Точка замерзания
— Вот это я понимаю шопинг, — хмыкнул он. — Бесплатно, и продавцов нет.
Вернувшись домой, Илья первым делом выгрузил из «буханки» весь хлам, скопившийся за последние дни: пустые коробки, обрывки верёвок, грязную ветошь. Затем достал из сарая кусок брезента — тот самый, который отрезал ещё перед зачисткой магазина, — и расстелил его на полу салона. Брезент лёг плотно, закрыв собой весь металл. На него Илья начал расставлять добытую тару: две двадцатилитровые канистры — к левому борту, столитровую бочку — туда же, к ним кинул лейку и канистру с маслом, пристроив её в угол, чтобы не каталась. Затем пропустил через ручки канистр и ушки бочки моток верёвки, притянул всё это хозяйство к скобам в кузове и затянул узлы — намертво, как учили в армии. Теперь даже на самой колдобине ни одна жестянка не сорвётся с места.
Закончив с кузовом, он перешёл к кабине. На пассажирское сиденье — законное место штурмана — он принёс из дома небольшое покрывало: старое, с выцветшими васильками, ещё бабушкино. Сложил в несколько слоёв, примял кулаком, формируя подобие гнезда. Сверху бросил старую наволочку — на случай, если Туман решит, что покрывало вкусное, и начнёт его жевать. Получилось уютно и безопасно: бортики из покрывала не дадут волчонку скатиться на пол даже при резком торможении.
— Вот тебе и командирское место, — хмыкнул он. — Сиди, смотри… ну, слушай, короче. Впереди — целый мир. Правда, пока только до заправки и обратно, но лиха беда начало.
Прежде чем собирать припасы, он вспомнил про канистру с бензином — ту самую, неполную, что стояла на веранде с того дня, как он забрал «буханку». Таскать её с собой в гараж смысла не было, а теперь — самое время. Илья сходил в дом, вынес канистру и, приставив к горловине бака мятую жестяную лейку, аккуратно, не пролив ни капли, вылил всё содержимое. Бензин потёк в бак с тихим бульканьем — звук, который в нынешние времена был приятнее любой музыки. Когда канистра опустела, он стряхнул лейку, пристроил её обратно в кузов, а пустую канистру привязал к остальным — теперь она ничем не отличалась от тех, что он нашёл в гараже.
— Вот так, — сказал он, затягивая последний узел. — Теперь даже на самой колдобине ни одна жестянка не сорвётся с места. А ты, «буханка», не просто транспорт, а стратегический резерв на колёсах.
Затем он занялся припасами. Из дома вынес четыре банки тушёнки, пару пачек печенья и блок сигарет — пусть лежит в машине, в дороге оно как-то само собой тянется закурить. Добавил две полуторалитровые бутылки минералки, а из колодца набрал пустую пятилитровую бутыль — вода в дороге лишней не бывает. Всё это сложил в армейский рюкзак и закинул его за пассажирское сиденье. Отступил на шаг, окинул взглядом грузовой отсек и остался доволен.
— Ну вот, — сказал он, вытирая руки о штаны. — Теперь ты не просто «буханка», а полноценный экспедиционный транспорт. Почти как те вездеходы, на которых мы в армейке гоняли. Только там пулемёт был, а у нас — волчонок. Не знаю, что эффективнее.
Он захлопнул задние двери и пошёл в дом — кормить штурмана.
Дома его встретил возмущённый рёв. Туман проснулся и немедленно дал понять, что он голоден, несчастен и всеми брошен, и вообще — где молоко, двуногий?
— Ну ты и орёшь, — сказал Илья, снимая куртку. — Прямо как я на дембеле. Только я ещё и песни пел.
Он быстро развёл смесь, сел на табуретку и взял волчонка на руки. Тот вцепился в соску с прежней жадностью, но теперь уже не просто сосал — он урчал. Низко, утробно, почти по-взрослому.
— Слушай, — сказал Илья, разглядывая его, — а ты, походу, уже не такой и малыш. Глаза ещё не открылись, но уши у тебя работают будь здоров. Стоит мне в комнату войти — ты уже ворчишь. Молока требуешь.
Туман, не отвлекаясь, дёрнул ухом.
— Ну вот раз ты такой взрослый, — продолжил Илья, — тогда завтра поедешь со мной. За топливом. Послушаешь мир. Подышишь воздухом. Посмотришь… ну, послушаешь, короче. Что там у нас за окном творится.
Волчонок закончил есть, рыгнул и немедленно уснул. Илья переложил его на лежанку, подбросил дров в печку и сел у огня. Завтра предстоял долгий день. Заправка, бензин, дорога. А там — Киров, зима и, может быть, кто-то ещё, кто выжил.
Он посмотрел на Тумана, на ружьё у печки, на бабушкину шаль, в которой спал волчонок.
— Ничего, — сказал он вполголоса. — Прорвёмся. Мы ж с тобой беркуты.
Глава 26. Песни для слепого
День 7. 21 августа 2029 года. Деревня Масленники — заправка на дороге местного значения.
Пробуждение вышло резким — без будильника, без чужого окрика, просто тело само решило, что пора. Илья открыл глаза, полежал с минуту, глядя в потолок, где по штукатурке тянулась знакомая трещина — та самая, что он помнил с детства. Печка ещё хранила остатки вчерашнего тепла, но воздух в доме уже остыл. За окном серело — вечный августовский рассвет, неотличимый от вечерних сумерек.
Рука болела меньше. Не прошла, нет — но уже не дёргала при каждом движении. Илья сел, осторожно согнул перебинтованное предплечье — терпимо.
— Живучий ты, Березин, — сказал он сам себе. — Как таракан. Только симпатичнее.
С лежанки донёсся требовательный писк. Туман проснулся и немедленно дал понять, что ночь — это слишком долгий перерыв между ужином и завтраком.
— И тебе доброе, пушистый, — отозвался Илья. — Сейчас будет завтрак. Потерпи.
Он натянул одежду — плотные штаны, свитер, поверх него — куртку, ту самую, в которой был в магазине. За пояс, как всегда, засунул нож. Затем взял патронташ и высыпал патроны на стол. Восемь штук. Всего восемь. Он пересчитал их дважды, хотя с первого раза было ясно: после боя в магазине боезапас сократился катастрофически.
— Восемь штук, — пробормотал он, глядя на латунные цилиндрики. — Это не арсенал, это слёзы. С таким запасом только на испуг брать.
Он помнил это с армии: патроны кончаются быстро, особенно если начинаешь палить без толку. Значит — никакой пальбы без крайней необходимости. Ружьё использовать только если припрёт так, что выбора не останется. А до того — нож, лопата, приклад, да хоть бы и просто ноги.
Два патрона он вогнал в стволы, остальные шесть аккуратно уложил обратно в патронташ. Проверил предохранитель и прислонил ружьё к печке — заряжено, готово. Теперь можно было собираться дальше.
Печку он не разжигал — решил, что время не ждёт, а чай можно и без неё вскипятить на примусе. Достал коробку молочной смеси, отмерил две порции: одну — сейчас, вторую — в дорогу, когда волчонок снова проголодается. Развёл первую порцию в бутылочке, хорошенько взболтал и сел на табуретку.
— Давай, штурман, — сказал он, беря Тумана на руки. — Завтрак для растущего организма.
Волчонок вцепился в соску с такой силой, что Илья едва не выронил бутылочку. Сосал жадно, урча, перебирая передними лапами. Илья смотрел на него и качал головой: растёт как на дрожжах. Шерсть уже не просто жёсткая — она стала грубее, чем вчера, и на загривке появились едва заметные утолщения, будто кожа готовилась к чему-то. Илья потрогал их пальцем и решил пока не делать выводов.
— Ты, смотрю, скоро сам на охоту ходить будешь, — заметил он. — А пока — молочная диета. Кстати, о молочной диете…
Он уложил сытого волчонка обратно на лежанку и занялся подготовкой. Вскипятил на примусе воду, залил в чистую бутылку и плотно завинтил крышку. Бутылку завернул в старое вафельное полотенце — так, говорила бабуля, вода дольше остаётся горячей. Затем достал из шкафа ещё одну коробку молочной смеси и поставил рядом с бутылкой. В дороге, если задержатся, он сможет развести ещё порцию прямо в машине, не возвращаясь домой.
Всё это он отнёс в «буханку» и аккуратно сложил на пассажирском сиденье, рядом с оборудованным вчера гнездом из покрывала. Затем вернулся в дом за волчонком.
Туман лежал, свернувшись клубком на бабушкиной шали. Илья взял его на руки — осторожно, привычно поддерживая под грудь и под задние лапы.
— Пойдём, пацан, — сказал он. — Сегодня ты увидишь мир. Точнее, понюхаешь. Но для первого раза сойдёт.
Волчонок завозился, закрутил головой. Нос его — влажный, чёрный — заходил ходуном. Он внюхивался во всё подряд: в куртку Ильи, в холодный воздух двора, в запах бензина от машины, в сырость, поднимавшуюся от колодца. Каждый новый запах вызывал у него короткое фырканье и движение ушами — теми самыми, что пока ещё висели мягкими треугольничками, но уже начинали вставать.
— Нравится? — спросил Илья, укладывая его в гнездо на сиденье. — Это ещё что. Вот выедем за деревню — там такие ароматы пойдут, закачаешься. Крапива, пыль, дохлые мыши. Курорт, короче.
Туман чихнул и уткнулся носом в наволочку.
Илья прикрыл дверь бабушкиного дома — просто закрыл, не запирая. Постоял секунду, глядя на родные стены, на занавески, на старую яблоню во дворе.
— Ничего, — сказал он тихо. — Мы ещё вернёмся. Это не навсегда.
Ружьё он положил на армейский рюкзак, стоявший за пассажирским сиденьем, — так, чтобы правой рукой можно было легко дотянуться, не оборачиваясь. Предохранитель включён. Патроны в стволах. Нож на поясе.
Он подключил плеер к магнитоле, покрутил трек-лист и нажал на play. Из колонок ударило знакомое, ритмичное — то, что он слушал когда-то, когда они всей частью тряслись в кузовах грузовиков на учения.
«Скованные одной цепью, связанные одной целью…»
Илья хмыкнул и прибавил звук.
— Слышишь, Туман? — сказал он, выруливая со двора. — Это теперь наш гимн. Ты и я. Одна цепь. Одна цель. Выжить и не свихнуться. Поехали.
«Буханка» мягко покатила по грунтовке, прощаясь с деревней.
Масленники остались позади. Илья вёл машину не спеша — километров сорок в час, не больше. Во-первых, бензин. Каждый литр на счету, и газовать впустую — непозволительная роскошь. А во-вторых, дорога. Последний раз её чинили, кажется, ещё при прошлой власти, и с тех пор она только разрушалась. Ямы, трещины, разбитый асфальт, а местами — гравий, разъехавшийся под колёсами так, что машину вело в сторону. Но главное было не в дороге. Главное — мир вокруг.
Илья смотрел по сторонам и не узнавал знакомый с детства пейзаж. Поля, которые раньше желтели пшеницей или зеленели картошкой, теперь заросли дикой травой по пояс. Местами она уже полегла, спутавшись в жёсткие валы, и на этих валах кое-где уже поднимались кусты — молодой ивняк, дикая малина, какие-то колючки. Лес подступал к самой дороге, и ветки царапали борт машины, когда Илья объезжал особенно глубокие ямы. Природа наступала — быстро, неумолимо, как будто торопилась вернуть себе всё, что у неё отняли.
— Ты глянь, Туман, — сказал Илья, кивая на заросли. — Ещё месяц — и тут без мачете не проедешь. А через год? Через год тут, может, вообще дороги не будет. Лес сожрёт всё. И дорогу, и столбы, и нас с тобой, если зазеваемся.
Туман не ответил. Он сидел в своём гнезде, вытянув шею, и внюхивался в воздух, проникавший через щели в дверях. Запахи были ему незнакомы: пыль, сырая земля, какие-то травы, далёкий запах воды. Иногда он тихо порыкивал — не агрессивно, а скорее удивлённо.
— Что, чуешь что-то? — спрашивал Илья. — Давай, привыкай. Это теперь наш мир. Ты в нём — волк, я в нём — непонятно кто, но вместе мы банда.
Дорога шла через лес, потом выныривала к полю, потом снова ныряла в перелесок. В одном месте пришлось объезжать упавшее дерево — старая берёза рухнула прямо поперёк дороги, и объезд через кювет заставил Илью напрячься: «буханка» накренилась так, что канистры в кузове лязгнули, несмотря на верёвки.
— Жить будем, — выдохнул Илья, когда машина снова выбралась на ровное. — Но осадочек остался.
Песня в плеере сменилась, потом ещё одна. В салоне звучала песня, и Илья вторил ей — негромко, без особого таланта, но с тем удовольствием, какое бывает, когда поёшь не для кого-то, а просто чтобы разогнать тишину. Туман слушал, склонив голову набок, и иногда чихал, когда в салон залетала пыль.
Аппетит, как ни странно, отсутствовал. Обычно после такого раннего подъёма Илья уже был готов съесть всё, что не приколочено, но сегодня — нет. Нервы. Выезд в большой мир после всего случившегося держал в напряжении, хоть он и не признавался себе в этом. Каждый куст у дороги казался засадой. Каждая тень — движением.
Когда до заправки оставалось несколько километров, Туман начал ворчать. Сначала тихо, потом громче — требовательно, почти сердито.
— Проголодался, пушистый? — спросил Илья. — Я, честно говоря, тоже уже не против перекусить. Давай-ка остановимся.
Он прикинул: впереди заправка, и кто знает, сколько времени займёт добыча топлива. Лезть в люк, качать насосом, таскать канистры — это не на пять минут. На голодный желудок много не наработаешь. Да и Туман — если его не покормить сейчас, потом будет орать на всю округу, привлекая внимание всех, кто ещё остался жив. Илья остановил машину прямо посреди дороги. Слева и справа — заросли, в пояс человеку. Обзор никакой. Кто угодно мог подобраться вплотную и остаться незамеченным. Выходить наружу он не хотел — не сегодня, не в этом месте, не с таким грузом ответственности.
— Перекус в кабине, — объявил он. — Ресторан «Буханка», столик у окна.
Он решил, что сначала поест сам, а волчонок пусть нагуляет аппетит — на свежем воздухе, среди новых запахов, это дело нехитрое. Илья достал из рюкзака банку тушёнки. Повертел в руках — старая, с ещё не истёршейся этикеткой и нарисованной коровой, которая смотрела куда-то вдаль с выражением глубокого философского сожаления. Поддел крышку ножом — лезвие вошло легко, с характерным хлопком, и по салону поплыл густой мясной запах.
Туман завозился, закрутил головой. Нос его заходил ходуном так быстро, что Илья засмеялся.
— Чуешь? — спросил он, поднося открытую банку к мордочке волчонка. — Это, брат, тушёнка. Настоящая. Не то что нынешняя химия. Тут мясо, жир и соль. Больше ничего. Вот смотри: нюхай, но не кусай. Тебе пока нельзя.
Туман замер, втянул воздух — долго, с присвистом, — и вдруг заскулил. Не от голода — от восторга. Запах был ему незнаком, но что-то древнее, волчье, уже просыпалось в нём и говорило: это еда. Настоящая. Взрослая.
— Нравится? — Илья потрепал его по голове. — Вырастешь — будешь сам такие банки открывать. А пока — молоко.
Он отложил тушёнку в сторону и достал ложку — обычную, алюминиевую, из бабушкиного буфета. Ел прямо из банки, не торопясь, запивая минералкой из бутылки. Тушёнка была холодной, но вкусной — с желеобразным жирком по краям, с плотными кусками мяса, которые приходилось разжёвывать.
Когда банка опустела, Илья вытер ложку о штанину и убрал её в рюкзак. Затем закурил. Окно приоткрыл ровно настолько, чтобы дым вытягивало наружу. Туман, почуяв едкий запах, смешно сморщил нос и чихнул — раз, другой.
— Извини, штурман, — сказал Илья. — Вредная привычка. Бабуля меня ругала. Говорила: «Илюшка, брось, лёгкие сгноишь». А я не бросал. Теперь, считай, последняя радость.
Он докурил, аккуратно затушил окурок о крышку банки из-под тушёнки и уже замахнулся выбросить её в заросли, но остановился.
— Нет, — сказал он вслух. — Мы люди культурные. Не какие-нибудь неряхи. Мусор выбросим на заправке, в урну. Там их, наверное, целый ряд стоит — и все пустые, как этот мир.
Он поставил пустую банку в угол салона и потянулся за бутылочкой со смесью. Вода, завёрнутая в полотенце, ещё хранила тепло. Илья развёл вторую порцию молока, взболтал и взял Тумана на руки.
— Давай, штурман, — сказал он. — Обед. Потом — работа.
Волчонок засосал с прежней жадностью, но теперь уже не просто ел — он урчал. Низко, утробно, почти по-взрослому. Илья гладил его по жёсткой шерсти и думал о том, что ещё неделю назад у него не было никого. А теперь — вот. Маленький, слепой, но уже с характером. И он отвечает за него. По-настоящему.
Когда бутылочка опустела, Илья уложил сытого волчонка обратно в гнездо, завёл мотор и тронулся.
— Ну, поехали, — сказал он. — Там, за поворотом, наша цель.
И уже через десять минут на горизонте замаячил силуэт заправки.
Заправка стояла чуть в стороне от дороги, укрытая старыми тополями. Три колонки — две бензиновые, одна дизельная — с облупившейся краской. Окна кафе были выбиты, дверь висела на одной петле. Рядом стоял полуприцеп с открытым тентом, из которого торчали ящики, но ветер и время уже разбросали половину. Вывеска над входом в кафе гласила «Уют».
Илья заглушил мотор и осмотрелся. Тишина. Плотная, звенящая — та самая, которую он уже научился распознавать. Она означала либо полную пустоту, либо затаившуюся угрозу.
— Ну, «Уют», — пробормотал он, беря ружьё. — Не подведи.
Он открыл дверцу и спустился на землю. И в тот же миг Туман, до этого мирно дремавший в своём гнезде, встрепенулся. Шерсть на его загривке встала дыбом, и он издал звук, которого Илья от него ещё не слышал, — низкое, утробное рычание. Неумелое, по-щенячьи смешное, но совершенно серьёзное. Он ещё не мог толком стоять на лапах, но уже пытался ползти к краю гнезда, смешно загребая передними лапами и оскалив молочные зубы.
— Ты чего? — спросил Илья, оборачиваясь.
Туман не смотрел на него. Он смотрел в сторону кафе. Его ноздри ходили ходуном, а уши, ещё мягкие, но уже начинавшие вставать, были направлены вперёд. Он чуял что-то. Кого-то.
— Понял, — тихо сказал Илья. — Значит, не пусто.
Он проверил предохранитель, поправил нож на поясе и уже собирался шагнуть к колонкам, но задержался. В конце концов, скрываться смысла не было: машина на виду, мотор только что гремел на всю округу, так что если тут кто и есть — он уже в курсе. Илья вернулся к кабине, достал из угла салона пустую банку из-под тушёнки и, взвесив в руке, швырнул её в ближайшую урну.
Банка попала точно в центр и с жестяным грохотом, многократно усиленным тишиной, раскатилась по пустой заправке. Звук отразился от колонок, от стен кафе, от ржавого остова прицепа и улетел куда-то в поле. Илья замер, прислушался. Никто не выскочил. Никто не зарычал.
— Вот так, — негромко сказал он. — Мы люди культурные. Пришли, мусор выбросили, теперь можно и за бензином.
Тихий, сухой звук донёсся из темноты кафе. Похожий на щелчок расчёски, по которой провели ногтем. Илья замер. Щелчок повторился. Потом ещё раз — размеренно, ритмично, как метроном.
Из тёмного дверного проёма, покачиваясь, вышла фигура.
Мужчина. Ростом под метр восемьдесят, очень худой, одет в засаленный тулуп, подпоясанный верёвкой. Лицо бледное, землистое, заросшее щетиной. Вместо глаз — две глубокие тёмные впадины, покрытые розовой, блестящей коркой.
Слепой остановился в нескольких шагах. Голова его чуть наклонилась, будто он прислушивался к чему-то внутри самого себя. Потом он снова щёлкнул языком — коротко, резко, по-змеиному. Звук отразился от стен кафе, от капота УАЗа, от стеклянных витрин.
Лицо слепого дрогнуло. Он улыбнулся. Улыбка была недоброй — обнажила жёлтые зубы, сточенные до острых краёв.
— Ты один? — спросил слепой. Голос его был непривычно низким и резонансным, будто он говорил грудью.
— Один, — сказал Илья. — Мне нужен бензин. Я уйду.
— Бензин, — протянул слепой, словно пробуя слово на вкус. — Ты не понимаешь. Здесь всё моё. Я здесь живу. Ты пришёл на мою землю.
— Я не знал. Я ухожу.
— Поздно. Я уже слышу твой запах. И твой страх. У тебя хорошее сердце. Сильно бьётся. Бум-бум.
Он сделал шаг вперёд. Илья вскинул ствол.
— Не подходи.
— Ты не выстрелишь. Ты боишься шума. И ты боишься убивать людей. Я знаю. Твоё дыхание… оно частое, но ровное. Ты военный? Дрожит только левая рука. Не стрелял в людей никогда.
Мороз прошёл по спине Ильи. Этот слепой читал его, как открытую книгу. Не глазами — звуком, дыханием, сердцебиением.
Слепой снова щёлкнул — громче. Илья понял: это не просто звук. Это локация. Как радар.
— Что тебе нужно? — спросил он. — Я могу оставить еду.
— Мне не нужна твоя еда. Мне нужен… разговор. Ты не представляешь, как одиноко. Щёлкать в пустой комнате и слышать только стены. А тут — живой. Ты дышишь. Твои лёгкие… влажные. Слышу.
Он снова шагнул. До Ильи оставалось меньше двух метров.
— Стой. Я выстрелю.
— Выстрелишь — и останутся только стены. И тишина. — Слепой говорил почти ласково. — А я не хочу опять тишину.
В его руке появился нож — кухонный, с чёрной рифлёной рукояткой. Он держал его остриём вниз, как мясник.
Илья понял: разговора не будет. Этот человек не хотел общения. Он хотел присутствия. Любой ценой.
Слепой щёлкнул ещё раз — и бросился.
Илья шарахнулся в сторону, ударил прикладом. Приклад попал в плечо, но слепой даже не охнул. Взмах ножа — и рукав куртки распоролся в нескольких сантиметрах от запястья.
— Вот чёрт! — Илья отпрыгнул к колонке.
Слепой развернулся, щёлкнул и прыгнул снова. На этот раз ниже, целясь в корпус. Илья выставил ружьё перед собой — слепой налетел на ствол грудью. Удар о железо сбил его с ног, но он тут же вскочил. Нож всё ещё был в руке.
И снова бросок. Илья не успел уклониться полностью — лезвие полоснуло его по левому предплечью, по тому самому месту, где ещё не зажила рана от собачьего укуса. Куртка лопнула по шву, и Илья почувствовал горячую влагу, побежавшую по коже.
— Да твою ж мать! — выдохнул он, отскакивая. — Опять та же рука! Это что за невезение такое? Старые раны не залечил, а уже новую заработал!
Он выставил ружьё перед собой, переводя дыхание. Кровь текла по пальцам, капала на асфальт. Слепой остановился, принюхался — и улыбнулся.
— Кровь, — сказал он. — Тёплая. Слышу, как течёт.
Илья понял: пора заканчивать. Ещё одна такая атака — и он не увернётся. Палец лёг на спусковой крючок. Но тут в голову пришла мысль — глупая, отчаянная, но, может быть, единственная правильная.
Он запел.
Тихо, почти шёпотом — ту самую песню про туман, про мёртвый месяц, про то, что всё нипочём.
Слепой замер. Его лицо изменилось — оскал пропал, челюсть дрогнула. Он слушал, склонив голову набок, и в его пустых глазницах заблестело что-то похожее на слёзы.
— Красиво, — прошептал он. — Я запомню.
Илья допел и опустил ружьё. Слепой постоял ещё секунду, потом развернулся и медленно побрёл обратно к кафе. У порога остановился.
— Бензин забирай. Только не бери из люка. Там мыши тонули. Бери из колонки, там чище. Насос в подсобке.
Илья выдохнул. Всё. Кажется, обошлось.
Но слепой не уходил.
— Ты споёшь мне ещё? — спросил он, не оборачиваясь.
— Что?
— Спой ещё. Я так давно не слышал песен. Я щёлкаю, чтобы слышать мир, а песен нет. Уже… много дней.
Илья открыл рот, но слепой перебил его:
— Нет, — сказал слепой. — Не сейчас, потом… Но если ты уйдёшь — кто мне споёт потом?
Он повернулся. Его лицо было спокойным, но в этом спокойствии таилось что-то страшное — осознание. Он понял: стоит отпустить этого человека, и он снова останется один. Навсегда. С щелчками. Со стенами.
— Ты останешься, — сказал слепой, и это был не вопрос. — Я хочу слушать. Я люблю слушать. Мне нравятся песни.
— Я не могу остаться, — тихо сказал Илья, чувствуя, как снова сжимается всё внутри.
— Тогда я не смогу тебя отпустить.
Рука слепого снова скользнула к поясу, где был закреплён ещё один нож — этого Илья раньше не заметил. Ситуация накалилась до предела. Илья понимал: ещё секунда — и трагическая развязка неизбежна. Кто-то из них не переживёт эту встречу.
И тут его осенило.
— Подожди! — сказал он. — У меня есть кое-что. Музыка. Настоящая. Много песен. Ты сможешь слушать их когда захочешь. Без меня.
Слепой замер.
— Что ты имеешь в виду?
— Плеер, — сказал Илья. — У меня в машине плеер. Там десятки песен. И наушники. Ты сможешь слушать их столько, сколько захочешь. Батареек у тебя на заправке должно быть полно — меняй и слушай. Хоть целыми днями.
Слепой молчал. Илья медленно, не делая резких движений, подошёл к «буханке», достал плеер и, нащупав кнопку, включил его. Раздался тихий щелчок, и на корпусе загорелся зелёный индикатор — крохотная точка, почти неразличимая при дневном свете. Слепой повернул голову на звук.