Точка замерзания

Глава 19. Эхолот

До

Он был человеком, который любил тишину.

В прошлой жизни, когда ещё существовали такие вещи, как «прошлая жизнь», он работал на этой заправке. Сидел в будке, отпускал бензин, протирал стекло кассы и слушал, как ветер гуляет по пустому шоссе. Людей было мало — трасса не самая оживлённая, — и это его устраивало. Одиночество было привычным, как старый тулуп, подпоясанный верёвкой. Семьи у него не было, а те, с кем он когда-то общался, давно разъехались кто куда.

Когда по радио начали передавать первые новости о вирусе, он не придал им значения. Очередная паника, подумал он. Когда в соседнем городе умерли первые люди, он всё ещё думал, что это где-то далеко и его не коснётся. А потом заболел сам.

Первым симптомом был не страх, а холод.

Холод внутри

Он проснулся от того, что его трясло. Август стоял тёплый, ночной воздух был душным и влажным, а его колотило, как зимой. Он подбросил дров в печку, растопил до красна, но холод не уходил. Он шёл изнутри — от живота к груди, от груди к ногам. Он дрожал, прижимаясь к горячим кирпичам, но они не грели.

Вкус изменился. Вода, которую он пил каждый день, стала горькой и пустой, будто он пил не воду, а холодный воздух. Есть не хотелось совсем. Запах бензина, который раньше казался привычным и даже приятным, теперь вызывал тошноту.

Глаза заболели первыми.

Сначала — зуд, словно в них попал песок. Он тёр их, промывал водой из колонки, но легче не становилось. Потом — пелена. Не темнота, а мутная белизна, как густой туман над болотом. Он моргал, тряс головой, но белизна только сгущалась. Через день он перестал видеть совсем.

Он не знал, какая у него сейчас температура. Не знал, что цифра 36,6 для одних стала смертным приговором, а для других — пропуском в новую жизнь. Он просто чувствовал, как собственное тепло уходит, растворяется, сменяется холодом, который не победить. А потом пришла темнота — и вместе с ней странное, необъяснимое чувство, что он только что переступил какую-то черту. И обратной дороги нет.

Он кричал. Звал на помощь. Никто не пришёл.

Мир исчез. Остался только холод, страх и звуки.

Рождение эхолота

Слух обострился постепенно.

Сначала он просто слышал то, чего не слышал раньше: как ветер перебирает каждую хвоинку на старой ели за окном заправки, как мыши скребутся под полом, как его собственное сердце гонит вязкую, густую кровь. Потом он начал различать слои. Мыши — в подсобке. Вода — капает из крана. Дождь — шуршит по крыше. Мир стал звуком.

Эхолокация родилась случайно. Однажды, обессиленный и голодный, он попытался позвать кого-то — и из горла вырвался не крик, а короткий, резкий щелчок. Язык сам прижался к нёбу и оторвался с сухим, змеиным звуком. И вдруг он «увидел».

Не глазами — чем-то другим.

Щелчок отразился от стены перед ним, и мозг нарисовал контур. Он щёлкнул снова — и «увидел» дверной проём. Ещё раз — и «увидел» полки с товарами. Это было не зрение. Это была звуковая карта. Мозг, лишённый глаз, перестроил слуховую кору, подключив её к обработке эха. Теперь каждый щелчок был вспышкой «зрения», рисующей мир в контурах и расстояниях. Лиц он не различал. Предметы для него были формами, а не цветами. Но он снова мог ориентироваться. Снова мог существовать.

Голос тоже изменился. Связки, переболевшие вирусом, стали резонанснее, глубже. Теперь каждое слово, каждый вздох был одновременно и речью, и сканированием пространства.

Он стал эхолотом.

Жизнь в темноте

Заправка стала его крепостью.

Он знал здесь каждый угол, каждый стеллаж, каждый предмет — не по виду, а по звуку. Дверь в подсобку он держал закрытой. Окна завесил тряпьём — свет ему больше не был нужен, а холод он чувствовал и так. Единственное, что он оставил открытым, — колонка с ручным насосом. Вода из неё была чистой, в отличие от той, что он однажды попытался пить из люка. В люке плавали мышиные трупы.

Еда. Первое время он питался тем, что было на заправке: чипсы, шоколад, консервы, лапша быстрого приготовления. Когда запасы кончились, начался голод. Настоящий. Он не мог выйти и пойти куда-то — он не знал, что снаружи, не знал, кто там. Поэтому он начал охотиться здесь.

Сначала — мыши. Он слышал их. Щелчок — и эхо рисовало крошечное, тёплое пятно, бегущее вдоль стены. Он ставил ловушки: ведро, подпёртое палочкой, приманка из хлебных крошек. Первая же мышь попалась через несколько часов. Он убил её, разделал, съел. Было противно, но голод пересилил брезгливость.

Потом — крысы. Те, что переболели вирусом, стали крупнее и агрессивнее. Их сердца бились быстрее, дыхание было хриплым. Они не убегали — они нападали. Но его эхолокация давала преимущество. Он слышал их приближение за несколько метров. Нож, который он когда-то использовал для работы, стал оружием. Чёрная рифлёная рукоятка лежала в руке как влитая. Он бил быстро, точно — в горло, в сердце. Крысы умирали, и он ел их.

Иногда ему попадались собаки. Ослабленные, слепые, как и он, — те, кого вирус перекроил, но не убил. Они бродили вокруг заправки, привлечённые запахом тухлятины. Он слышал их издалека: тяжёлое дыхание, неровный шаг, сердце, колотящееся о рёбра. Он выходил навстречу с ножом в руке и убивал их. Каждое убийство отнимало что-то человеческое, но выживание не оставляло выбора. Собачье мясо было жёстким и пахло мускусом, но это была еда.

Одиночество

Самое страшное — не голод. Не холод. Не крысы. Самое страшное — тишина.

Он был один. Совершенно один. Дни сливались в бесконечную череду щелчков и темноты. Он начал разговаривать сам с собой — сначала изредка, потом постоянно. Он разговаривал с мышами, которых ещё не поймал. Он разговаривал с мертвецом, который лежал в подсобке, — каким-то путником, зашедшим на заправку в первые дни и умершим прямо там, у стены. Он разговаривал с эхом собственного голоса, потому что больше не с кем.

Он забывал, как выглядят лица. Пытался вспомнить — не мог. Пытался вспомнить, как звучит музыка, — и не мог тоже. Он помнил, что когда-то слышал песни, но ни одна не всплывала в памяти. Только щелчки. Только эхо.

Одиночество сводило его с ума. Медленно, неотвратимо. Он чувствовал, как внутри что-то ломается. Как стирается грань между «я» и «мир». Он уже не понимал, человек он или просто набор звуков, блуждающих в темноте.

Иногда он щёлкал языком просто так — чтобы убедиться, что мир ещё существует. Что стены на месте. Что он сам ещё жив.

Звук

Однажды, в очередной серый день, он услышал новый звук.

Давно забытый, но мгновенно узнаваемый: гул мотора. Машина. Она приближалась медленно, осторожно, а потом остановилась где-то у въезда на заправку.

Он замер. Сердце заколотилось часто, но он заставил себя дышать ровно. Кто это? Человек? Друг или враг? Добыча или охотник?

Эхо нарисовало картину: машина, рядом с ней — человек. Мужчина. В руках у него ружьё — Слепой «увидел» его по тому, как звук отразился от металла ствола и деревянного приклада. Сердце мужчины билось часто, но ритмично — не паника, а боевая готовность. Охотник?

Запахи приходили следом за звуком, наслаиваясь друг на друга. Табак — дешёвый, грубый, от которого першит в горле даже у того, кто не курит. Бензин — тот самый, за которым приехал этот человек. Мясные консервы — несколько пустых банок, которые мужчина выбросил из салона в урну у заправки, но запах остался на его руках. И ещё — запах, который Слепой узнал сразу: запах собак. Не тех, кого он ловил и ел, а других — диких, лесных. Этот запах был на одежде мужчины, на его руках.

Слепой замер в дверях заправки, сливаясь с темнотой. Человек ещё не знал, что он здесь. Не знал, что за ним наблюдают — не глазами, а звуком, не взглядом, а эхом, рисующим в темноте его силуэт.

Глава 20. Невидимая черта

День 4. 18 августа 2029 года. Екатеринбург.

Алексей проснулся рано, когда серый свет только начал заползать в окно. Тишина в квартире больше не давила — она стала привычным фоном, как гул холодильника в прошлой жизни. Он полежал несколько минут, глядя в потолок и собираясь с мыслями, затем встал и прошёл на кухню.

Завтрак был скромным: рис, сваренный на примусе, и кружка чая. Вода, запасённая в ванне и тазах, уже начала мутнеть и пахла железом, а чай с каждым днём становился всё менее приятным на вкус. К счастью, у соседки из тридцать второй квартиры он раздобыл пятилитровку чистой питьевой воды, поэтому жажда ему пока не грозила. Но вопрос с водой оставался. Он и так экономил как мог. Вместо туалета ходил в пластиковое ведро и потом все отходы за день выливал из ведра с балкона вниз, на клумбы. Мыть ведро было нечем, воды и так мало, поэтому просто оставлял его в дальнем углу балкона, где оно никому не мешало и не пахло в квартире.

Покончив с завтраком, он достал блокнот и пробежался глазами по вчерашним записям. Припасы: крупы, макароны, несколько банок рыбных консервов, соль, сахар, тушёнка. Этого хватит дней на десять-двенадцать, а если экономить — то и немного дольше. Воды — от силы на пять дней, и то если не умываться. Инструменты: молоток, набор отвёрток, плоскогубцы, нож, две лопаты, фонарик, скотч, моток верёвки, перчатки. Оружия нет. Совсем. Если он встретит ещё одну тварь вроде той крысы, ему придётся полагаться только на скорость и удачу.

Он отложил блокнот и задумался.

Вода. Где брать воду? Мысль о хозяйственном магазине, где он едва унёс ноги, мелькнула и тут же погасла. Там не было воды — только инструменты, железо и та самая крыса. Он до сих пор помнил, как захлопывал дверь и подпирал её черенком лопаты, чтобы отгородиться от этого пугающего соперника, который остался там, в темноте. Чтобы создать хоть какую-то преграду между собой и тем кошмаром. Река? Слишком далеко, да и качество воды под вопросом. Квартиры? Обыскивать их — значит перешагивать через мёртвых, и от одной мысли об этом становилось не по себе.

Он вдруг вспомнил про овощной ларёк. Тот самый, мимо которого проходил в прошлую вылазку, — недалеко от дома, всего один квартал. Там продавали овощи, фрукты, всякую мелочёвку, а ещё, если память не изменяла, — соки и лимонады в пластиковых бутылках. Ларёк стоял на углу, и витрина его была цела. Если там что-то уцелело, это решило бы проблему с питьём на несколько дней. И, в отличие от хозяйственного, ларёк — не закрытое помещение с тёмными углами, где может прятаться крыса. Хотя кто знает, что там теперь.

Он решил, что обыск квартир — это крайний вариант, но не сегодня. Сегодня нужно подготовиться. Потому что рано или поздно вылазка неизбежна.

Пламя примуса тем временем стало заметно слабее. Алексей пригляделся: баллончик с газом почти пуст. Ещё пара дней — и всё. Готовить на костре в квартире он не сможет — дым, отсутствие нормальной вентиляции. Значит, газ — это ещё одна причина, по которой ему придётся выйти в город. Искать новый баллончик в хозяйственном магазине или у соседей. Но в магазине — крыса, а в квартирах — трупы и неизвестность. Как ни крути, вылазка неизбежна. И лучше подготовиться к ней сейчас, пока есть время и силы.

Он снял в спальне карниз — металлическую трубку с кронштейнами, на которой когда-то висела штора, выбранная Ириной. Взвесил в руке. Лёгкая, но прочная. Из ящика с инструментами достал ножовку по металлу и отпилил кусок длиной около полутора метров — ровно столько, чтобы встретить противника первым, не подпуская его на расстояние когтей и зубов, чтобы успеть среагировать, пока враг только раздумывает, стоит ли бросаться. Длина — это его фора, его драгоценные секунды, которых в прошлый раз едва хватило.

Затем он достал нож, которым вчера работал в тридцать второй квартире. Рукоятка ножа почти подходила по диаметру к отверстию в трубке, но всё же слегка не входила — мешали миллиметры. Алексей сделал несколько поперечных надрезов на конце карниза, разжал края и с усилием вдавил рукоятку внутрь. Металл трубки сжался, обхватывая нож плотно, надёжно. Для дополнительной фиксации он обмотал место соединения скотчем — слой за слоем, крепко, на совесть.

Он отошёл на шаг и осмотрел своё творение. Ну конечно, он не бог весть какой вояка и не мастер на все руки. Но получилось нормальное копьё — неказистое, но острое. Им можно дать отпор, не подпуская противника на близкое расстояние.

Глядя на копьё, он думал о том, как изменилась его жизнь. Раньше он был учёным, человеком разума, человеком, который решал проблемы через анализ и логику. Теперь он стоял посреди гостиной с самодельным оружием в руках и понимал, что это — его единственная страховка. Конечно, даже с таким копьём он не рискнул бы выйти на бой против той же крысы, будь возможность сбежать или уклониться. Но где гарантия, что в следующий раз противник даст ему шанс убежать? Никаких гарантий.

А уж если шанса избежать боя не будет — он будет биться до конца. Как умеет, как сможет, но сдаваться он не собирался. Раньше была другая жизнь, и можно было быть мягче, сомневаться, рефлексировать. Теперь настало время жестоких и сильных, и если он не хочет стать жертвой, пищей для кого-то, надо самому подстраиваться под новые реалии. Где-то там, в прошлой жизни, осталась невидимая черта, которую он переступил — не заметив, не осознав. Черта, за которой кончался учёный и начинался кто-то другой. Кто — он пока не знал. Но копьё в руках подсказывало ответ.

Он вспомнил Ирину и Зою — их лица, их голоса — и мысль о том, что он нужен хотя бы для того, чтобы помнить о них, придала сил.

Он разложил на столе свой арсенал: копьё, молоток, сапёрную лопатку, ещё один нож побольше из кухонного набора. Не бог весть что, но лучше, чем ничего.

В коридоре, на вешалке для курток, он развесил одежду, которую носил в экспедициях: плотную шапку, ветровку, тёплые рабочие штаны, пиджак военного покроя, кожаные зимние перчатки, полуботинки, похожие на армейские берцы. Да, на улице далеко не зима, но август в этом году был куда холоднее, чем в прошлые годы, — серое небо, ветер, и с каждым днём всё прохладнее. Лучше немного попотеть, но быть защищённым. Пойди прокуси такие перчатки или ботинки — не каждой крысе по зубам. Пусть будет жарко, зато шансов вернуться домой живым и целым больше.

Рядом с одеждой он повесил пустой рюкзак. Он помнил, как покупал его перед самой первой экспедицией — ещё аспирантом, на стипендию, долго выбирал и страшно гордился. С тех пор рюкзак прошёл с ним полстраны и ни разу не подвёл. А сбоку, на клапане, до сих пор держалась потрёпанная наклейка с единорогом — Зоя приклеила её перед самой первой его экспедицией и строго-настрого наказала рюкзаку: «Охраняй папу в дороге». Наклейка выцвела, единорог почти стёрся, но всё ещё держался на своём посту. Как память. Как обещание.

Теперь, без электричества и всех благ цивилизованного мира, день Алексея заканчивался с заходом солнца. Фонариком он почти не пользовался, экономя батарейки, а делать что-то в темноте было практически невозможно. Поэтому он старался использовать световой день на полную: вставал с рассветом и занимался делами до сумерек, а потом, уже практически в темноте, готовил себе ужин, ел и ложился спать.

Закончив с подготовкой, он сел у окна с кружкой остывшего чая и посмотрел на парк за дорогой. Под старой липой, где теперь спали его девочки, ветер шевелил ветки. Вчера он размышлял о Кирове, о «Нановак», о долгом пути через мёртвый мир. Сегодня он сделал первый реальный шаг к тому, чтобы этот путь стал возможным.

С копьём в руках он чувствовал себя не просто учёным, пережившим катастрофу, а человеком, готовым бороться за свою жизнь.

Завтра или послезавтра он выйдет из подъезда и отправится в новый поход. За водой, за газом, за информацией о том, что стало с миром. Он пока не знал, куда именно пойдёт и что найдёт. Но он знал, что больше не будет сидеть сложа руки.

Он допил чай, поднялся и ещё раз осмотрел своё снаряжение, развешанное в коридоре. Всё было готово. Оставалось только решиться.

Глава 21. Арифметика выживания

День 5. 19 августа 2029 года. Екатеринбург.

Алексей проснулся от собственного крика.

Он сел на диване, хватая ртом воздух, и несколько секунд просто пытался понять, где находится. Сердце колотилось где-то в горле. Футболка прилипла к спине. В комнате было холодно — батареи не грели уже много дней, котельные умерли вместе с городом, — но он был мокрым от пота.

Крысы. Опять крысы. Огромные, размером с кошку, с белёсыми глазами и жёлтыми зубами, они гнались за ним по каким-то бесконечным тёмным закоулкам — не то подвалам, не то коридорам, — а он бежал и не мог найти выход. И просыпался. И снова засыпал, проваливаясь в тот же сон.

Он потёр лицо ладонями, пытаясь стряхнуть остатки кошмара. Взглянул в окно. За стеклом серели ранние сумерки — рассвет только начинал пробиваться сквозь облака. Парк за дорогой был ещё тёмным, и холмик под липой едва угадывался. Но Алексей знал, где он. Даже в полной темноте, даже с закрытыми глазами он мог бы показать это место. Там, под старой липой, спали его девочки.

Он вздохнул и уже собирался встать, когда с балкона донёсся звук.

Хриплый, тягучий, какой-то… доисторический. Карк.

Алексей подпрыгнул. Сердце, только-только начавшее успокаиваться, снова забилось где-то в горле. Он резко обернулся и увидел его.

На перилах балкона, по ту сторону стекла, сидел ворон. Лысый. Совершенно лысый — с голой, сморщенной кожей на голове, с перьями, торчащими клочьями, с мутными, белёсыми глазами. Он смотрел прямо на Алексея и, казалось, ждал чего-то.

Страх схлынул мгновенно, уступив место злости. Горячей, почти детской.

— Да сколько ж можно! — выдохнул Алексей, вскакивая с дивана.

Он спал одетым — дома было холодно, — так что даже не стал накидывать куртку. Схватил копьё, прислонённое к стене, и рванул на балкон. Дверь распахнулась, и он выскочил наружу, выставив оружие перед собой.

Ворон не стал дожидаться. Он сорвался с перила за долю секунды до того, как остриё копья коснулось металла, и ушёл в серое небо, напоследок каркнув ещё раз — так же хрипло и противно.

— Тоже мне, — пробормотал Алексей, опуская копьё. Руки дрожали. От злости? От страха? Он сам не понимал. Но одно знал точно: больше он не позволит каждой твари заставлять его сердце колотиться как бешеное.

Он вернулся в комнату, прислонил копьё к стене, глубоко вздохнул.

Завтрак должен был быть плотным. Он решил это ещё вчера, когда понял, что без нормальной еды его тело долго не протянет. Сегодня — макароны с тушёнкой. Большая ложка тушёнки — не жадничая. Остальное на потом. На десерт — кружка чая и три печеньки, оставшиеся ещё с прошлой жизни. Немного чёрствые, но если макать в чай — размокнут.

Пока вода закипала на примусе, он стоял у окна и думал.

Вылазка. Он должен выйти наружу. Должен найти воду, газ, припасы. Но вчерашний анализ, сделанный с холодной головой учёного, приводил к неутешительному выводу: к полноценной вылазке он не готов. Если случится что-то непредвиденное — ещё одна крыса, или кто похуже, — шансы на благополучный исход ничтожно малы. У него есть оружие, но ему ещё нужно наловчиться им пользоваться. У него есть одежда, но он не знает, будет ли она защищать или только мешать. Он не умеет взламывать двери — опыт с хозяйственным магазином был, скорее, случайностью. Словом, он не готов.

И тогда, помешивая макароны в кастрюльке, он принял решение. Сегодняшний день он посвятит тренировкам. Не вылазке — тренировке. Проверит всё: снаряжение, оружие, инструменты, самого себя. И самое безопасное место для этого — подъезд. Да, по теории вероятности и здесь могло что-то случиться, но вероятность была минимальной. Гораздо ниже, чем за пределами дома.

Сборы он начал методично, как привык.

Разложил на столе инструменты. Отвёртка, молоток, плоскогубцы — в рюкзак. Скотч — тоже. Копьё оставил у стены — оно будет в руках. Нож — тот, что побольше, из кухонного набора, — попробовал, как лежит в руке. Не так удобно, как тот, что он использовал для копья, но выбирать не приходилось. Положил к оружию. Туда же — молоток, сапёрную лопатку. Подумал и принёс на кухню контейнер с медикаментами, добытый накануне. Достал начатую бутылку перекиси, клок ваты, несколько бинтов. Сложил в целлофановый пакет — на всякий, самый непредвиденный случай. Этот небольшой медицинский свёрток он решил положить в карман штанов, чтобы был под рукой: можно быстро достать, разорвав пакет. Налил трёхсотграммовую пластиковую бутылку воды и тоже положил в рюкзак.

Настало время одеваться.

Он натянул плотные тёплые штаны. Обулся, плотно зашнуровав ботинки. Надел полевую робу, сверху — походную куртку. На голову — шапку, похожую на те, что носят в спецназе. «Осталось только прорези для глаз сделать», — подумал он и горько усмехнулся. Поверх куртки затянул ремень. За левый бок засунул молоток, за правый — нож. Сзади, за пояс, заткнул рукоять сапёрной лопатки. Повесил на плечи рюкзак. В руку взял копьё.

Последний штрих — перчатки. Их он решил надеть, когда выйдет из квартиры.

Он подошёл к зеркалу в прихожей, посмотрел на себя и заржал. Не весело — горько, с какой-то безысходной иронией.

— Ну и посмешище, — сказал он своему отражению. — Диванный Шварценеггер. Морской котик из американской комедии. Вылитый.

Отражение смотрело на него выпученными глазами. Он вздохнул, взял копьё и вышел за порог.

Лестничная клетка встретила его всё той же тишиной и всё тем же химическим привкусом в воздухе. Он натянул перчатки и осмотрел соседнюю дверь — ту, что находилась по соседству с его квартирой. Начинался первый этап: вскрытие.

Он долго не мог перебороть себя, когда думал об этом. Вторгаться в чужие квартиры, беспокоить усопших людей — это было неправильно. Но потом он задушил в себе эту сентиментальность одним простым выводом: это надо сделать. Иначе шансы на его выживание будут находиться очень близко от цифры ноль.

Первой он выбрал самую ближнюю квартиру — ту, что сдавалась. В последний год там жил какой-то парнишка-студент. Алексей нечасто его встречал, знаком близко не был — только «здрасьте» и «до свидания». Он искренне надеялся, что парень сейчас на каникулах или, приболев, уехал домой к родителям. Вполне возможно, что квартира пустая, — а ему от этого почему-то было проще.

Он подёргал за ручку. Дверь, как и ожидалось, была заперта.

Тогда он поставил копьё у стены, снял рюкзак, достал молоток и отвёртку. И начал.

Это была железная входная дверь — не самая новая, но крепкая. Алексей просовывал отвёртку в щель, надавливал, пытался поддеть язычок замка, бил молотком по рукоятке — ничего. Отвёртка соскальзывала, молоток оставлял вмятины на металле. Он пробовал так и сяк. Было неудобно, жарко — одежда, которую он считал защитой, теперь превратилась в парилку. Пот тёк по спине, шапка взмокла. Он сопел, матерился сквозь зубы и продолжал.

Замок не поддавался.

Тогда он принял другое решение. Отверстие. Рядом с замком. Просунуть руку и открыть изнутри. Он начал бить молотком по отвёртке, вгоняя её в металл, пробивая дыру за дырой по кругу. Это была долгая, нудная работа. Металл стонал, гнулся, но поддавался. Наконец он кое-как выломал кусок двери — достаточный, чтобы просунуть руку.

Но в одежде рука не пролезала. Пришлось снимать куртку, перчатки. Он стянул всё — куртку, шапку, перчатки, — бросил под порог своей квартиры и, закатав рукав робы, аккуратно просунул голую руку в отверстие. Пальцы нащупали вороток замка. Замок с трудом, после всех манипуляций по вскрытию, но всё же поддался — он смог провернуть его и нажал на ручку.

Дверь открылась.

Алексей выдохнул и несколько секунд просто стоял, переводя дыхание. Рука саднила, на пальцах выступила кровь — где-то порезался о край металла. Он вытер её о штанину. Затем, имитируя вход в магазин или другое опасное помещение, взял копьё в правую руку. Застегнул ремень с куртки поверх робы, засунув за него нож и сапёрную лопатку. Молоток решил оставить со снятыми вещами. Рюкзак — за плечи.