Точка замерзания

Глава 18. Зачистка

День 3. 17 августа 2029 года. Деревня Масленники.

Илья выезжал со двора, когда поймал своё отражение в лобовом стекле. Взъерошенный, небритый, с кругами под глазами — красавец. Он хмыкнул и сказал вслух:

— Ну вылитый Рембо. Только главное — домой с сухими портками вернуться. А ещё главнее — с целыми. А самое главное — вообще вернуться.

Перед выездом он загрузил в «буханку» армейский рюкзак и кусок брезента — того самого, которым сосед накрывал машину. Брезент лежал в сарае, и Илья отрезал от него широкую полосу ещё до того, как завтракать. Знал, что пригодится. В рюкзаке пока было пусто — он ждал своего часа.

«Буханка» заурчала мотором и покатила по грунтовке. На соседнем сиденье лежало ружьё — ИЖ-12, вертикалка, два ствола. В патронташе двенадцать патронов. За поясом нож. В салоне лопата. Сегодня он ехал не за молоком. Сегодня он ехал зачищать.

Илья щёлкнул тумблером магнитолы, и старый плеер, подсоединённый через USB-вход, ожил. Из колонок грянула песня — та самая, под которую они когда-то, ещё пацанами, гоняли на драки против парней с других деревень. Сводили счёты после дискотек, махались до первой крови, а потом, избитые и счастливые, хором орали: «Никого не жалко, никого — ни тебя, ни меня, ни его…» Он прибавил звук и усмехнулся. Подходящий саундтрек.

Мысль оформилась ещё вчера, когда он пересчитывал коробки со смесью: на неделю, может, чуть больше. А потом — хоть волком вой. Возвращаться в магазин каждый раз, рискуя нарваться на мышей или кота, — это не жизнь. Значит, нужно взять всё сразу. Всё, что может пригодиться на месяцы вперёд. И больше туда не возвращаться.

Магазин показался из-за поворота. Но ещё до того, как Илья подъехал к самому зданию, в ноздри ударил запах. Тяжёлый, приторный, с кислинкой — запах тухлятины. Холодильники без света не работали уже много дней, и всё, что лежало внутри, давно испортилось. Мясо, молочка, заморозка — всё это теперь текло по полу и воняло так, что у Ильи запершило в горле.

Он поморщился и приоткрыл окно — стало только хуже. Запах пополз в кабину, густой и липкий, как кисель.

— Ну и дух, — пробормотал он. — Как в окопе после недели без вывоза.

Он притормозил, чтобы осмотреться, и заметил кое-что ещё. Труп рыжего пса, который ещё вчера лежал у обочины, больше не лежал на месте. Вернее, он всё ещё был там — но теперь его останки оказались растянуты по дороге на несколько метров. Рёбра, клочья шерсти, обрывки шкуры — всё это валялось разбросанным веером, словно кто-то крупный таскал тушу туда-сюда, а потом бросил.

Илья высунулся из окна, присмотрелся. Мыши? Нет. Мыши так не могли — они обгладывали плоть на месте, аккуратно, по кусочку. А тут будто кто-то рвал тушу на части. Кот? Слепой кот, которого он видел вчера, был силён, но чтобы растянуть взрослого пса по земле на несколько метров? Вряд ли. Значит, кто-то ещё. Кто-то крупнее.

Илья посмотрел на магазин и нахмурился, потому что дверь была приоткрыта. Он попытался восстановить в памяти события предыдущего дня, но картинка рассыпалась на отдельные, смазанные фрагменты. Тогда, после столкновения с мышами, он выскочил наружу и, кажется, захлопнул дверь за собой — по крайней мере, ему помнилось, что захлопнул. Но уверенности не было. Адреналин зашкаливал, в голове мутилось от пережитого, и теперь он уже не мог сказать точно, была дверь закрыта или осталась приоткрытой. Может быть, её распахнул ветер, гулявший по деревне последние дни. А может быть, кто-то заходил внутрь, пока его здесь не было.

Он вылез из машины, взял ружьё, переломил. Оба ствола заряжены. Захлопнул. Подошёл к двери, прислушался. Тишина. Но он уже знал: тишина в новом мире ничего не значит.

— Ну, с богом, — пробормотал он и толкнул дверь.

Внутри было темно и сыро. Пахло по-другому — не только пылью и химией, но и зверьём. Мокрой шерстью. Мускусом. И поверх всего — та самая тухлятина, от которой сворачивало нос.

Илья сделал три шага вдоль стеллажа и замер. Из темноты подсобки, одна за другой, вышли они.

Собаки. Или волки. Или то, во что вирус превратил тех и других. Четверо. Крупные, поджарые, с серой, местами вылезшей шерстью. Глаза — мутные, белёсые, затянутые той самой плёнкой. Слепые. Но ноздри ходили ходуном, а уши стояли торчком, поворачиваясь, как антенны. Они знали, что он здесь, с того самого момента, как его «буханка» заурчала на подъезде, — а может, и раньше. А привлёк их сюда, в этот магазин, скорее всего, запах тухлятины, тянувшийся от испорченных холодильников на всю округу. Для мутировавших псов это был пир, зов природы, обещание лёгкой добычи. И теперь, когда в проходе стоял человек, они оценивали его точно так же, как оценивали бы любую другую потенциальную еду.

Вожак — самый крупный, с рваным ухом и старым шрамом через морду — сделал шаг вперёд и зарычал. Низко, утробно. Остальные рассредоточились в полукольцо.

Илья не ждал. Он вскинул ИЖ-12 и нажал на спуск. Первый ствол — грохот, пламя, картечь рванула вожака в грудь. Зверь отлетел к стеллажу, сбивая коробки. Второй спуск — почти без паузы, в ближайшего пса слева. Картечь ударила в бок, пёс взвизгнул и завалился.

Два выстрела за секунду. Два тела на полу.

В магазине повис звон. Оставшиеся двое замерли, оглушённые грохотом — слепые, они ориентировались на звук, и выстрел в замкнутом пространстве был для них как удар по голове. Илья переломил ружьё, выбил гильзы, сунул руку в патронташ.

Он успел вогнать только один патрон. Псы пришли в себя.

Третий бросился молча, без рыка — просто прыгнул через проход. Илья не успел закрыть ружьё. Он выставил его перед собой как щит, и челюсти сомкнулись на дереве цевья — зубы заскрежетали по лакированной поверхности. Пёс рванул головой, пытаясь выдрать ружьё из рук. Илья удержал, отпихнул зверя прикладом — тот отлетел к стеллажу, ударился спиной о железную стойку и рухнул на пол, загребая лапами по бетону. Пока пёс, хрипя и шатаясь, пытался подняться, Илья захлопнул ствол, вскинул ружьё к плечу и выстрелил — тот самый патрон, что успел загнать до того, как пёс бросился. На этот раз зверь не встал.

Четвёртый напал сбоку. Илья не видел его — услышал: шорох когтей по бетону. Он развернулся, вскидывая ружьё, и в тот же миг память услужливо напомнила: пусто. Ни одного патрона. Он попытался подставить ружьё между собой и зверем, как делал это минуту назад, — но не успел. Пёс уже прыгнул, сбив его с ног, и ружьё отлетело в сторону.

Илья рухнул на спину, и в ту же секунду над ним нависла оскаленная пасть. Он выбросил левую руку вперёд, инстинктивно, — зубы сомкнулись на предплечье. Боль, острая, рвущая, — но этого мгновения хватило. Правая рука уже выдёргивала нож из-за пояса. Один удар снизу вверх, в горло. Лезвие вошло легко, как в масло, и тут же из раны ударила горячая струя — кровь брызнула ему на лицо, на грудь, залила глаза, заставив на секунду зажмуриться. Пёс захрипел, зубы разжались. Илья, почти ничего не видя, ударил ещё раз и ещё, пока зверь не затих.

Он скинул с себя тяжёлое тело и сел, привалившись спиной к стеллажу. Грудь ходила ходуном. Рука горела. Он глянул — куртка порвана, на рукаве кровь. Но пальцы шевелились. Значит, жить будет.

А потом из темноты, из-за опрокинутого стеллажа, поднялся вожак.

Картечь попала в плечо, разворотила мышцы, но не задела сердца. Пёс шатался. Дышал с хрипом. Из пасти капала кровавая пена. Но он сделал шаг. Ещё один. Его белёсые глаза смотрели в никуда, а нос втягивал запах человека — раненого, сидящего на полу.

Илья перекатился на бок, схватил ружьё. Переломил — оба ствола пусты. Руки дрожали. Он сунул руку в патронташ, выудил два патрона — пальцы скользили по латуни, один едва не выронил, — загнал оба в стволы. Захлопнул. Вскинул ружьё, уперев приклад в плечо, и прицелился.

— Ты уже покойник, — сказал он. — Просто ещё не понял.

Выстрел. Вожака отбросило к стене. Он сполз на пол и больше не двигался.

Тишина. Звон в ушах. Запах пороха, крови и страха. Илья сидел на полу, сжимая ружьё, и считал тела. Четверо. Все. Больше никто не двигался. Даже мыши, если они ещё оставались в подсобке, притихли после такой пальбы.

Он поднялся. Ноги держали. Рука болела, но терпимо. Он дозарядил ружьё — в стволах теперь снова было по патрону — и методично, быстро обошёл магазин. Заглянул в подсобку, выставив ствол — пусто. Только мышиный помёт и старые коробки.

Теперь — сбор. Он будет долгим.

Илья подкатил «буханку» задом к дверям магазина, распахнул задние створки и достал брезент. Расстелил его прямо на полу, у входа. Теперь — трофеи.

Он хватал всё, что попадалось под руку. Все коробки детской смеси, что были на полке, — не меньше десяти-двенадцати штук, он не считал, просто сгребал обеими руками. Блок консервов. Пакет сахара. Соль. Спички — несколько упаковок. Мука. Гречка. Рис. Макароны. Рулоны скотча. Упаковка батареек. Всё это он сгружал на брезент с размаху, не считая. Адреналин ещё гулял в крови, и каждая брошенная на брезент банка вызывала почти детское удовлетворение.

— Попробуйте теперь отнять, — бормотал он, оглядываясь на дверь. — Я вас всех положу. И псов, и котов, и мышей. Моё. Всё моё.

Он усмехнулся, представив, как со стороны выглядит эта картина: мужик с окровавленной рукой, с ружьём за спиной, бросает гречку на брезент и разговаривает с воображаемыми врагами. Бабуля бы покрутила пальцем у виска. Но бабули больше нет, а враги — вполне реальны.

Когда брезент наполнился, он ухватил его за край и поволок к машине. Брезент скользил по бетону, и это было легче и намного быстрее, чем всё носить в руках. У «буханки» он перегрузил всё в салон — быстро, не сортируя.

Потом взял армейский рюкзак и вернулся.

Второй заход — сигареты. Он выгреб всё, что было на полке: дешёвые, дорогие, с фильтром и без. Напихал рюкзак до отказа, высыпал в машину и пошёл снова. Третий заход — алкоголь. Водка, в первую очередь — для дезинфекции и для души. Но когда он увидел на верхней полке несколько бутылок виски и коньяка, рука сама потянулась.

— Самое дорогое, значит? — пробормотал он. — Ну, для особых случаев. Когда Туман вырастет, выпьем за его здоровье.

Он уложил бутылки в рюкзак осторожно, одну к одной, чтобы не разбить, и отнёс в машину.

На выходе остановился над телом вожака. Рваное ухо. Шрам через морду. Илья смотрел на него и вдруг понял: этот пёс когда-то был чьим-то. Может, сторожевым. Может, просто дворнягой, которую подкармливали у магазина. А теперь он лежит здесь, и никто о нём не вспомнит.

— Прости, псина, — сказал Илья. — Ты не виноват. Вирус всех перекроил.

Он вышел на крыльцо и захлопнул задние створки «буханки». Полный салон. Полный рюкзак. Раненая рука. И ни одного патрона, потраченного зря.

Домой он поехал не сразу. Уже выруливая с грунтовки, Илья поймал себя на мысли, что рана на руке — это не царапина. Зубы пса прошли глубоко, и хотя кровило уже меньше, рукав набух от крови. Нужна была хотя бы элементарная обработка. Йод. Бинты. Спирт. В бабушкином доме ничего этого не было, а вот в деревенском медпункте — должно было остаться. Там лежал мёртвый фельдшер, но лекарствам и инструментам смерть не страшна.

Он притормозил на перекрёстке у покосившегося столба, заглушил мотор и вышел. По привычке проверил ружьё — оба ствола заряжены, предохранитель на месте. Затем открыл заднюю дверь, вытащил рюкзак и аккуратно, одну за другой, переложил бутылки из рюкзака в салон, рассовав их между коробками и мешками так, чтобы не разбились по дороге. Рюкзак опустел и теперь ждал новой добычи.

Медпункт стоял на окраине деревни — маленькое одноэтажное здание с выцветшей табличкой. Дверь была открыта, как и в прошлый раз. Илья заглушил мотор, взял ружьё и медленно, оглядываясь, подошёл ко входу. На секунду замер, прислушался. Тишина. Тогда он толкнул дверь, перешагнул порог — и остолбенел.

Тело фельдшера, лежавшее на кушетке, было покрыто насекомыми. Они копошились повсюду: на лице, на руках, на груди, под одеждой. Казалось, само тело дышало — так густо шевелилась эта живая масса. От звука шагов и скрипа двери насекомые взорвались роем. Туча тёмных, жужжащих точек рванулась прямо в лицо Илье, и он отшатнулся, замахав рукой, едва не выронив ружьё. Крылья били по щекам, лезли в нос, в уши, в рот. Он выругался, закрыл лицо локтем и отступил на шаг. Рой, покружив, рассыпался — часть унеслась в окно, часть снова осела на труп.

— Твою ж мать, — выдохнул Илья, переводя дыхание. — Вот это охрана.

Он отступил ещё на шаг, отряхивая с куртки какое-то ползучее жучьё, и вдруг подумал: раньше такого не было. За последние дни насекомых стало заметно больше. Мухи, жуки, пауки — все вдруг попёрли, как будто кто-то открыл невидимый шлюз. И понятно, почему. Птицы. Значительная часть птиц погибла от вируса — тех же ворон облысевших он видел, но их явно стало меньше. А раз птиц нет, то и охотиться на насекомых некому. Вот они и плодились, заполняя пустоту, которую оставили после себя мёртвые пернатые.

— Природа, мать её, — пробормотал Илья. — Не терпит пустоты.

Он постоял, дождался, пока сердце перестанет колотиться, и, уже осторожнее, вошёл внутрь. Действовал быстро. Открыл шкафчик над раковиной, выгреб всё, что попалось: йод, бутылку медицинского спирта, несколько упаковок бинтов, пластырь, жгут, упаковку анальгина. На нижней полке обнаружился хирургический набор в металлическом контейнере — скальпель, иглы, зажимы, шовный материал. Всё это он сгребал в рюкзак, не рассматривая, не сортируя. Потом захлопнул шкафчик, бросил взгляд на фельдшера и тихо сказал:

— Спасибо тебе. Твоё добро ещё послужит.

Он вышел, отнёс рюкзак к машине и бросил на пассажирское сиденье, но, уже взявшись за ручку дверцы, остановился. Что-то не давало ему просто так уехать. Он обернулся на медпункт — дверь нараспашку, окно открыто, внутри мёртвый фельдшер, облепленный насекомыми. Не по-человечески это. Фельдшер был мужик хороший — Илья помнил его ещё с прошлой жизни, когда тот мерил бабушке давление и спрашивал про армию. Такой участи он не заслуживал, чтобы его тело стало угощением для любого зверья, которое пожалует в поисках еды.

— Не по-людски, — пробормотал Илья и, вернувшись, плотно прикрыл окно, затем вышел и закрыл дверь. Огляделся — запереть нечем. Тогда он подошёл к покосившемуся забору, выломал одну штакетину и подпёр ею входную дверь, уперев в землю. Теперь зверьё не войдёт. Теперь — домой.

Дома он первым делом подошёл к колодцу. Не заходя в дом, даже не заглушив мотор, он взялся здоровой рукой за ворот и принялся крутить — ведро за ведром, наполняя большой жестяной таз, стоявший тут же, у сруба. Вода шла ледяная, пахнущая глубиной и металлом, и он мыл лицо и руки долго, с ожесточением, смывая засохшую кровь — свою и собачью, — которая уже стянула кожу коркой. Вода в тазу темнела, становясь розовой, а потом всё светлее, и он всё плёскал и плёскал, пока не почувствовал, что лицо снова чистое, а руки, хоть и дрожат, пахнут только холодом и железом.

Потом он осмотрел рану на руке. Кровь уже запеклась. Зубы прошли по касательной — глубоко, но не до кости. Он промыл рану медицинским спиртом, зашипел сквозь зубы, затем щедро залил йодом и замотал бинтом из тех, что привёз из медпункта. Сойдёт.

Сил таскать трофеи в дом не было. Рука болела, и каждое движение отдавало в плечо. Илья просто взял из машины блок сигарет, пачку сухарей и банку тушёнки — остальное подождёт до утра. Никто не украдёт. Некому.

В доме было холодно. За последние дни, пока он мотался по деревне, дом совсем остыл, и теперь из углов тянуло сыростью. Илья наломал щепы, уложил дрова, чиркнул спичкой. Огонь занялся не сразу, но когда занялся — весело, с треском, — он сел на табуретку у печи и просто смотрел, как пляшет пламя. Тепло медленно поползло по комнате, и он впервые за день позволил себе расслабиться.

Туман скулил на лежанке — голодный. Илья снял с плиты уже успевшую закипеть кастрюлю, остудил воду и развёл смесь. Пока кормил волчонка, сидел на табуретке и смотрел на ружьё, прислонённое к печке. На цевье — глубокие следы зубов. Приклад в крови. Он вытер его тряпкой и сказал вслух:

— Четыре патрона, четыре пса. Считай, норма. Березин, ты опять молодец.

Туман, наевшись, пристроился у него на коленях и затих. Илья погладил его по спине.

— А знаешь, пацан, — сказал он, — походу, мы с тобой теперь настоящая стая. Я сегодня четырёх псов уложил. Четырёх! Если б бабуля видела — она бы сказала: «Илюшка, ты с ума сошёл». А я бы ей: «Так я ж беркут, бабуль. Мне положено».

Волчонок зевнул и ткнулся носом в ладонь.

За окном темнело. Впереди была ночь, а за ней — новый день. Но сегодня он победил.

Глава 19. Эхолот

До

Он был человеком, который любил тишину.

В прошлой жизни, когда ещё существовали такие вещи, как «прошлая жизнь», он работал на этой заправке. Сидел в будке, отпускал бензин, протирал стекло кассы и слушал, как ветер гуляет по пустому шоссе. Людей было мало — трасса не самая оживлённая, — и это его устраивало. Одиночество было привычным, как старый тулуп, подпоясанный верёвкой. Семьи у него не было, а те, с кем он когда-то общался, давно разъехались кто куда.

Когда по радио начали передавать первые новости о вирусе, он не придал им значения. Очередная паника, подумал он. Когда в соседнем городе умерли первые люди, он всё ещё думал, что это где-то далеко и его не коснётся. А потом заболел сам.

Первым симптомом был не страх, а холод.

Холод внутри

Он проснулся от того, что его трясло. Август стоял тёплый, ночной воздух был душным и влажным, а его колотило, как зимой. Он подбросил дров в печку, растопил до красна, но холод не уходил. Он шёл изнутри — от живота к груди, от груди к ногам. Он дрожал, прижимаясь к горячим кирпичам, но они не грели.

Вкус изменился. Вода, которую он пил каждый день, стала горькой и пустой, будто он пил не воду, а холодный воздух. Есть не хотелось совсем. Запах бензина, который раньше казался привычным и даже приятным, теперь вызывал тошноту.

Глаза заболели первыми.

Сначала — зуд, словно в них попал песок. Он тёр их, промывал водой из колонки, но легче не становилось. Потом — пелена. Не темнота, а мутная белизна, как густой туман над болотом. Он моргал, тряс головой, но белизна только сгущалась. Через день он перестал видеть совсем.

Он не знал, какая у него сейчас температура. Не знал, что цифра 36,6 для одних стала смертным приговором, а для других — пропуском в новую жизнь. Он просто чувствовал, как собственное тепло уходит, растворяется, сменяется холодом, который не победить. А потом пришла темнота — и вместе с ней странное, необъяснимое чувство, что он только что переступил какую-то черту. И обратной дороги нет.

Он кричал. Звал на помощь. Никто не пришёл.

Мир исчез. Остался только холод, страх и звуки.

Рождение эхолота

Слух обострился постепенно.

Сначала он просто слышал то, чего не слышал раньше: как ветер перебирает каждую хвоинку на старой ели за окном заправки, как мыши скребутся под полом, как его собственное сердце гонит вязкую, густую кровь. Потом он начал различать слои. Мыши — в подсобке. Вода — капает из крана. Дождь — шуршит по крыше. Мир стал звуком.

Эхолокация родилась случайно. Однажды, обессиленный и голодный, он попытался позвать кого-то — и из горла вырвался не крик, а короткий, резкий щелчок. Язык сам прижался к нёбу и оторвался с сухим, змеиным звуком. И вдруг он «увидел».

Не глазами — чем-то другим.

Щелчок отразился от стены перед ним, и мозг нарисовал контур. Он щёлкнул снова — и «увидел» дверной проём. Ещё раз — и «увидел» полки с товарами. Это было не зрение. Это была звуковая карта. Мозг, лишённый глаз, перестроил слуховую кору, подключив её к обработке эха. Теперь каждый щелчок был вспышкой «зрения», рисующей мир в контурах и расстояниях. Лиц он не различал. Предметы для него были формами, а не цветами. Но он снова мог ориентироваться. Снова мог существовать.

Голос тоже изменился. Связки, переболевшие вирусом, стали резонанснее, глубже. Теперь каждое слово, каждый вздох был одновременно и речью, и сканированием пространства.

Он стал эхолотом.

Жизнь в темноте

Заправка стала его крепостью.

Он знал здесь каждый угол, каждый стеллаж, каждый предмет — не по виду, а по звуку. Дверь в подсобку он держал закрытой. Окна завесил тряпьём — свет ему больше не был нужен, а холод он чувствовал и так. Единственное, что он оставил открытым, — колонка с ручным насосом. Вода из неё была чистой, в отличие от той, что он однажды попытался пить из люка. В люке плавали мышиные трупы.

Еда. Первое время он питался тем, что было на заправке: чипсы, шоколад, консервы, лапша быстрого приготовления. Когда запасы кончились, начался голод. Настоящий. Он не мог выйти и пойти куда-то — он не знал, что снаружи, не знал, кто там. Поэтому он начал охотиться здесь.

Сначала — мыши. Он слышал их. Щелчок — и эхо рисовало крошечное, тёплое пятно, бегущее вдоль стены. Он ставил ловушки: ведро, подпёртое палочкой, приманка из хлебных крошек. Первая же мышь попалась через несколько часов. Он убил её, разделал, съел. Было противно, но голод пересилил брезгливость.

Потом — крысы. Те, что переболели вирусом, стали крупнее и агрессивнее. Их сердца бились быстрее, дыхание было хриплым. Они не убегали — они нападали. Но его эхолокация давала преимущество. Он слышал их приближение за несколько метров. Нож, который он когда-то использовал для работы, стал оружием. Чёрная рифлёная рукоятка лежала в руке как влитая. Он бил быстро, точно — в горло, в сердце. Крысы умирали, и он ел их.

Иногда ему попадались собаки. Ослабленные, слепые, как и он, — те, кого вирус перекроил, но не убил. Они бродили вокруг заправки, привлечённые запахом тухлятины. Он слышал их издалека: тяжёлое дыхание, неровный шаг, сердце, колотящееся о рёбра. Он выходил навстречу с ножом в руке и убивал их. Каждое убийство отнимало что-то человеческое, но выживание не оставляло выбора. Собачье мясо было жёстким и пахло мускусом, но это была еда.

Одиночество

Самое страшное — не голод. Не холод. Не крысы. Самое страшное — тишина.

Он был один. Совершенно один. Дни сливались в бесконечную череду щелчков и темноты. Он начал разговаривать сам с собой — сначала изредка, потом постоянно. Он разговаривал с мышами, которых ещё не поймал. Он разговаривал с мертвецом, который лежал в подсобке, — каким-то путником, зашедшим на заправку в первые дни и умершим прямо там, у стены. Он разговаривал с эхом собственного голоса, потому что больше не с кем.

Он забывал, как выглядят лица. Пытался вспомнить — не мог. Пытался вспомнить, как звучит музыка, — и не мог тоже. Он помнил, что когда-то слышал песни, но ни одна не всплывала в памяти. Только щелчки. Только эхо.