Точка замерзания
Он открыл бутылку, налил в кружку и стал пить, заедая сухой лапшой быстрого приготовления. Вкуса не чувствовал, просто жевал и глотал, запивая вином. Он сидел так до темноты и допил всю бутылку, хотя уже смутно помнил конец вечера.
Именно тогда, в хмельной, отчаянной решимости, он и подумал: нужно понять, что вирус делает с телом человека. Увидеть изнутри. Не на графиках, не на экране микроскопа, а своими глазами. Эта мысль, рождённая из смеси горя, алкоголя и научной одержимости, засела в мозгу. А потом пришло долгожданное забвение.
Теперь, утром, голова была тяжёлой, но мысли — ясными. Похмелья почти не было, только сухость во рту и лёгкий туман в висках. Но решение, пугающее и неумолимое, уже оформилось и требовало действий. Он сходил в ванную, умылся остатками воды, плеснул в лицо. Посмотрел на себя в зеркало — впервые за эти дни. Оттуда глядел чужой человек: осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, с щетиной, которая уже превращалась в бороду. Он не узнавал себя. И не хотел узнавать.
Он вернулся на кухню. Мысли уже бежали дальше.
Он похоронил девочек. Он выполнил долг. Он остался один. Что дальше? Просто сидеть в квартире и ждать неизвестно чего — смерти от голода, или от вируса, или от случайной встречи с мутировавшим зверьём? Нет. Если он останется здесь, он сойдёт с ума. Ему нужна цель. Ему нужно что-то делать. Вчерашнее решение, пугающее и неумолимое, уже оформилось и требовало действий. Он учёный. Он должен понять.
Он знал, как вирус действовал на живых. Знал симптомы, стадии, финал — он видел это на Зое, на Ирине, на самом себе. Но что вирус делал с телом после смерти? Почему трупы не разлагались? Почему не было запаха гниения, вздутия, трупных пятен? Почему все тела, которые он видел, выглядели так, будто смерть наступила только вчера, хотя прошло уже много дней?
Ответ лежал где-то внутри. В тканях. В сосудах. В сердце, которое отказало у Ирины, и в мозге, где кристаллы рисовали фрактальные узоры, сводившие Зою с ума в последние часы. Алексей не был патологоанатом, но базовую анатомию знал. И он понимал: полноценного вскрытия с микроскопом, реагентами, гистологией он не проведёт. Но увидеть — просто увидеть своими глазами — он мог. Этого было достаточно для начала.
Он сам не заметил, как стал собираться. Руки действовали отдельно от сознания. Нож — тот самый, которым он резал хлеб, острый, с длинным лезвием. Перчатки — те, что лежали в рюкзаке. Фонарь. Старая простыня — чтобы не испачкать пол. Руки чуть дрожали, когда он скатывал простыню в рулон.
Он остановился в дверях и сказал в пустоту, сам себе:
— Я знаю, как это выглядит. Но я должен. Если я пойму, что вирус делает с телом после смерти, я, возможно, пойму, почему одни умирают, а другие выживают. И тогда…
Что «тогда» — он не знал. Но это было не важно. Важно было, что у него появилась цель.
Подъезд встретил его всё той же тишиной и всё тем же химическим привкусом в воздухе. Он спустился на площадку между четвёртым и третьим этажами. Дверь в тридцать вторую квартиру была всё так же приоткрыта. Он помнил её — проходил мимо вчера, почувствовал запах, но не стал заходить. Теперь зашёл.
Запах ударил в нос сразу — сладковатый, холодный, но без гнили. Без того тленного, землистого оттенка, который неизбежно появляется у мёртвого тела на второй-третий день. Его не было. Совсем.
Женщина лежала на кровати в дальней комнате. Пожилая, седая, с тонкими, почти прозрачными руками, сложенными на груди. Кожа восковая, с голубоватым отливом. Ни вздутия, ни пятен, ни следов разложения. Тело пролежало здесь, судя по всему, с самого начала эпидемии, и выглядело так, будто смерть наступила несколько часов назад.
— Простите, — тихо сказал Алексей. — Я не знаю вашего имени. Но я должен понять.
Он расстелил простыню на полу, в том месте, куда падал свет из окна, и осторожно, уважительно переложил тело с кровати — так же, как перекладывал Ирину и Зою. Зажёг фонарь и поставил его рядом, направив луч так, чтобы тот падал ровно. Света из окна и фонаря было достаточно для первичного осмотра. Достал нож.
Руки не дрожали. Удивительно. Он думал, что будет страх, отвращение, что его вывернет. Ничего. Только холодное, спокойное любопытство. Он — учёный. И это его работа.
Первый разрез — по средней линии груди. Кожа расходилась легко, как пергамент. Крови почти не было. Вместо неё — густая, зернистая масса, которая поблёскивала в свете фонаря мириадами крошечных, едва заметных глазу кристаллов. Алексей наклонился ближе. Кровь не застыла в привычном смысле — она кристаллизовалась, превратилась в ледяную кашу при температуре живого тела. И осталась такой навсегда.
Он раздвинул рёбра — они хрустнули, но не сломались. Сердце. Он взял его в руки, поднёс к свету. Поверхность была покрыта тонкой, как иней, ледяной коркой. Внутри, в предсердиях — та же кристаллическая масса. Миокард жёсткий, хрупкий. Алексей надавил пальцем, и кусочек сердечной мышцы откололся с сухим треском — как лёд, а не как плоть.
«Вот почему оно остановилось у Ирины, — подумал он. — Оно не отказало. Оно просто не могло больше сокращаться. Кристаллы разрушили мышечные волокна изнутри. Сердце в буквальном смысле замёрзло».
Лёгкие. Он перешёл к ним, и здесь картина была ещё более жуткой. Альвеолы — крошечные воздушные мешочки, в которых происходит газообмен, — были забиты не слизью, не жидкостью, а ледяной крошкой. Мельчайшей, как пыль, но достаточно плотной, чтобы воздух не проходил. Ирина задыхалась в последние часы — теперь он видел почему. Не отёк. Не пневмония. Лёд. Просто лёд, выросший внутри.
Мозг. Вскрывать череп был самым трудным — не технически, а морально. Но он должен был. Алексей работал медленно, стараясь не повредить то, что хотел увидеть. Когда он наконец добрался до коры больших полушарий, он замер. Поверхность мозга была покрыта тончайшей ледяной сеткой, похожей на морозный узор на стекле. Те самые фракталы, которые Зоя видела перед смертью. Кристаллы росли вдоль извилин, проникали в серое вещество, разрушали синаптические связи.
Он вдруг понял: Зоя не бредила, когда говорила о «снежинке внутри глаза». Она действительно видела кристаллы. Они росли в стекловидном теле её глаз, и она видела их изнутри — как тени, как узоры, как фракталы, которые заполняли всё поле зрения. Она не сходила с ума. Её мозг просто отображал то, что происходило внутри него самого.
Алексей отступил от тела. Стянул перчатки. Руки вдруг начали дрожать — не от ужаса, а от осознания.
Картина сложилась.
RCV-1 не просто убивал организм. Он консервировал его. Вирус связывал свободную воду в тканях, превращая её в устойчивую кристаллическую решётку. Разложение останавливалось, потому что бактериям гниения нужна жидкая вода, а здесь её не было. Тело не разлагалось — оно застывало навсегда в том виде, в каком его застала смерть. Жуткая, совершенная форма криоконсервации.
Алексей понимал: он не совершил открытия. Любой учёный, проведя такое же вскрытие, увидел бы то же самое и пришёл бы к тем же выводам. Для него это было первое вскрытие человека — и первый шаг к изучению вируса, который он должен был сделать как учёный.
Он вдруг вспомнил: в первые дни эпидемии, когда всё только начиналось, в новостях говорили о Кирове. Там, на базе «Нановак», был сформирован региональный центр по изучению нового вируса. Спешно, в авральном порядке, но там собрали ведущих специалистов — вирусологов, бактериологов, генетиков — со всей области. У «Нановак» было практически готовое исследовательское отделение, которое планировали к открытию через две недели. Вирус внёс свои коррективы, и открытие превратилось в экстренную мобилизацию.
Конечно, вирус не дал времени. Он не оставил шансов на полноценное изучение. Но могло ведь случиться чудо? Кто-то из специалистов мог выжить — как выжил он сам, благодаря антифризному белку матери. Даже если никто не уцелел, там осталось оборудование. Реагенты. Лаборатории. А возможно — и записи, исследования, которые успели провести до того, как всё рухнуло. Хоть что-то. Хоть какие-то данные, за которые можно зацепиться.
Он встал, потянулся и обвёл квартиру взглядом. Здесь лежала мёртвая женщина, но она больше не была просто телом — она стала источником знаний. И, возможно, не только знаний.
Алексей прошёл на кухню. Открыл холодильник — темнота, холод, запах прокисшего молока и испорченных овощей. Ничего съедобного. Он проверил шкафы: мука, сахар, соль, уксус, пара банок с соленьями. Забрал всё, что было не вскрыто. В кладовке, за дверью, нашлась ещё одна коробка — с гречкой, рисом и пакетом макарон, а рядом с ней стояла пятилитровая бутылка питьевой воды. Всё туда же.
В ванной он открыл шкафчик над раковиной: йод, бинт, пластырь, пузырёк с каплями от сердца. Ничего серьёзного. Инструментов — только молоток в прихожей, но у него имелся свой.
В зале, у стены, стояла старая советская «стенка». Алексей открыл дверцы. В одной из секций обнаружилась коробка, доверху набитая лекарствами: анальгин, цитрамон, корвалол, порошки от простуды, ампулы с глюкозой, пара упаковок амоксициллина, бинты, вата. Целая аптека. Он не стал разбирать — просто взял коробку целиком и опустил в рюкзак.
В другой секции, на полке с одеждой, он заметил плотный конверт. Достал, открыл. Деньги. Стопка купюр, аккуратно сложенных и перетянутых резинкой. На чёрный день, как говорят. Или на смерть — пожилые люди часто откладывают на похороны, чтобы не обременять родственников. Теперь это просто бумажки. Ничего не стоящие, никому не нужные. Платить некому, да и не за что. Алексей несколько секунд смотрел на купюры, потом аккуратно положил конверт обратно на полку. Пусть лежит. Это уже история. Прошлая жизнь.
Он обвёл квартиру взглядом. Всё, что могло пригодиться, лежало в рюкзаке.
Он вернулся к телу. Аккуратно завернул его в простыню, уложил обратно на кровать. Поправил одежду женщины, прикрыл лицо краем простыни.
— Спасибо, — сказал он ей. — Вы помогли мне больше, чем я мог предположить. Простите ещё раз.
Он собрал инструменты и вышел из квартиры, плотно прикрыв за собой дверь. Поднялся на седьмой этаж. Вошёл в свою квартиру, где всё ещё витал слабый запах его девочек — уже почти неразличимый, но ещё живой. Бросил рюкзак у двери и сел на табуретку в кухне. Киров. «Нановак». Лаборатория. Оборудование. Возможно, выжившие коллеги. Это был единственный ориентир в мире, который рухнул.
Но как туда добраться? Транспорта нет. Водить он не умеет — ни разу в жизни не сидел за рулём. Пешком — тысяча километров. Это не прогулка, это экспедиция, к которой нужна подготовка: еда, вода, инструменты, оружие, маршрут. Вопросов больше, чем ответов. Пока что это лишь цель — неясная, далёкая, но цель. Когда-нибудь он отправится в путь. Но не сегодня.
Он достал полевой дневник — тот самый, в который записывал хронологию болезни Зои и Ирины, — и сделал новую запись. Всего одну строчку:
*«3-й день после смерти. RCV-1 консервирует ткани, предотвращая разложение. Кристаллизация необратима. Вирус не убивает мгновенно. Он ждёт, пока тело само подойдёт к нужной температуре. 36,6 — это температура активации. Норма, ставшая приговором. Иду в Киров. Если кто-то найдёт это — знайте: вирус не убивает до конца. Он оставляет тело в вечной зиме».*
Он закрыл дневник. Положил его на стол. Затем открыл рюкзак и начал перебирать припасы. Впереди было много работы. Но теперь у него была цель.
Глава 16. Туман
Вечер 16 августа — утро 17 августа 2029 года. Деревня Масленники.
«Буханка» зарулила во двор бабушкиного дома и замерла, тихо урча мотором. Илья выключил зажигание, и наступила тишина — та самая, деревенская, глубокая, которую он теперь слышал иначе. Не как пустоту, а как пространство, где есть кто-то живой. Этот кто-то сейчас спал на пассажирском сиденье, завёрнутый в его куртку.
Волчонок посапывал во сне — крошечный серый комочек с ещё прижатыми к голове ушами. Илья сидел минуту, не двигаясь, и смотрел на него.
— Ну что, пацан, приехали, — сказал он вслух. — Добро пожаловать домой.
Волчонок дёрнул ухом, но не проснулся.
Илья осторожно, чтобы не потревожить, взял свёрток на руки и понёс в дом. Внутри было прохладно — печь не топилась больше суток. Он уложил волчонка на диван, заботливо подоткнув края куртки, и занялся делом. Примус — раз. Вода — два. Молоко из бутылки, что осталось с прошлого раза, — три. Пока грел, думал о бабуле. Она бы сейчас сказала: «Илюшка, ты хоть сам-то поел?» Нет, бабуль, не поел. Сначала пацан.
Волчонок проснулся от запаха тёплого молока и тут же заскулил — требовательно, без обиняков. Илья усмехнулся:
— А ты не промах. Чуешь, значит? Ну давай, гурман. Ужин при свечах не обещаю — свечей мало, — но перекусить дам.
Он взял волчонка на руки, поднёс бутылку с соской. Тот вцепился с прежней жадностью, и Илья машинально отметил: сосёт уже увереннее, чем в первый раз. Приноравливается. Растёт.
— Ты не торопись, а то опять икота будет, — предупредил он. — А икота у тебя — как у взрослого мужика после пива. Я как услышал, когда ты заснул. Чуть сам не заикал.
Волчонок не слушал. Он ел.
Пока тот насыщался, Илья оглядел дом. Нужно было устроить место для ночлега. Он нашёл в шкафу старую бабушкину шаль — ту самую, в которой она ходила по вечерам, когда сидела на лавочке у дома. Мягкая, тёплая, пахнущая почему-то сухой лавандой. Илья сложил её в несколько слоёв, соорудил подобие гнезда.
— Лежанка, — поправил он сам себя. — Какое гнездо, Березин? Лежанка это называется. Ты ж не птица. Хотя, если бабулю слушать, ты у нас беркут. А беркуты, между прочим, гнёзда вьют. Так что имеешь право.
Волчонок, наевшись, засыпал прямо там, где его положили, — в тепле, в безопасности.
Ночью Илья проснулся от шума.
Что-то упало во дворе. Не громко, не страшно — но достаточно, чтобы в мёртвой тишине деревни прозвучать как выстрел. Он сел на диване, прислушался. Волчонок уже не спал — приподнялся на лапах и зарычал. Тоненько, смешно, но очень серьёзно. Шерсть на загривке встала дыбом.
Илья уставился на него. Это что же получается? Волчонку от силы день-два от роду, глаза ещё закрыты, он должен только пищать и тыкаться носом в поисках тепла. А этот рычит. Либо Илья ничего не понимает в волчьем потомстве, либо этот пацан действительно особенный — вирус и его коснулся, только иначе. Не отнял, а дал что-то новое.
— Тихо, тихо, — прошептал Илья, кладя руку ему на спину. — Сейчас разберёмся.
Он взял лопату — та стояла у двери, — подошёл, прислушался. Тишина. Потом снова шум — что-то покатилось, звякнуло. Илья выждал паузу, и тут до него дошло: ветер. Обычный осенний ветер опрокинул пустое ведро у сарая, которое он сам же утром там оставил.
Он выдохнул и усмехнулся. Волчонок ещё какое-то время рычал, но, почувствовав, что человек спокоен, тоже утих.
— Сторож из тебя хороший выйдет, — сказал Илья, почёсывая его за ухом. — Маленький, а уже с характером. Весь в меня.
Он вернулся на диван. Волчонок, недолго думая, перебрался со своей лежанки и прижался к его боку — тёплый, мягкий. Илья вздохнул, но прогонять не стал. Заслужил.
Рассвет был серым, как всегда теперь. Илья проснулся первым. Волчонок спал, свернувшись клубком у него под боком, и Илья лежал неподвижно, боясь раздавить малыша.
«Вот ты и стал отцом-одиночкой, Березин. Поздравляю».
Он осторожно, медленно встал. Развёл огонь в печи, поставил греть воду. Волчонок проснулся от запаха дыма и молока, заскулил — на этот раз уже не требовательно, а приветственно.
— Доброе утро, пацан, — сказал Илья. — Завтрак сейчас будет. Потерпи.
Пока грелась вода, он взял волчонка на руки и подошёл к окну. За окном был двор, сарай, старая яблоня. А у ворот стояла «буханка».
Илья посмотрел на неё и задумался. Бензина осталось мало. Хватит ещё на пару поездок, а дальше — всё. Пешком далеко не уйдёшь, особенно с волчонком. А бросать «буханку» не хотелось — она стала почти родной, как тот самый вездеход, на котором он когда-то трясся на учениях.
Он перевёл взгляд на пацана. Тот, наевшись, снова дремал, привалившись к его животу, — тёплый, мягкий, доверчивый. Маленький. Беззащитный. Илья вдруг явственно, до мурашек, представил, что будет, если на них выйдет кто-то вроде того кота — только крупнее. Или стая мышей. Или ещё кто похуже. У него ведь ничего нет, кроме лопаты. Даже захудалого ружья. А этого мало. Слишком мало, когда отвечаешь не только за себя.
Он вспомнил кота — слепого, но смертоносного. Мышей-падальщиков, которые чуть не окружили его в магазине. Волчицу — истощённую, но всё ещё способную убить, если бы захотела. Это были не последние встречи. Те, кто пережил вирус, теперь осваивали этот новый мир наравне с людьми, и далеко не все были настроены мирно. Они не охотились на человека специально — пока. Но кто знает, что будет через месяц? Через год?
Он не знал, где проходит черта — между теми, кто выжил и остался собой, и теми, кто выжил и стал другим. Но чувствовал: он сам стоит ровно на этой черте. И Туман — тоже.
Илья подышал на запотевшее окно, протёр его ладонью. За окном по-прежнему было серо и тихо. Слишком тихо. Слишком спокойно. Как перед грозой. Он вдруг понял, что этот двор, этот дом, эта деревня — они не убежище. Они лишь временная передышка. А настоящая безопасность начинается с оружия в руках и запаса топлива в баке.
В прошлый раз он заходил в дом к соседу только за ключами и не обращал внимания на мелочи. А ведь дядя Коля был лесником, и ружьё у него точно должно было быть. Теперь безопасность — не пустой звук. В новом, неизведанном мире ему и его подопечному нужно быть настороже. Значит, надо идти и хорошенько осмотреть дом. Найти и бензин, и оружие. Сегодня же, не откладывая.
— Ты, пацан, не бойся, — сказал Илья волчонку, почёсывая его за ухом. — Пока ты спишь да ешь, дядя Березин принесёт огнестрел. В нашем мире без него теперь — никак. А может, ещё и бензина найдём.
Волчонок зевнул, показав розовый язычок, и снова уткнулся носом в его ладонь.
Илья улыбнулся. Вода на примусе уже закипала.
Он взял кружку с горячим чаем, отпил глоток и вдруг задумался. Волчонок уже привычно пристроился у него на коленях — тёплый, сонный, довольно посапывающий после завтрака.
— Слушай, пацан, — сказал Илья, глядя на него. — Я тебя всё волчонок да волчонок. Или пацан. Это ж не дело. Человек должен иметь имя. И зверь, я считаю, тоже. Особенно если он теперь со мной живёт.
— Ну давай думать. Ты у нас серый, как… как Серый. Просто и понятно. Или Серко — по-деревенски. Как тебе?
Волчонок тихонько зарычал — не сердито, а скорее утвердительно. Мол, я тут, я слушаю. Илья воспринял это как отказ.
— Ладно, не Серый. Тогда, может, Шустрый? А? Шустрый — это бабушкино слово. Означает бойкий, ловкий. Ты пока не очень шустрый, честно говоря, больше спишь да ешь, но может, вырастешь — оправдаешь.
Волчонок чихнул.
— И то верно. Рано тебе пока. Слушай, а может, Беркут? Как меня. Будет два беркута. Один большой, другой маленький. Летать вместе будем.
Волчонок никак не отреагировал. Илья вздохнул.
— Кузьмич? В честь прапорщика, который меня учил службу тащить. Он, правда, был строгий, но справедливый. Ты вроде тоже с характером.
Волчонок перевернулся на другой бок и прижался к его животу, явно не оценив армейского наследия.
— Уголёк? Дым? — продолжал перебирать Илья. — Дым — это красиво, кстати. Как из печи. Или вон как из трубы, — он кивнул на окно, за которым поднимался редкий утренний туман.
И тут в голове что-то щёлкнуло. Может быть, это была песня — та самая, из старого плеера, которая всё ещё играла где-то на краю сознания: «Солнечный огонь, атмосферы бронь / Пробивал, но не пробил туман». А может, просто вид за окном — серый, зыбкий, неясный, как всё в этом новом мире.
— Туман, — сказал Илья и замолчал, пробуя слово на вкус. — А что? Хорошо звучит. И погода у нас теперь туманная. И жизнь туманная — не поймёшь, что ждать. И ты сам тоже туманный. Вроде обычный волчонок, а вон как рычал ночью, аж я удивился. Непонятный ты, пацан. Загадочный. Как туман.
Волчонок дёрнул ухом.
— Ну что, Туман? — спросил Илья и сам не заметил, как улыбнулся. — Будем жить в тумане, но как-нибудь проберёмся. Я дорогу вижу, ты опасность чуешь. Нормальная команда.
Волчонок ткнулся носом в его ладонь — то ли в знак согласия, то ли просто искал тепло. Илья погладил его по голове.
— Вот и договорились. Туман так Туман.
Впереди был новый день. Илья допил чай и посмотрел на Тумана, который снова уснул у него на коленях. «Вот так и живём, пацан. Ты спишь, я работаю. Нормальная команда».
Глава 17. Своя стая
17 августа 2029 года. Деревня Масленники.
Илья допил чай и осторожно переложил Тумана с колен на лежанку. Волчонок даже не проснулся — только свернулся клубком и засопел громче прежнего. Илья постоял над ним, поправил край бабушкиной шали, чтобы не дуло, и тихо сказал:
— Я скоро. Ты тут без меня не шали. Хотя что ты можешь — ты ж ещё ходить не умеешь.
Усмехнулся, накинул куртку и вдруг поймал себя на мысли, что хочется закурить. Он похлопал по карманам — пусто. Последняя сигарета ушла ещё на кладбище, когда он сидел у бабулиной могилы. Дым тогда смешивался с запахом земли и водки, и это было правильно. А теперь хотелось просто затянуться перед дорогой.
Он заглянул на веранду, где бабуля хранила всякую всячину. В старой коробке из-под обуви, среди свечей, спичек и мотка бечёвки, лежала смятая пачка. Илья вытряхнул её — две сигареты. Почти богатство. Он вышел на крыльцо, закурил, затянулся с удовольствием и только потом прочитал на пачке предупреждение, которое печатают для тех, кто ещё верит в завтрашний день.
— Минздрав предупреждает, — пробормотал он, выпуская дым в серое небо. — Минздрав сейчас сам в земле лежит. Так что без претензий.
Он затушил окурок о подошву, взял лопату — уже привычно, как оружие — и вышел со двора.
Деревня встретила его всё той же тишиной. Илья шагал по пустой улице мимо покосившегося дома Кузнецовых, мимо двора Фоминых, где на верёвке всё ещё висело забытое полотенце. Мысли текли сами. Ещё вчера он шёл этой же дорогой, но тогда с ним не было никого. Теперь в доме спал Туман. Маленький, слепой, но уже его. Его ответственность. Его стая.
Он вспомнил кота — слепого, но смертоносного. Мышей-падальщиков, которые чуть не окружили его в магазине. Волчицу, которая из последних сил привела его к норе. Это были не последние встречи. И ружьё в руках — это не просто оружие. Это пропуск в новую жизнь, где каждый сам за себя.
Дом дяди Коли стоял через два дома от бабушкиного. Дверь всё так же была подпёрта доской, которую Илья сам поставил два дня назад. Никто не заходил. Никто не трогал. Он сдвинул доску, толкнул дверь и вошёл.
Внутри было тихо и холодно. Тот самый запах — сладковатый, химический — уже почти не резал нос. Привык.
Тело дяди Коли лежало на кровати в спальне, в той же позе, что и прежде. Илья остановился в дверях, снял шапку, перекрестился.
— Прости ещё раз, дядь Коль. Я опять к тебе. Теперь по-хозяйски.
Он начал методично, без суеты обыскивать дом. Кухня: посуда, кастрюли, банки с соленьями — не то. Кладовка: мешок сахара, мука, бутыль подсолнечного масла — пригодится потом, но не сейчас. Прихожая: в шкафу старые куртки, коробки с инструментами, моток верёвки. Он уже собирался идти дальше, когда заметил в спальне, в углу, за приоткрытой дверью, невысокий металлический шкаф. Оружейный.
Не заперт. Илья потянул дверцу и замер. Внутри стояло ружьё. Старое, но ухоженное — ИЖ-12, двенадцатый калибр, вертикалка. Рядом на крючке висел патронташ с патронами, заряженными картечью. Илья выдохнул — длинно, с облегчением, — и осторожно, как младенца, взял ружьё в руки.
Мир вокруг на секунду замер. Вес — знакомый, правильный, как рукопожатие старого друга. Он провёл ладонью по цевью, ощутил мелкие царапины на дереве, вскинул ружьё к плечу. Мушка легла ровно, будто он расстался с оружием вчера, а не полтора месяца назад. Где-то в глубине памяти всплыл голос сержанта: «Оружие, Березин, — это не игрушка. Это продолжение твоей руки. Относись к нему как к живому».