Точка замерзания
Он надеялся, что больше никогда не возьмёт в руки ствол. Жизнь распорядилась иначе.
Проверил ствол, взвёл курок, спустил. Смазано. Чисто. Хозяин знал своё дело.
— Спасибо, дядь Коль, — сказал он в темноту. — Век не забуду.
Он повесил патронташ на плечо, ружьё взял в правую руку. Левая по-прежнему сжимала лопату. Теперь он был вооружён.
Во дворе он первым делом заглянул в гараж. Внутри пахло бензином и маслом. У стены, под старым верстаком, стояла канистра. Илья встряхнул её — плещется. Почти полная. Двадцать литров. На километров сто хватит. Он вытащил канистру на свет, проверил крышку — плотно, не течёт.
В сарае, рядом с поленницей, он нашёл топор — хороший, на длинной рукоятке, с ещё острым лезвием. Пригодится. Всё сложил у входа: ружьё, патронташ, канистра, топор, лопата. Богатый улов.
Он уже повернулся к дому, чтобы забрать последнее, когда услышал шум.
За забором, в зарослях крапивы, что-то шевелилось. Негромко, но отчётливо — кто-то рылся в сухой траве, ломая стебли. Илья замер. Сжал лопату. Прислушался. Шум не приближался, но и не уходил. Кто-то был там, по ту сторону, метрах в десяти, и вёл себя по-хозяйски.
Мышь? Кот? Или что-то покрупнее?
Он стоял не двигаясь, вжимаясь плечом в дверной косяк. В голове быстро прокручивались варианты. Если это кот — ружьё поможет, но стрелять без крайней нужды не хотелось: шум привлечёт кого угодно в округе. Если мышиная стая — лучше не связываться. Если что-то новое, с чем он ещё не сталкивался, — тем более.
Шум стих так же внезапно, как начался. Илья выждал ещё минуту, потом медленно, не делая резких движений, собрал всё найденное у входа и, стараясь не греметь, двинулся прочь со двора.
Он уже развернулся, чтобы уходить, но на секунду задержал взгляд на крапиве. Там, где только что кто-то возился, трава была примята широкой полосой. А на сырой земле, у самого забора, отпечатался след. Крупный. Не кошачий — слишком разлапистый. Не мышиный — слишком тяжёлый.
Илья нахмурился. Такого следа он раньше не видел. Он не знал, чей он — и это тревожило сильнее, чем сам шум.
Обратный путь был быстрым и напряжённым. Илья шагал, не сбавляя шага, и ружьё в правой руке ощущалось привычно, как недостающая часть его самого. У самого бабушкиного дома ему снова показалось, что за спиной что-то шуршит, но, обернувшись, он увидел только пустую улицу и качающуюся на ветру ветку старой яблони.
Он вошёл в дом, аккуратно прикрыл дверь и только тогда выдохнул.
Туман спал на лежанке в той же позе, что и час назад, — свернувшись клубком, зарывшись носом в бабушкину шаль. Тишина. Покой. Всё хорошо.
Илья положил ружьё на стол, поставил канистру у двери, прислонил топор к печке. Патронташ повесил на спинку стула — под рукой. Сел на табуретку и впервые за утро позволил себе расслабиться. Мышцы ныли, но это была приятная усталость.
— Ну что, пацан, — сказал он спящему Туману. — Теперь мы сила. Спи спокойно. Дядя Березин с огнестрелом.
Туман во сне дёрнул ухом, будто услышал. Илья усмехнулся и потянулся за чайником.
Пора было кипятить воду — скоро опять кормить. Илья плеснул в кастрюльку из бутылки, зажёг примус и, пока вода грелась, оглядел свои запасы. Одна из двух коробок детской молочной смеси, добытых вчера в сельпо, уже наполовину опустела. Он взвесил её в руке, прикинул. Дня на три, от силы на четыре. Вторая пока цела, но вместе с ней — дней на десять, не больше. А дальше — хоть волком вой.
Туман, почуяв скорую еду, завозился на лежанке и требовательно заскулил.
— Знаю, знаю, — пробормотал Илья, размешивая порошок. — Сейчас получишь. Ты вообще не переживай, пацан. У тебя снабжение — как в армии при казарменном положении. Никаких задержек.
Волчонок вцепился в бутылку с прежней жадностью, и Илья, глядя, как тот ест, вдруг остро осознал: этой смеси не хватит. Ещё пара дней — и коробка опустеет. А где взять ещё? Только в магазине. Том самом, где он уже встречал кота и мышей-мутантов. Приятного мало, но выбора нет. Зато теперь у него есть ружьё. ИЖ-12, двенадцатый калибр, два ствола, вертикалка. Он покосился на ружьё, прислонённое к печке, и в который раз отметил, что дядя Коля знал толк в оружии.
Покончив с кормлением, Илья уложил Тумана обратно на лежанку, а сам достал из шкафа банку бабушкиных солений, отрезал хлеба, разогрел на сковороде вчерашнюю картошку. Еды себе пока хватало — бабуля закатала столько банок, что на одного до весны хватит. Да и в погребе картошка, морковь, свёкла. С голоду не помрёт. Но и запасы дяди Коли лишними не будут — зачем добру пропадать?
Он снова взял ружьё в руки, осмотрел. ИЖ-12, старая, но ухоженная вертикалка. Воронёный металл, деревянный приклад с мелкими царапинами — память о былых охотах. Илья взвёл курок, прицелился в стену, спустил. Мягкий щелчок. Работает как часы. Он удовлетворённо кивнул и тут вспомнил: в оружейном шкафу, на нижней полке, лежал свёрток. Он тогда не обратил внимания, схватил только патронташ. А ведь это наверняка инструменты для чистки — шомпол, маслёнка, щётки. Тоже надо забрать. Как не сообразил сразу?
— Березин, — сказал он себе, — ты, конечно, молодец, но иногда такой дурак, что самому смешно.
Он выложил патроны из патронташа, пересчитал. Двенадцать штук. Негусто, но лучше, чем ничего. Картечь — серьёзный аргумент в разговоре с любым мутировавшим зверьём.
Илья разложил свои трофеи по-хозяйски. Канистру с бензином — на веранду, там же оставил топор и инструменты. Нечего дышать парами в доме. А ружьё, патроны и запас еды — при себе. Ружьё даже ночью лучше держать под рукой. Мало ли что.
Теперь — порядок навести здесь, а потом сразу в поход. Сначала к дяде Коле — забрать инструменты для чистки и продукты, что видел в кладовке. А потом в магазин. Это будет самый опасный выезд за все эти дни. Но и самый важный. Детская смесь для Тумана — это не прихоть, а вопрос жизни. У него теперь своя стая.
Илья плеснул себе ещё чаю, и в этот момент из старого плеера, который он забыл выключить, зазвучала песня. Он прислушался, узнал — и невольно усмехнулся. Сектор Газа. «Бомж». Та самая, которую он гонял ещё пацаном, когда жизнь была простой и все проблемы сводились к тому, где раздобыть пару рублей на сигареты.
«Я копаюсь на помойках, как червяк,С детства жизнь моя наперекосяк...»
— Ну, почти про меня, — хмыкнул Илья, отхлёбывая чай. — Только у меня не помойки, а бабулин погреб. И не червяк я, а почти домовладелец. С волчонком в иждивении.
Он допил чай, поднялся, снял со спинки стула патронташ, повесил на плечо. Проверил ружьё — заряжено, курок на предохранителе. Порылся в кухонном ящике, выбрал нож — не самый красивый, но с длинным лезвием и удобной рукояткой. Сунул за пояс.
— Ну, пацан, — сказал он Туману, который уже снова спал, свернувшись клубком. — Я в магазин. За молоком. Как отец семейства. Если через два часа не вернусь — ты уж тут... не скучай.
Он усмехнулся собственной шутке, но тут же посерьёзнел. Задержался в дверях, обернулся. Туман спал, свернувшись в шали, — крошечный, беззащитный. Илья вдруг явственно, до холода в груди, представил: он не возвращается. Час, два, три. Волчонок просыпается, скулит, тыкается носом в пустоту — и не находит никого. Он же даже не поймёт почему.
Илья сглотнул. Потом медленно, раздельно сказал в темноту:
— Я вернусь, пацан. Обещаю.
И вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
Глава 18. Зачистка
День 3. 17 августа 2029 года. Деревня Масленники.
Илья выезжал со двора, когда поймал своё отражение в лобовом стекле. Взъерошенный, небритый, с кругами под глазами — красавец. Он хмыкнул и сказал вслух:
— Ну вылитый Рембо. Только главное — домой с сухими портками вернуться. А ещё главнее — с целыми. А самое главное — вообще вернуться.
Перед выездом он загрузил в «буханку» армейский рюкзак и кусок брезента — того самого, которым сосед накрывал машину. Брезент лежал в сарае, и Илья отрезал от него широкую полосу ещё до того, как завтракать. Знал, что пригодится. В рюкзаке пока было пусто — он ждал своего часа.
«Буханка» заурчала мотором и покатила по грунтовке. На соседнем сиденье лежало ружьё — ИЖ-12, вертикалка, два ствола. В патронташе двенадцать патронов. За поясом нож. В салоне лопата. Сегодня он ехал не за молоком. Сегодня он ехал зачищать.
Илья щёлкнул тумблером магнитолы, и старый плеер, подсоединённый через USB-вход, ожил. Из колонок грянула песня — та самая, под которую они когда-то, ещё пацанами, гоняли на драки против парней с других деревень. Сводили счёты после дискотек, махались до первой крови, а потом, избитые и счастливые, хором орали: «Никого не жалко, никого — ни тебя, ни меня, ни его…» Он прибавил звук и усмехнулся. Подходящий саундтрек.
Мысль оформилась ещё вчера, когда он пересчитывал коробки со смесью: на неделю, может, чуть больше. А потом — хоть волком вой. Возвращаться в магазин каждый раз, рискуя нарваться на мышей или кота, — это не жизнь. Значит, нужно взять всё сразу. Всё, что может пригодиться на месяцы вперёд. И больше туда не возвращаться.
Магазин показался из-за поворота. Но ещё до того, как Илья подъехал к самому зданию, в ноздри ударил запах. Тяжёлый, приторный, с кислинкой — запах тухлятины. Холодильники без света не работали уже много дней, и всё, что лежало внутри, давно испортилось. Мясо, молочка, заморозка — всё это теперь текло по полу и воняло так, что у Ильи запершило в горле.
Он поморщился и приоткрыл окно — стало только хуже. Запах пополз в кабину, густой и липкий, как кисель.
— Ну и дух, — пробормотал он. — Как в окопе после недели без вывоза.
Он притормозил, чтобы осмотреться, и заметил кое-что ещё. Труп рыжего пса, который ещё вчера лежал у обочины, больше не лежал на месте. Вернее, он всё ещё был там — но теперь его останки оказались растянуты по дороге на несколько метров. Рёбра, клочья шерсти, обрывки шкуры — всё это валялось разбросанным веером, словно кто-то крупный таскал тушу туда-сюда, а потом бросил.
Илья высунулся из окна, присмотрелся. Мыши? Нет. Мыши так не могли — они обгладывали плоть на месте, аккуратно, по кусочку. А тут будто кто-то рвал тушу на части. Кот? Слепой кот, которого он видел вчера, был силён, но чтобы растянуть взрослого пса по земле на несколько метров? Вряд ли. Значит, кто-то ещё. Кто-то крупнее.
Илья посмотрел на магазин и нахмурился, потому что дверь была приоткрыта. Он попытался восстановить в памяти события предыдущего дня, но картинка рассыпалась на отдельные, смазанные фрагменты. Тогда, после столкновения с мышами, он выскочил наружу и, кажется, захлопнул дверь за собой — по крайней мере, ему помнилось, что захлопнул. Но уверенности не было. Адреналин зашкаливал, в голове мутилось от пережитого, и теперь он уже не мог сказать точно, была дверь закрыта или осталась приоткрытой. Может быть, её распахнул ветер, гулявший по деревне последние дни. А может быть, кто-то заходил внутрь, пока его здесь не было.
Он вылез из машины, взял ружьё, переломил. Оба ствола заряжены. Захлопнул. Подошёл к двери, прислушался. Тишина. Но он уже знал: тишина в новом мире ничего не значит.
— Ну, с богом, — пробормотал он и толкнул дверь.
Внутри было темно и сыро. Пахло по-другому — не только пылью и химией, но и зверьём. Мокрой шерстью. Мускусом. И поверх всего — та самая тухлятина, от которой сворачивало нос.
Илья сделал три шага вдоль стеллажа и замер. Из темноты подсобки, одна за другой, вышли они.
Собаки. Или волки. Или то, во что вирус превратил тех и других. Четверо. Крупные, поджарые, с серой, местами вылезшей шерстью. Глаза — мутные, белёсые, затянутые той самой плёнкой. Слепые. Но ноздри ходили ходуном, а уши стояли торчком, поворачиваясь, как антенны. Они знали, что он здесь, с того самого момента, как его «буханка» заурчала на подъезде, — а может, и раньше. А привлёк их сюда, в этот магазин, скорее всего, запах тухлятины, тянувшийся от испорченных холодильников на всю округу. Для мутировавших псов это был пир, зов природы, обещание лёгкой добычи. И теперь, когда в проходе стоял человек, они оценивали его точно так же, как оценивали бы любую другую потенциальную еду.
Вожак — самый крупный, с рваным ухом и старым шрамом через морду — сделал шаг вперёд и зарычал. Низко, утробно. Остальные рассредоточились в полукольцо.
Илья не ждал. Он вскинул ИЖ-12 и нажал на спуск. Первый ствол — грохот, пламя, картечь рванула вожака в грудь. Зверь отлетел к стеллажу, сбивая коробки. Второй спуск — почти без паузы, в ближайшего пса слева. Картечь ударила в бок, пёс взвизгнул и завалился.
Два выстрела за секунду. Два тела на полу.
В магазине повис звон. Оставшиеся двое замерли, оглушённые грохотом — слепые, они ориентировались на звук, и выстрел в замкнутом пространстве был для них как удар по голове. Илья переломил ружьё, выбил гильзы, сунул руку в патронташ.
Он успел вогнать только один патрон. Псы пришли в себя.
Третий бросился молча, без рыка — просто прыгнул через проход. Илья не успел закрыть ружьё. Он выставил его перед собой как щит, и челюсти сомкнулись на дереве цевья — зубы заскрежетали по лакированной поверхности. Пёс рванул головой, пытаясь выдрать ружьё из рук. Илья удержал, отпихнул зверя прикладом — тот отлетел к стеллажу, ударился спиной о железную стойку и рухнул на пол, загребая лапами по бетону. Пока пёс, хрипя и шатаясь, пытался подняться, Илья захлопнул ствол, вскинул ружьё к плечу и выстрелил — тот самый патрон, что успел загнать до того, как пёс бросился. На этот раз зверь не встал.
Четвёртый напал сбоку. Илья не видел его — услышал: шорох когтей по бетону. Он развернулся, вскидывая ружьё, и в тот же миг память услужливо напомнила: пусто. Ни одного патрона. Он попытался подставить ружьё между собой и зверем, как делал это минуту назад, — но не успел. Пёс уже прыгнул, сбив его с ног, и ружьё отлетело в сторону.
Илья рухнул на спину, и в ту же секунду над ним нависла оскаленная пасть. Он выбросил левую руку вперёд, инстинктивно, — зубы сомкнулись на предплечье. Боль, острая, рвущая, — но этого мгновения хватило. Правая рука уже выдёргивала нож из-за пояса. Один удар снизу вверх, в горло. Лезвие вошло легко, как в масло, и тут же из раны ударила горячая струя — кровь брызнула ему на лицо, на грудь, залила глаза, заставив на секунду зажмуриться. Пёс захрипел, зубы разжались. Илья, почти ничего не видя, ударил ещё раз и ещё, пока зверь не затих.
Он скинул с себя тяжёлое тело и сел, привалившись спиной к стеллажу. Грудь ходила ходуном. Рука горела. Он глянул — куртка порвана, на рукаве кровь. Но пальцы шевелились. Значит, жить будет.
А потом из темноты, из-за опрокинутого стеллажа, поднялся вожак.
Картечь попала в плечо, разворотила мышцы, но не задела сердца. Пёс шатался. Дышал с хрипом. Из пасти капала кровавая пена. Но он сделал шаг. Ещё один. Его белёсые глаза смотрели в никуда, а нос втягивал запах человека — раненого, сидящего на полу.
Илья перекатился на бок, схватил ружьё. Переломил — оба ствола пусты. Руки дрожали. Он сунул руку в патронташ, выудил два патрона — пальцы скользили по латуни, один едва не выронил, — загнал оба в стволы. Захлопнул. Вскинул ружьё, уперев приклад в плечо, и прицелился.
— Ты уже покойник, — сказал он. — Просто ещё не понял.
Выстрел. Вожака отбросило к стене. Он сполз на пол и больше не двигался.
Тишина. Звон в ушах. Запах пороха, крови и страха. Илья сидел на полу, сжимая ружьё, и считал тела. Четверо. Все. Больше никто не двигался. Даже мыши, если они ещё оставались в подсобке, притихли после такой пальбы.
Он поднялся. Ноги держали. Рука болела, но терпимо. Он дозарядил ружьё — в стволах теперь снова было по патрону — и методично, быстро обошёл магазин. Заглянул в подсобку, выставив ствол — пусто. Только мышиный помёт и старые коробки.
Теперь — сбор. Он будет долгим.
Илья подкатил «буханку» задом к дверям магазина, распахнул задние створки и достал брезент. Расстелил его прямо на полу, у входа. Теперь — трофеи.
Он хватал всё, что попадалось под руку. Все коробки детской смеси, что были на полке, — не меньше десяти-двенадцати штук, он не считал, просто сгребал обеими руками. Блок консервов. Пакет сахара. Соль. Спички — несколько упаковок. Мука. Гречка. Рис. Макароны. Рулоны скотча. Упаковка батареек. Всё это он сгружал на брезент с размаху, не считая. Адреналин ещё гулял в крови, и каждая брошенная на брезент банка вызывала почти детское удовлетворение.
— Попробуйте теперь отнять, — бормотал он, оглядываясь на дверь. — Я вас всех положу. И псов, и котов, и мышей. Моё. Всё моё.
Он усмехнулся, представив, как со стороны выглядит эта картина: мужик с окровавленной рукой, с ружьём за спиной, бросает гречку на брезент и разговаривает с воображаемыми врагами. Бабуля бы покрутила пальцем у виска. Но бабули больше нет, а враги — вполне реальны.
Когда брезент наполнился, он ухватил его за край и поволок к машине. Брезент скользил по бетону, и это было легче и намного быстрее, чем всё носить в руках. У «буханки» он перегрузил всё в салон — быстро, не сортируя.
Потом взял армейский рюкзак и вернулся.
Второй заход — сигареты. Он выгреб всё, что было на полке: дешёвые, дорогие, с фильтром и без. Напихал рюкзак до отказа, высыпал в машину и пошёл снова. Третий заход — алкоголь. Водка, в первую очередь — для дезинфекции и для души. Но когда он увидел на верхней полке несколько бутылок виски и коньяка, рука сама потянулась.
— Самое дорогое, значит? — пробормотал он. — Ну, для особых случаев. Когда Туман вырастет, выпьем за его здоровье.
Он уложил бутылки в рюкзак осторожно, одну к одной, чтобы не разбить, и отнёс в машину.
На выходе остановился над телом вожака. Рваное ухо. Шрам через морду. Илья смотрел на него и вдруг понял: этот пёс когда-то был чьим-то. Может, сторожевым. Может, просто дворнягой, которую подкармливали у магазина. А теперь он лежит здесь, и никто о нём не вспомнит.
— Прости, псина, — сказал Илья. — Ты не виноват. Вирус всех перекроил.
Он вышел на крыльцо и захлопнул задние створки «буханки». Полный салон. Полный рюкзак. Раненая рука. И ни одного патрона, потраченного зря.
Домой он поехал не сразу. Уже выруливая с грунтовки, Илья поймал себя на мысли, что рана на руке — это не царапина. Зубы пса прошли глубоко, и хотя кровило уже меньше, рукав набух от крови. Нужна была хотя бы элементарная обработка. Йод. Бинты. Спирт. В бабушкином доме ничего этого не было, а вот в деревенском медпункте — должно было остаться. Там лежал мёртвый фельдшер, но лекарствам и инструментам смерть не страшна.
Он притормозил на перекрёстке у покосившегося столба, заглушил мотор и вышел. По привычке проверил ружьё — оба ствола заряжены, предохранитель на месте. Затем открыл заднюю дверь, вытащил рюкзак и аккуратно, одну за другой, переложил бутылки из рюкзака в салон, рассовав их между коробками и мешками так, чтобы не разбились по дороге. Рюкзак опустел и теперь ждал новой добычи.
Медпункт стоял на окраине деревни — маленькое одноэтажное здание с выцветшей табличкой. Дверь была открыта, как и в прошлый раз. Илья заглушил мотор, взял ружьё и медленно, оглядываясь, подошёл ко входу. На секунду замер, прислушался. Тишина. Тогда он толкнул дверь, перешагнул порог — и остолбенел.
Тело фельдшера, лежавшее на кушетке, было покрыто насекомыми. Они копошились повсюду: на лице, на руках, на груди, под одеждой. Казалось, само тело дышало — так густо шевелилась эта живая масса. От звука шагов и скрипа двери насекомые взорвались роем. Туча тёмных, жужжащих точек рванулась прямо в лицо Илье, и он отшатнулся, замахав рукой, едва не выронив ружьё. Крылья били по щекам, лезли в нос, в уши, в рот. Он выругался, закрыл лицо локтем и отступил на шаг. Рой, покружив, рассыпался — часть унеслась в окно, часть снова осела на труп.
— Твою ж мать, — выдохнул Илья, переводя дыхание. — Вот это охрана.
Он отступил ещё на шаг, отряхивая с куртки какое-то ползучее жучьё, и вдруг подумал: раньше такого не было. За последние дни насекомых стало заметно больше. Мухи, жуки, пауки — все вдруг попёрли, как будто кто-то открыл невидимый шлюз. И понятно, почему. Птицы. Значительная часть птиц погибла от вируса — тех же ворон облысевших он видел, но их явно стало меньше. А раз птиц нет, то и охотиться на насекомых некому. Вот они и плодились, заполняя пустоту, которую оставили после себя мёртвые пернатые.
— Природа, мать её, — пробормотал Илья. — Не терпит пустоты.
Он постоял, дождался, пока сердце перестанет колотиться, и, уже осторожнее, вошёл внутрь. Действовал быстро. Открыл шкафчик над раковиной, выгреб всё, что попалось: йод, бутылку медицинского спирта, несколько упаковок бинтов, пластырь, жгут, упаковку анальгина. На нижней полке обнаружился хирургический набор в металлическом контейнере — скальпель, иглы, зажимы, шовный материал. Всё это он сгребал в рюкзак, не рассматривая, не сортируя. Потом захлопнул шкафчик, бросил взгляд на фельдшера и тихо сказал:
— Спасибо тебе. Твоё добро ещё послужит.
Он вышел, отнёс рюкзак к машине и бросил на пассажирское сиденье, но, уже взявшись за ручку дверцы, остановился. Что-то не давало ему просто так уехать. Он обернулся на медпункт — дверь нараспашку, окно открыто, внутри мёртвый фельдшер, облепленный насекомыми. Не по-человечески это. Фельдшер был мужик хороший — Илья помнил его ещё с прошлой жизни, когда тот мерил бабушке давление и спрашивал про армию. Такой участи он не заслуживал, чтобы его тело стало угощением для любого зверья, которое пожалует в поисках еды.
— Не по-людски, — пробормотал Илья и, вернувшись, плотно прикрыл окно, затем вышел и закрыл дверь. Огляделся — запереть нечем. Тогда он подошёл к покосившемуся забору, выломал одну штакетину и подпёр ею входную дверь, уперев в землю. Теперь зверьё не войдёт. Теперь — домой.
Дома он первым делом подошёл к колодцу. Не заходя в дом, даже не заглушив мотор, он взялся здоровой рукой за ворот и принялся крутить — ведро за ведром, наполняя большой жестяной таз, стоявший тут же, у сруба. Вода шла ледяная, пахнущая глубиной и металлом, и он мыл лицо и руки долго, с ожесточением, смывая засохшую кровь — свою и собачью, — которая уже стянула кожу коркой. Вода в тазу темнела, становясь розовой, а потом всё светлее, и он всё плёскал и плёскал, пока не почувствовал, что лицо снова чистое, а руки, хоть и дрожат, пахнут только холодом и железом.
Потом он осмотрел рану на руке. Кровь уже запеклась. Зубы прошли по касательной — глубоко, но не до кости. Он промыл рану медицинским спиртом, зашипел сквозь зубы, затем щедро залил йодом и замотал бинтом из тех, что привёз из медпункта. Сойдёт.
Сил таскать трофеи в дом не было. Рука болела, и каждое движение отдавало в плечо. Илья просто взял из машины блок сигарет, пачку сухарей и банку тушёнки — остальное подождёт до утра. Никто не украдёт. Некому.
В доме было холодно. За последние дни, пока он мотался по деревне, дом совсем остыл, и теперь из углов тянуло сыростью. Илья наломал щепы, уложил дрова, чиркнул спичкой. Огонь занялся не сразу, но когда занялся — весело, с треском, — он сел на табуретку у печи и просто смотрел, как пляшет пламя. Тепло медленно поползло по комнате, и он впервые за день позволил себе расслабиться.
Туман скулил на лежанке — голодный. Илья снял с плиты уже успевшую закипеть кастрюлю, остудил воду и развёл смесь. Пока кормил волчонка, сидел на табуретке и смотрел на ружьё, прислонённое к печке. На цевье — глубокие следы зубов. Приклад в крови. Он вытер его тряпкой и сказал вслух:
— Четыре патрона, четыре пса. Считай, норма. Березин, ты опять молодец.
Туман, наевшись, пристроился у него на коленях и затих. Илья погладил его по спине.
— А знаешь, пацан, — сказал он, — походу, мы с тобой теперь настоящая стая. Я сегодня четырёх псов уложил. Четырёх! Если б бабуля видела — она бы сказала: «Илюшка, ты с ума сошёл». А я бы ей: «Так я ж беркут, бабуль. Мне положено».
Волчонок зевнул и ткнулся носом в ладонь.
За окном темнело. Впереди была ночь, а за ней — новый день. Но сегодня он победил.
