Все работы хороши
В очередной раз, когда Дима шел по парку, он почувствовал одышку, посмотрел на свои костлявые руки и понял, что что-то, наверное, не так. Перед глазами пошли пятна, вот оно, подумал он, наконец-то настало. Он всегда представлял себе этот момент каким-то величественным, необыкновенным, ведь смерть случается один раз в жизни.
Он упал, было больно, да и асфальт не такой теплый, каким мог бы быть. Еще и мокро, хоть бы это были не собаки, пусть это будет поливалка для газонов. Прохожие вызвали врачей.
Дима сидел в скорой, доктор светил ему в глаза молотком и бил фонариком по коленям.
- Жить будете. Но за собой надо последить. Нельзя так себя запускать. А то в очередной раз приезжать будет уже не к кому.
Врач что-то говорил, а Диме было не до этого, ему было не важно, что с его здоровьем, он сожалел о том, что его забрали, и ему снова придется передвигать свои конечности и перемещать кусок мяса, который называется его телом, туда, куда не хочется.
Дима, Дима! Как же с тобой такое произошло? Как такое могло случиться с тобой! О, мой Дима… жаль, очень жаль. Жаль, что такое может произойти в нашей стране, жаль, что ты, Дима, не знаешь, что делать. Ведь если бы ты знал, что хочешь быть, например, пожарным, если бы в твоей жизни была цель, то все было бы совсем по-другому. Всё изменилось. Любое направление возможно только при наличии движения. Если есть движение, значит есть и направление. И наоборот, если есть цель, то понятно, куда двигаться. Вектор, маленький вектор, цель, мечта любого масштаба действуют на жизнь человека как точка опоры, при помощи которой Пифагор хотел перевернуть мир. Наличие этой маленькой точки переворачивает жизнь человека. Если бы эта точка была, если бы она только была, то она бы могла все изменить. Но её не было.
Как такое происходит? Не знаю, нас этому не учат. Родители про это не рассказывают, никто даже не знает, как это делается. Вот и получается, что самая важная вещь в жизни – призвание, дело, то, чем человек занимается большую часть своей жизни, никто не умеет выбирать и даже не знает, как этому научиться.
Дима, неужели ты такой податливый, неужели тебя так легко сбить с толку? Любой человек поддается манипулированию. Особенно, когда в деле завязана толпа. В деле с призванием толпа находится повсюду: на работе, на улице, среди друзей, среди знакомых и даже среди родных. Никто из них не знает, как найти свое призвание и как понять, чем заниматься по жизни, многие из них делают не то, занимаются не тем, чем нравится, и так проживают всю жизнь. Каждый день, изо дня в день они приходят и ненавидят свою работу, они ненавидят большую часть своей жизни… и таких людей много, поэтому подобное кажется нормальным.
Незнание своего призвания кажется нормой, а люди, которые нашли свою мечту, кажутся либо мифом, либо чудом. Когда большинство людей вокруг не знает, что будет делать по окончании университета, когда большинство людей не знает, что делать ведь им уже 20, 30, 40, 50 и т.д. лет, то невольно начинает казаться, что это общечеловеческий вопрос, и думается, что так живут все.
Дима… тебе просто попались не те люди, ты просто смотришь не в ту сторону, если бы ты просто внимательнее смотрел, если бы не закрывал глаза, а держал их открытыми, ты бы увидел то, что люди, которые нашли свое призвание есть, они существуют, это не чудо! Как жаль, что ты с ними почти не сталкивался, как жаль, что ты их почти не видел.
Но ничего, Дима, держись, всё будет хорошо! Ведь совсем скоро ты встретишь такого человека и даже не одного, а несколько людей, которые горят, которые живут, которые любят, которые знают чем хотят заниматься по жизни, которые точно уверены в своем призвании. Но это будет чуть по позже, в следующей главе.
Глава 12.
Это был теплый солнечный день. Дима долго не хотел выходить из дома, но всё же решил прогуляться. Случайность? Или закономерность? Ведь могло случиться и так, что он бы не вышел. Или свернул на другую улицу, или вообще решил бы сесть перед домом на лавочке, но он не остался, не сел, и не свернул. Дима отправился туда, куда никогда не ходил, он решил пойти в другой район, через дворы и закоулки. Шел он медленно, неспеша, потому что торопиться не было никакого смысла.
Он вышел на площадку, которая была то ли старым парком, то ли небольшим сквером. Это место находилось рядом с рынком, поэтому мимо него туда-сюда сновали люди, именно поэтому ОНИ и решили расположиться в этом парке.
Из-за того, что Дима бродил по дворам, он вышел с дальней стороны этого места, поэтому он мог пройти его насквозь и увидеть всё, что там происходило.
Земля испещрена следами от граблей, убирались, а чуть дальше, в кустах, валялись те самые грабли, но листвы и мусора не было. Кусты были аккуратно срезаны, чтобы создать приличный вид, а на другой стороне стоял человек на лестнице и срезал ветки.
Мимо Димы прошел парень, с румянами на лице. Дима прошел дальше и мог видеть сцену, вокруг неё были натянуты веревки, по бокам стояли ширмы, за ширмами висели вешалки с костюмами. Из двери вышел человек в белой рубашке с жабо, он состряпал хмурое лицо, помотал головой, снова состряпал лицо, снова помотал головой, потом сплюнул, махнул рукой, и подошел к пульту, настраивать аппаратуру.
Кто-то нес софит, и этот кто-то был в костюме, другой кто-то в костюме, нес другие костюмы. Дима шел дальше, он ступал аккуратно, чтобы не вызвать лишнего шума, его околдовало какое-то странное чувство – ощущение волшебного муравейника, будто каждый человек знал своё место и делал своё дело.
А самое главное: Дима окунулся в то ощущение, которое давно искал. Вот они, Люди, которые занимаются любимым делом.
Он прошел дальше и понял, что все эти люди были актерами, все они были на половину облачены в костюмы. В костюмах же они делали последние приготовления, которые в театральных коллективах составляют 50% от всей работы (а может даже больше). Вот такие они, последние приготовления в день премьеры. Поэтому артисты несли, крутили, ставили, клеили, мазали и красили. Вместе с этим репетировали, распевались и разыгрывались. Тяжела и неказиста, жизнь артиста.
Дима прошел мимо сцены и увидел, как человек во фраке стоит на лестнице и вешает софит. На самой сцене несколько человек в разного цвета сюртуках и ФЛАНЕЛЕВЫХ ШТАНАХ, пытались прикрепить к кирпичной стене баннер, на котором была нарисована декорация. Вышла девушка, в пышном платье, и начала расставлять на столе яблоки и кружки. Потом она потрясла коробок, и пошла расставлять реквизит дальше.
Это была старая сцена, знаете, такие советские кирпичные коробки, которые зачем-то стоят во дворе. На самом деле сложно себе представить, чтобы в советское время люди выходили во двор и устраивали концерты.
Какая-нибудь Зинка выходила и рассказывала стихи про Ленина, а какая-нибудь Тамарка пела песню про Сталина. Но затмевал всех, конечно, какой-нибудь Петрович, который выходил и показывал Сталина, набитого на его боку. Но потом выходил Семеныч, спускал штаны и показывал всем татуировку Ленина. Вот это был настоящий гвоздь программы.
Вы видели такие сцены, разрушенные, без крыши, перед ними либо стоят лавочки, либо торчат металлические огрызки этих самых лавочек, и не понятно зачем они нужны. Ребята из коллектива «Еще раз» взяли и организовали здесь театральное выступление. «Бесплатный театр» гласила вывеска.
Дима шел мимо и видел всё это дело изнутри. Видел полураздетых артистов, видел то, что декорации прибиты к деревьям, свисающие провода, валявшиеся коробки. Ему казалось, что это жутко плохо, такой самодельщины он не видывал очень давно. Задник приклеивался, само-собой, на скотч. А когда он увидел, что это театр, стало немного смешно. Но потом, когда Дима отошел подальше и взглянул на это со стороны зрителя, он искренне удивился. Сцена казалась очень добротной и даже… красивой. Было понятно, что это не большой театр, что декорациями здесь занимается тот же, кто и играет на сцене, но на это можно было смотреть, а самое главное, на это хотелось смотреть. Череда человеческих перемещений интриговала, прохожие видели, как что-то происходит и останавливались. Другие прохожие видели этих прохожих, думали, что что-то происходит и подходили чтобы посмотреть, на что смотрят прохожие. Собиралась толпа. Правда люди быстро уходили, потому что ничего еще не началось, но на из место прибывали новые зеваки.
Дима стоял. Ему было интересно. Вдруг откуда-то из толпы выпрыгнул мужчина, высокий, с массивной челюстью, стриженый под машинку.
- Занавес! – заорал он, - занавес, суки! – этот мужчина кричал и размахивал пакетом из которого выглядывали парики.
Люди, которые крепили баннер к заднику сцены перепугались, все вместе бросились бежать и баннер отвалился. Они стали тянуть за веревки с обеих сторон сцены и занавес, который был сделан из старой школьной занавески, медленно закрыл всё происходящее от зрительских глаз. Стало не интересно не на что было смотреть, но в то же время было интересно, что же там, за занавесом и что будет дальше.
Актеры постепенно переставали ходить, слышался гул, потом он утих, лишь изредка слышались возгласы, видимо кто-то на кого-то кричал.
Потом перед занавесом встал тот самый высокий человек, с массивной челюстью и большой, короткостриженой головой, но на этот раз он был в парике. Он осмотрел зрителей и начал декламировать.
Актер:
В двух семьях, равных знатностью и славой,
В Вероне пышной разгорелся вновь
Вражды минувших дней раздор кровавый,
Заставил литься мирных граждан кровь…
Ну и так далее.
В это время из-за кулис вышли двое, в шляпах с перьями, в усах и красивый средневековых костюмах, в них уже нельзя было узнать прежних актеров-строителей, сейчас это были настоящие веронцы. Они грациозно схватились за веревочки и начали их тянуть, занавес стал разъезжаться. Сначала двигались обе половинки занавеса, потом одна из половинок застряла, актер дернул веревку, и веревка оборвалась.
Сцена была раскрыта и на ней стояли артисты. Зрители приготовились к чему-то интересному. Артисты, ни капли не растерявшись, принялись жить своей жизнью. Один разговаривал с другим, второй стоял в сторонке и о чем-то мечтал и зрительный зал, который представлял из себя толпу случайно собравшихся зевак, не понял, что что-то пошло не так. Тот, кто говорил стихи в самом начале, спокойно развернулся и пошел к остальным.
Вдруг к бедному человеку, который уже несколько минут пытался раскрыть занавес подскочил другой и спросил:
- А что это вы тут делаете?
- Я… э…
- А не показываете ли вы мне кукиш, синьор?
- Я? – подхватил второй, - я просто показываю кукиш, синьор.
- Вы нам показываете кукиш, синьор?
- Нет, синьор! Я не вам показываю кукиш, синьор, я просто показываю кукиш, синьор!
- Ах да!
Завязалась какая-то потасовка, первый побежал за вторым, второй толкнул первого прямо в нераскрывшуюся часть занавеса и занавес оборвался, накрыв собой второго. Спектакль начался.
Дима стоял с открытым ртом и не мог отвести взгляд. Где-то в глубине души он думал, что это представление рано или поздно закончится. Мимо проходили люди, и отвлекали, глупые люди, как можно идти мимо и не смотреть, как можно не смотреть на такое! А ведь кто-то действительно, стоял с хмурым лицом, сложив руки на груди. Пацаны пили пиво и громко гоготали, где-то позади. Рядом был жужжащий рынок, мимо шла тропинка. Но всё это быстро расплывалось и исчезало, Диму захватывал спектакль.
Нет, Дима бывал в театре до этого, он видел и артистов и слышал, как рассказывают стихи, видел костюмы и декорации – всё это он видел и знал. Но он никогда не видел, чтобы люди играли ТАК.
Как происходит обычное представление в театре? Человечки выходят на сцену и красуются. Да, они красивы, большинству людей они могут даже понравится, кто-то, может поддаться мнению толпы и признать в них хороших артистов, но на самом деле они пусты. Они выходят, в красивых костюмах, натягивают красивые улыбку, красиво ходят и красиво говорят, и всё. В них нет жара, в них нет жизни, может быть когда-то давно они и хотели, они мечтали, он горели, но сейчас они «признанные» они знамениты, они АРТИСТЫ и можно даже не стараться, а зрителям и такого достаточно, потому что другого они не видели.
Один великий человек говорил, что они не играют на сцене, они красуются, и главная цель их персонажа не сделать что-то для рассказываемой истории и для всего спектакля в целом, главная цель их персонажа показать на сколько красив актер, как он может и подмигнуть, и управлять голосом, и как он может красиво разводить руками. Вот и выходит, что в театрах показывают спектакли про людей, которые умеют красиво говорить и красиво размахивать руками. В театре не ставят Чехова, в театре не ставят Шекспира, в театре ставят «Посмотрите на красивых артистов».
Здесь всё было совсем не так, по-другому, абсолютно по-другому. Такого Дима не видел никогда в жизни. Актеры не играли, он жили, каждое их движение, каждый шаг был наполнен, и не просто наполнен, а наполнен внутренним пламенем, ярким огненным потоком, казалось вот-вот и на них загорится одежда, а за ней воспламенится плоть, и всё начнет гореть, сиять, сверкать!
Дима был так впечатлен, что у него в голове что-то переклинило. Он слышал название города Верона, и не мог вспомнить, где он слышал это называние раньше. Он слышал имена героев, таких как Ромео и Джульетта, и не узнавал их, он не понимал, кто это, ему казалось, что он никогда в жизни не слышал эту историю, и не знает этих персонажей. В чем-то он был прав. ТАКУЮ историю, он не видел никогда в жизни.
Диме казалось, что декорации вовсе не декорации, а реальные кварталы реального города, что одежда людей вовсе не костюмы, а настоящая одежда. Казалось, что вот-вот те люди, которые стоят на сцене выпрыгнут, и пойдут по городу как будто бы они живые. Дима замирал, у него не было никаких сомнений в том, что если он подойдет к актерам, то ему обязательно нужно будет выбрать одну из сторон иначе его поколотят и те и другие. Граница между реальностью и вымыслом стерлась, актеров не было, сцены не было, никого не было, это была жизнь, будто бы Дима подглядывал в замочную скважину за соседями. Он растворился в пьесе и перестал осознавать себя, всё, что происходило с ним до этого перестало существовать, он был увлечен только событиями, которые происходят с главными героями.
Глава 13
Эти люде не играли, никто из них на знал, что вообще такое «играть»? Нет, на сцену выходили Ромео, Джульетта, Тибальд, Меркуцио и жители городка. Кузнецы, купцы, знатные вельможи это были именно они. Это не были актеры, это были реальные люди. Пусть они говорят в стихах, ну и что, вот так вот им хочется. Что с того? Нет-нет, никакой это не текст, это живые люди, самые настоящие.
Не потрясающая актерская игра, нет, потрясающая жизнь! С каким мастерством, с каким владением словом, телом, речью… если в жизни мы часто говорим под нос, жуем слова, то здесь было выведена каждая буковка, каждый звук. Если в жизни мы горбимся, сутулимся, то здесь все выглядят органично и красиво, так, что на них хочется смотреть. Если в жизни мы делаем жесты мелкими и не задумываемся, то здесь каждый взмах рукой наполнен, увеличен и утрирован так, чтобы стать максимально выразительным. Нет-нет, это не переигрывание, это выразительность, та актерская выразительность, которая нужно для того, чтобы превратить правду жизни в красоту сцены.
Это невозможно сыграть, этому невозможно научить, это может быть только в груди. Этот огонь должен гореть, эта страсть должна пульсировать. Тебе, дорогой читатель, я открою секрет этих актеров, да это занятия, да это репетиции, но самое главное – это безумная любовь к своему делу, страсть, которая разрывает грудь, вырывается наружу и увлекает каждого зрителя за собой. У каждого в глазах были искры, актеры получали искренне, неподдельное удовольствие от того, чем занимались и отдавались процессу без остатка. Они растворялись в спектакле и больше не были собой, они действительно становились Роме, Джульеттой, Тибальдом и Меркуцио.
Спектакль пролетел в один миг, два часа растворились в воздухе, будто бы их никогда и не было. По щекам Димы бежали слезы, ведь столько людей умерло, хороших людей, которых он уже успел полюбить. Два клана, наконец поняли, что вражда – не лучший способ жить вместе, и зрители, надеюсь, поняли это тоже. Многие плакали, те, кто был более стойким, просто грустили. Но потом начался поклон, мертвые ожили, грусть сменилась на радость. Люди хлопали, сбивали ладоши, но продолжали хлопать. Вперед вышел тот самый, лысы и высокий, вытянул свою большую массивную руку и еще раз показал на артистов, артисты еще раз поклонились. Некоторые из них спрятались за кулисами и выбежали в толпу, держа шапки в руках. Бросали кто сколько может, кто рубль (вся мелочь, которая была в кармане) кто бумажную, кто несколько монет, никто не остался равнодушным. Вечерело. Дима только сейчас понял, что от неподвижного стояния на одном месте, его ноги затекли.
Но награду артистов прервали появившиеся из ниоткуда стражи порядка. Зрители увидели их и начали потихоньку расходиться, зеваки отошли в сторону, видимо начиналось еще одно представление.
За несколько мгновений большая половина трупы куда-то испарилась. Остались только самые стойкие. В тот момент, когда появилась полиция, к Диме как раз подошел один из артистов со шляпой в руках. Артист окинул взором приближающихся полицейских, глянул в шляпу, в ней было всего несколько монет (он делал уже второй заход), с улыбкой протянул её Диме и куда-то исчез.
Люди куда-то разошлись, рядом с Димой оказались полицейские.
- Попрошайничаем? – спросил полицейский.
Дима хотел было сказать, что он не попрошайничает, но потом посмотрел на шапку с деньгами, которая была в его руках и понял, что отговариваться бесполезно. Он увидел, как полицейские подошли к тому большому и лысому человеку и собираются его увезти, поэтому широко улыбнулся и со счастьем в голосе сказал:
- Да! Я попрошайничаю!
Полицейские переглянулись, пожали плечами и попросили Диму пройти.
В автозак забрали всего четыре человека, остальных отпустили, потому что с шапками ходили именно четыре человека.
- А ты кто? – спросил лысый мужчина.
- Я? Я стоял и тут один из ваших мне дал шапку и.. вот, - он пожал плечами и легонько улыбнулся.
- А. Это Митька, наверное, всегда первым исчезает как что. Ты не переживай, нас привезут, пожурят и отпустят. Тебя как звать?
- Дима.
- Владимир. – Голос Владимира прозвучал крупно, низко, а буква «р» прокатилось в воздухе немного больше, чем это бывает обычно. – Мы театралы. Спектакли играем.
- Да, я видел. Мне очень понравилось, спасибо вам большое за представление.
- Да, это не мне, это ребятам, - сказал Владимир и кивнул на артистов, которые сидели в одежде 15 века с совершенно невозмутимым видом. Они выглядели так, будто бы ехали в автобусе домой, после очередного представления.
Дима помолчал, но потом собрался с силами, и спросил:
- Скажите, вы так играете, я видел, видел, вы так играете! Так же никто не играет кроме вас! Вы прямо живете, вы прямо… у вас глаза горят. Как вы это делаете?
Владимир провел по лысине, она немного зашуршала.
- Да легко. Каждый! Я готов руку отрубить за это, каждый! жить без этого не может. Понимаешь? Каждый кто у меня играет любит театр всем телом, от головы и то кончиков пальцев, на ногах, да и на руках тоже. Вот здесь вот, вот здесь! – и он начал бить себя кулаком в грудь, — вот здесь вот г-о-о-р-и-и-т! - от ударов буквы раскатывались, - понимаешь! Вот оно брат как. По-другому никак.
Дима сделал еще одну паузу и еще более неловко замялся, но уж очень ему хотелось спросить, уж очень ему нужно было спросить. Он, собственно, поэтому и попал сюда, чтоб прикоснуться к чудесному миру и узнать ответ на свой вопрос:
- А как вы поняли, что вы хотите заниматься именно театром?
- Я? Проснулся один раз с попойки, голова раскалывается, во рту будто бы кошки насрали, ну и думаю, буду артистом. И как меня переклинило! И всё, на всю жизнь. Понимаю, что не могу без этого. Если за день ничего не сыграл – кусок в горло не лезет.
- Просто так? В один прекрасный день?
- Ну да, в один прекрасный день. А ты как хотел? Чтобы день ужасным был? Или ночь, может быть? Я сначала и грузчиком, и колбасу продавал, где только не работал, а потом, в один прекрасный день, раз, и всё как-то само-собой. Простенько.
Приехали в участок. Отпускать попрошаек просто так не захотели, потому что они устраивал беспорядки. На самом деле никто беспорядков не устраивал, но слушок прошел. Поэтому их оставили переночевать. А вместе с ними и Диму.
Во время ночевки Дима узнал, что у эти ребята уже 5 лет занимаются театром. Что дело они это очень любят и хотят во что бы то ни стало сделать свой, стационарный театр. Они выступали, где придется, где пустят, Владимир договаривался, чтобы их пускали в дома культуры. Директоры домов культуры были своенравными людьми, и бесплатно помогать развитию культуры не хотели, поэтому требовали 50% и еще требовали, чтобы в зале обязательно был зритель. С учетом всех расходов артисты почти ничего не зарабатывали.
- А представь, как было бы круто, если бы у нас свой театр был? А? Никто бы нам ничего сказать не мог, никаких правил, ничего.
Был опыт работы с местными театрами. Брать в аренду их площадку это вообще гиблое дело, никаких денег не хватит, уж больно они жадные. Эти директора привыкли, что у них выступают всякие звезды и газовые компании проводят корпоративы, у клиентов деньги есть. А помочь своим братьям театралам, что-то никто не хочет.
- Я машину тогда продал… первый раз, - говорил Владимир, - ничего, думаю, заработаем еще. Правда машину потом купить пришлось, похуже, раз в 7 дешевле, без машины никак. Костюмы возить, реквизит. Вот. Пробовали работать по концертным площадкам. С ними получилось все лучше, чем с братьями по культурному ремеслу. Им было плевать кто там, что там, им было нужно только заплатить, брали они меньше, что было удивительно. Ну, мне тогда пришлось просить ребят тоже деньгами помогать. У меня уже не было. На полном серьезе. Деньги – это дело такое, попросить попросил, но сказал, что это не принуждение. Помогли. Потому что так же, как и я, жить без этого не могли. Страшно было, ужас. Получается, что всё, последний спектакль. Надеялся, искренне надеялся, что получится, но вот это вот стыдливое чувство в кишках говорило, что ничего не получится. Люди даже пришли. Нормально так заработали. Но все равно раздать долги не хватило. Ребятам отдал, сколько было, сам остался по уши должен. Ну думаю, всё. Конец. Любовь и энтузиазм — это конечно хорошо, но без денег театр не построишь.
Владимир откинулся на стену и закрыл глаза.
- Я лежу и понимаю, что всё. Это был последний раз. Пора искать работу. Уже планы строю, ну сколько. Ну лет пять поработаю, там по детским утренникам, может по свадьбам, все отдам. На коплю и снова. А люди? Заново собирать людей, это беда. Все сначала. Ну, думаю, хрен вы меня сломаете. Хотел уже начинать искать, где нужны номера на свадьбу или еще какое подобное дерьмо. И тут мне звонят из администрации площадки, на которой мы выступали. Говорят, что люди звонят испрашивают, а будет ли второй концерт. Я в шоке. Сарафанное радио пошло. Мы так сыграл, что про нас говорить начали. После этого они там рекламу дали, за свой счет и мы пять спектаклей бахали, все хотели прийти посмотреть на нас. Вот это был кайф. Все-таки всё было не зря. И то, что мы по ДК шлялись, по одному, по два человека в зрители набивали, что по дворам попрошайничали, все на пользу пошло. Если бы мы не нашли первых людей, они бы не пришили на первый спектакль, а потом не рассказали бы никому, и никто не позвонил. Поэтому вот это вот всё копошение в говне, оно на пользу. Ну и всё. Решили снять место, сделать свой театр. Нашли помещение. Это было офисное здание и вот первый этаж его хотели оборудовать под театр.
Владимир стиснул челюсть и начал говорить сквозь зубы.
- И вот какая штука вышла, всё было готово, я уже снова кредитов набрал, много денег надо было, сейчас вот думаю, сделаем ремонт и будем играть. Люди будут ходить, всё, мечта сбылась… хер там. Нас выгоняют, потому что там что-то с бумажками сраными не то. Уроды. Нашел юриста, он мне сказал, что с бумажками всё то, просто кому-то это место надо, вот и всё. А я понимаю, что место в центре почти, что, если, где еще начнем – труба. По подвалам, нет уж, слишком долго шел к этому, если начинать, то начинать по-крупному. Начали бороться. Всё вынесли, начали делать ремонт – хер. Пришли приставы опечатали помещение. Мы не сдаемся. Вот играем спектакли, на улице, показываем, что нам насрать на всех. Что нас не сломить. Надо будет, будем играть на улице. Пусть все знают, что нам похеру! – он закричал в коридор, чтобы слышали сотрудники, - ниче. Мы без боя не сдадимся. Ой не сдадимся. Как в детстве, морда расквашена, кулаки в кровь, а ты стоишь и не сдаешься.