– Я взял их под свою опеку, – продолжал Давид, и голос его стал чуть тише, но от этого только жёстче. – И, до поры до времени, спрятал в одном из своих поместий. Когда придёт время – они заговорят. И Благию не понравится то, что они расскажут.

Кадваллон слушал. Волосы на его затылке встали дыбом.

Даже он, знавший о людях многое, не представлял себе подобного. Благий – епископ, наместник Бога на земле, хранитель душ – брюхатил молодых монашек из года в год. Не одну, не двух. Десятки.

– И он спокойно спит по ночам, – покачал головой Кадваллон.

– А чего бы ему и не спать? – Давид отпил вина, горько усмехнулся. – Не он же подыхает с голода на улице, заклеймённый, опозоренный. Пока.

Он поставил кубок на стол, и в тишине комнаты этот звук прозвучал почти как приговор.

Кадваллон молчал. Переваривал.

– Ты уверен, что они заговорят? – спросил он, наконец.

– Они уже готовы, – ответил Давид. – Им нечего терять, кроме своей жизни. А жизнь эта, милорд, – он усмехнулся, но в глазах его не было веселья, – немногого стоит.

Кадваллон кивнул.

– Сколько их?

– Бастардов пока семеро. Из них трое без матерей. Уже этого достаточно, но я не останавливал поиски.

– Продолжай, – сказал граф. – И держи их в тайне. Никто не должен знать, где они.

– Разумеется, – Давид кивнул на книги и свитки. – Записи сохраните у себя. По датам многое уже совпало. Епископ навестил монастырь, а через несколько месяцев оттуда выгоняют девушку с пузом или ребёнком на руках. Из тех детей, что я нашёл, почти все очень походят на своего папашу.

Он произнёс это с той же ледяной отстранённостью, с какой докладывал о ценах на зерно или передвижении войск. Но Кадваллон знал его достаточно хорошо, чтобы заметить: пальцы Давида, лежащие на столе, чуть заметно дрожали.

Не от страха. От ярости.

Они снова замолчали.

Кадваллон смотрел на огонь, и в его голове одна за другой складывались детали мозаики. Благий – лицемер. Благий – преступник. Благий – пешка в чьей-то игре.

– Это очень хорошие новости о плохих вещах, – подытожил граф.

Давид усмехнулся, допивая вино.

– Главное, что не наоборот.

Кадваллон глухо посмеялся – коротко, безрадостно. В камине снова щёлкнуло, и по комнате разнеслось тепло, которое не могло согреть.

– Что касается отравителя, – произнёс барон, задержав взгляд на лице Кадваллона. – В Логрии известно лишь два имени великих целителей. И один из них давно умер. Он и был наставником леди Морвенны.

Кадваллон кивнул. Он помнил эту историю.

– Второй – некий Лягушатник. – Давид поморщился, будто само имя вызывало у него отвращение. – Никто не знает, как он выглядит. Последний раз появлялся на людях лет десять назад. Сейчас неизвестно, жив ли он вообще.

– У него мог быть ученик, – заметил Кадваллон.

– Мог… – Давид пожал плечами.

– Об этом ничего не известно?

– Не известно…

– Значит, тупик.

Давид встретил его взгляд.

– Пока – да.

Слово «пока» повисло в воздухе. Не обещание, не надежда.

Кадваллон взял кубок, но пить не стал. Смотрел на тёмную поверхность вина, на отражение пламени в серебре.

– Что думаешь о Лягушатнике?

– Думаю, что его не существует, – ответил Давид без колебаний. – Или он умер. Или он – выдумка. Слишком удобно: великий целитель, которого никто не видел. Имя, похожее на насмешку.

– Или он существует, – возразил Кадваллон. – И очень хорошо прячется.

Кузен не ответил. Только чуть склонил голову – жест, который Кадваллон знал много лет: «Ты можешь быть прав. Но доказательств нет».

– Почему его зовут Лягушатником? – спросил граф.

– Версии разные. Кто-то уверял, что он добывал отраву из лягушек. Кто-то говорит, что этот целитель очень похож на лягушку. Самая правдивая версия гласит: Лягушатник родом из болотистой местности и в рацион его входили лягушки.

Барон невесело улыбнулся.

– Из болотистой местности… – задумчиво повторил Кадваллон, – Это приближает нас к одной из версий.

– Моргана, – закончил Давид.

– Какая для неё выгода в отравлении кучки детей? Хоть и возможных будущих рыцарей…

– Из нас двоих только ты хорошо знаешь её, – сказал Давид без тени усмешки, – Только тебе могут быть ясны её помыслы.

При словах Давида Кадваллон невольно напрягся. Он не любил, когда кто-то упоминал о его связи с Морганой. А то, как это делал кузен, вовсе выбивало почву из-под ног. Давид, кажется, не заметил его напряжения – или сделал вид, что не заметил.

«Ты по-прежнему любишь бить точно в цель, кузен…»

– Я, пожалуй, пойду, – невозмутимо произнёс барон. Граф коротко кивнул.

Давид поднялся, поклонился – коротко, по-военному – и направился к двери.

– Давид, – окликнул его Кадваллон.

Барон обернулся.

– Береги себя, – сказал граф. Голос его звучал ровно, но Давид, знавший его много лет, услышал то, что было скрыто за этими словами.

– Всегда, – ответил он и вышел.

Дверь закрылась. Кадваллон остался один.

Он поднялся с места, размял спину и ноги – затёкшие от долгого сидения в одном положении. Позвоночник хрустнул, мышцы заныли. Он потянулся, запрокинув голову, и замер так на несколько секунд, глядя в тёмный потолок.

Встреча с Давидом не принесла ему желанного облегчения.

Да, крах Благия стал ближе. Ещё немного – и епископ предстанет перед судом. Ещё немного – и его лицо, его имя, его «святость» будут растоптаны. Но лучше на душе от этого не становилось.

Напротив.

Мысль о тех девушках, которых вышвырнули из монастырей с пустыми руками и полными животами. О детях, которые росли без отцов, без имени, без права на нормальную жизнь. О тех, кто не выжил – потому что роды в грязном подвале или в придорожной канаве редко заканчивались хорошо.

Всё это оставляло на душе неприятный осадок. Липкий, горький, как прогорклое масло.

Кадваллон подошёл к камину, подбросил дров – угли ещё тлели, и через минуту слабое пламя лизнуло сухую кору. Он смотрел, как огонь пожирает дерево, и думал.

Думал о Моргане. Об отравленных детях. О Лягушатнике, кем бы он ни был.

«Зачем тебе это?»

Граф стал перебирать версии. Ни одна из них не вязалась с Морганой. Она не стала бы так мелко пакостить. Если Лягушатник и впрямь такой легендарный травник, целитель или отравитель, то почему не использовать его на полную?

Кадваллон помассировал виски.

«Отвлечь? От чего? Зачем?»

Граф вспоминал всё происходящее за прошедшие недели. Гвиневра покинула замок, чтобы спасти оруженосцев. Забрала с собой большинство придворных, камелиардскую армию. В её отсутствие в Двуречье произошли беспорядки. Не критично. И более того – о фанатиках стало известно.

«Предупреждён – значит вооружён».

С границ плохих вестей тоже не было.

«Так зачем же это было? Ошибка? Нет. Это точно не про неё».

Он открыл глаза, отошёл от камина. Взял со стола кубок, допил вино. Опустился в кресло, принялся перечитывать слова фанатика.

Граф не мог уловить связь между этими людьми. Но он чувствовал, что что-то здесь не так.

Почти всю ночь Кадваллон провёл в раздумьях. Стоило первым лучам выглянуть из-за горизонта, граф решил пройтись на свежем воздухе. Прохлада осени действовала на него благоприятно. Помогала собраться с мыслями и освежить взгляд на вещи.

Он прогуливался по увядающему саду, когда услышал оклик.

Алое солнце уже полностью показалось, но его лучи не грели по-летнему – только золотили пожухлую листву, делая её почти прозрачной. Редкие облака медленно плыли по бледно-голубому небу, отбрасывая на землю причудливые, быстро тающие тени. Где-то в кронах яблонь перекликались ранние птицы – тревожно, будто чуяли что-то, чего не видели люди.

– Граф Кадваллон.

Кадваллон медленно обернулся, холодно поглядев на Ваймунда. Тот приближался к нему широкими шагами. Пыльная дорожная одежда, потрёпанный вид.

«Только с дороги и сразу бросился искать меня?»

На лице Меллигенса-младшего застыла та самая елейная улыбка, которая графу была так неприятна.

– Какая неожиданная встреча, – Кадваллон вскинул брови.

Он пробежался взглядом по округе. Между стволами яблонь, у самой стены, мелькнуло что-то рыжее – знакомая шевелюра. Фальк делал вид, что собирает упавшие яблоки в подол рубахи, но Кадваллон знал: шут ничем не занимается простотак.

«Следит, – подумал граф. – Но за кем? За мной? Или за Ваймундом?»

Он не подал виду. Только отметил про себя и перевёл взгляд на сына герцога.

– Я искал с вами встречи, милорд, – почти елейным голосом произнёс Ваймунд.

– И зачем?

– Я слышал, вы ведёте допросы задержанных, – Ваймунд говорил небрежно, будто речь шла о погоде. Но Кадваллон заметил, как дёрнулось его веко – едва заметно, на секунду.

– Интересует, как продвигаются дела.

«Нервничает, – отметил граф. – Хорошо. Пусть нервничает».

– Пока ничего нового, – ответил он, пожимая плечами. – Фанатики молчат. А те, кто мог что-то видеть... вы сами знаете, как трудно найти свидетелей. Особенно живых.

Он вздохнул – естественно, без наигрыша – и посмотрел на Ваймунда в упор.

– Ваши поиски пропавших слуг, кстати, дали что-нибудь?

Ваймунд чуть заметно напрягся. Кадваллон уловил это движение – едва заметный сдвиг плеч, быстрый взгляд в сторону, пальцы, которые на секунду сжались в кулак и тут же разжались.

– Нашли тела, – ответил Ваймунд. – В небольшом лесу по пути на север. Их кто-то убил, – он, немного прищурившись, поглядел на графа.

– Я бы удивился, найди вы их живыми и невредимыми, – Кадваллон чуть улыбнулся. – Дело осталось за малым – найти убийцу. Могу пожелать вам удачи в этом нелёгком деле.

Он повернулся и пошёл дальше по аллее, усыпанной сухими листьями. Они шуршали под ногами – тихо, почти нежно. Ваймунд поравнялся с ним.

– Я хотел предложить вам... сотрудничество, – сказал он, понизив голос. – У нас могут быть общие интересы.

Кадваллон остановился. Посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Ветер донёс запах прелой листвы и чего-то ещё – кисловатого, неприятного. От Ваймунда, кажется.

– Какие именно?

– Как минимум один. Полагаю, вы тоже намереваетесь попытать счастье и предложить нашей королеве брак? – сын герцога криво улыбнулся, проведя пальцами по длинным волосам. Опять грязные, засаленные пряди, висевшие сосульками.

В груди Кадваллона в одно мгновение словно вспыхнул пожар. Необъяснимый, иррациональный. Он почувствовал, как кровь прилила к лицу, как пальцы сами собой сжались в кулаки.

– Мне кажется, что подобное обсуждать не совсем прилично, – ледяным голосом отрезал граф. Он старался говорить ровно, но голос всё равно стал тише – и от этого только опаснее.

– И всё же вы не сказали «нет», – Ваймунд продолжал улыбаться, но в его глазах уже не было прежней самоуверенности. Он чувствовал напряжение, но не понимал его природы.

– Вы говорили о сотрудничестве? Что именно вы хотите? – разговор графу не нравился, и он спешил его закончить.

– Я мог бы предоставить вам некоторую информацию, – Ваймунд самодовольно усмехнулся. – Но не слишком дёшево.

– Какое совпадение. Я как раз не плачу слишком много за информацию с сомнительной ценностью.

– Это касается фанатиков. Вы ведь ищите их лидера?

– Ищу. Назовите цену.

– Королева, – рубанул Ваймунд. – Хочу стать её супругом. Но из-за вас мне никак не подступиться к ней.

Мир сузился до одной точки.

Перед глазами графа будто возникла пелена. Только что он смотрел на Ваймунда – и вот в следующий миг он уже повалил его на землю одной ловкой подножкой. Сухие листья взметнулись в воздух, посыпались на плечи, в волосы. Кинжал был приставлен к горлу Ваймунда, и тонкая струйка крови уже потекла по металлу, смешиваясь с дорожной пылью.

Сын герцога замер, схватившись за руку Кадваллона. Глаза его расширились – в них читался неприкрытый, животный страх. Он дышал ртом, часто, как загнанный зверь. Одно неверное движение – и острое лезвие разрежет его горло.

Кадваллон наклонился к самому его лицу. Запах грязных волос ударил в ноздри, и граф поморщился.

– Я сделаю вид, что этого разговора никогда не было, – прошипел он. – И если вы хоть в половину столь умны, как хотите показаться, советую больше никогда ничего подобного не произносить.

Ваймунд смотрел на него. Страх в его глазах медленно таял, уступая место чему-то другому – холодной, злой усмешке.

– А вы не боитесь, граф? – прохрипел он, сплёвывая кровь с разбитой губы. – Если со мной что-то случится... это будет ещё одним доказательством.

– Доказательством чего? – Кадваллон не ослабил хватку.

– Того, что вы заодно с Морганой, – тихо сказал Ваймунд. – Я знаю, граф. Знаю, что вы до сих пор ей служите.

Внутри Кадваллона всё оборвалось.

Не сердце – сердце он давно научился не слушать. Что-то другое. Глубинное, почти забытое чувство, которое он считал мёртвым.

«Откуда?..»

Он не подал виду. Ни один мускул не дрогнул. Только глаза – чуть сузились, стали ещё холоднее, ещё непроницаемее. Но рука, державшая кинжал, замерла.

– Вы переоцениваете свои источники, – сказал он тихо. Спокойно. Так спокойно, что это было страшнее крика.

– Переоцениваю? – Ваймунд усмехнулся, чувствуя, что лезвие больше не давит. – У меня есть человек, которому посчастливилось выжить. Он знает маршруты, по которым вы доставляете Моргане ресурсы. Он знает, сколько денег вы ей отдали на борьбу с Артуром. Это ли не предательство? А если мы возьмём во внимание и некоторые улики, которые были обнаружены рядом с телами сбежавших слуг… – Ваймунд задумчиво вздохнул, наиграно, – Какое счастье, что вы не можете меня убить. Ведь стоит вам допустить такую оплошность, граф, и все эти сведения попадут в руки нашей королевы.

Он говорил это с такой лёгкостью, будто речь шла о погоде. Но Граф видел: он не блефует. Или блефует очень хорошо.

Но одно его смутило.

«Какие ещё улики?»

Кадваллон медленно, очень медленно убрал кинжал. Выпрямился. Ваймунд остался лежать на земле, не решаясь пошевелиться – но теперь уже не от страха.

– Чего вы хотите? – спросил граф, глядя на него сверху вниз.

– Сотрудничества. – Ваймунд поднялся, отряхнулся, провёл рукой по разбитой губе. – Вы поможете мне добиться руки королевы. А я... буду хранить вашу маленькую тайну.

Кадваллон смотрел на него. Читал. Ваймунд был уверен в своих словах. Но вот Кадваллон сомневался. Убитые слуги не входили в его список важных дел.

«В твоих словах не всё так гладко».

– Вы переоцениваете мои возможности, – сказал граф. – И свою ценность.

Ваймунд смотрел на него. Страх в его глазах медленно таял, уступая место чему-то другому – холодной, злой усмешке.

– Как это хитро с вашей стороны, граф, – после недолгой паузы сказал Ваймунд, – Переводить подозрения на других лордов. Роланд только замышлял измену. Что же будет с вами, когда королева узнает правду?

Он усмехнулся.

– Письма Роланда вам любезно предоставила сама Моргана? Так ведь?

Кадваллон молчал. Не подтверждал. Не отрицал. Про подлог никому кроме Гвиневры и самого графа известно не было. Ваймунд не знал всего. Это уже хорошо.

– Я вот только не понимаю, зачем это Моргане? – Ваймунд приблизился к Кадваллону почти вплотную и говорил почти шёпотом. – Чего она хочет добиться? Вы не примкнули к ней, но и не служите королеве всей душой и телом. Осторожнее, граф. Так ведь можно навлечь на себя гнев сразу двух женщин.

Кадваллон смотрел на него. Внутри всё кипело, но он держал лицо.

– Ваши слова – это лишь слова, – сказал он так же тихо. – И за них придётся отвечать. Рано или поздно.

Он помолчал.

– Когда лезете в клетку к медведю – не забывайте, что медведь не ведёт диалогов.

– Какое счастье, что вы не медведь, – Ваймунд усмехнулся, – и мы не в клетке.

Кадваллон остановил взгляд на свежей ране, из которой медленно сочилась кровь.

«Может всё же стоило резануть поглубже?»

– Вы так в этом уверены? – прошептал он.

На секунду – всего на секунду – в глазах сына герцога мелькнул страх. Быстро погашенный, но Кадваллон успел его заметить.

«Этого достаточно», – подумал граф.

– Подумайте над моим предложением, граф, – сказал сын герцога, разворачиваясь. – У вас есть время. Но не слишком много.

Он ушёл, не оглядываясь.

Кадваллон остался стоять на аллее, глядя ему вслед. Сухие листья шуршали под ногами, птицы кричали в кронах – мир не замечал того, что внутри графа только что рассыпалось на куски.

«Он знает слишком много, но недостаточно».

Краем глаза он заметил Фалька – шут стоял под яблоней, роняя из подола длинной рубахи яблоки, и смотрел на него во все глаза. В его взгляде не было страха. Только любопытство.

– Непростое утро? – улыбнулся Фальк.

Кадваллон ничего не сказал. Прошёл мимо.

Птицы в кронах умолкли.

«Одно радует, – подумал он. – Он сам указал на свою связь с фанатиками».