Печать Четырёх Стихий

— Принцесса выходила? — бросил я, едва сдерживая желание ворваться в покои.

— Нет, принц Тэреон. Покои закрыты изнутри. Её Высочество просила не беспокоить.

Я сделал шаг вперёд. Но Сифос преградил мне путь.

— Мой приказ касается всех.

Я почувствовал, как зрачки обожгло знакомым жаром. В глазах начало темнеть, оставляя лишь узкий багряный коридор ярости.

— Тэр, тише, — Аурелия коснулась моего локтя. — Я сама. Жди здесь.

Она прошла мимо стража — её он пропустил, лишь коротко склонив голову. Я замер, вцепившись пальцами в косяк. Связь внутри натянулась, как струна перед обрывом.

Сестра скрылась за дверью, и время превратилось в густой дёготь. Тишина, выплеснувшаяся из комнаты, не была покоем — это была могильная, давящая пустота, от которой моё внутреннее пламя испуганно притухло.

— Амелия? — голос Аурелии дрогнул. — Амелия! О боги! Лекаря! Быстро!

Сифос рванулся внутрь первым — стремительно, без единого звука. Я не пытался его остановить. Не до того было. В его взгляде, мелькнувшем на мгновение, не было страха передо мной. Там был ужас человека, который видел, как по капле утекает жизнь, которую он поклялся беречь.

Я бросился следом. Реальность схлопнулась до одной точки — до изумрудного дивана, на котором в страшной, липкой неподвижности затихала та, что стала моим вторым дыханием. Каждое её мимолётное, хриплое усилие вдохнуть отдавалось во мне физической болью. Она ещё была здесь, но уже касалась пальцами тени.

Через минуту дворец ДарКсар содрогнулся от топота. Яхот — наш лучший лекарь — влетел в покои, едва удерживая сумку.

— Что случилось? Где она?

— Она просто лежит и почти не дышит! Я не знаю, как это вышло! — голос Аурелии сорвался, и я впервые услышал в нём панику.

Лекарь уже был на коленях у дивана, профессионально осматривая зрачки и пульс гостьи. Он коротко принюхался к её губам.

— Яд. Тонкий состав, действует через слизистую. Нужно противоядие, немедленно.

— Живо! — взревел я, оборачиваясь к страже. — Сюда всех горничных! Тех, кто готовил покои — в первую очередь!

Король и королева вошли в комнату почти одновременно. Увидев бледную, как смерть, Амелию, отец тяжело выдохнул.

— Что за чертовщина, Тэреон? Что здесь произошло?

— Кто посмел тронуть её в нашем дворце? — мама сжала кулаки так, что побелели костяшки. — Это неслыханно.

— Я не знаю. Но клянусь всеми драконами, я лично прикончу того, кто это сделал.

В комнату втянули горничных. Они дрожали, прижимая руки к лицам.

— Кто из вас ставил цветы?! — хрипло спросил я. Гнев настолько сдавил горло, что я едва мог говорить.

— Я — Лисса сделала шаг вперёд.

— Где ты их взяла?

— У северной оранжереи Садовник сказал, это особый сорт для неё

— Имя!

— В капюшоне был я не видела лица

Аурелия, стоявшая у изголовья, вдруг тихо сказала:

— Тэреон. Она дышит. Ей уже лучше.

Я резко обернулся к страже:

— Закрыть северную оранжерею! Всех, кто там был — под стражу! И найдите мне этого ублюдка!

Амелия вдруг слабо застонала, её пальцы едва заметно дрогнули. Яхот, только что вливший ей эликсир, облегчённо выдохнул:

— Живая

Я тут же опустился на колени перед диваном, наплевав на то, что на меня смотрят родители, на застывшую в дверях стражу и на тяжёлое дыхание Сифоса. В этот миг в мире существовала только она — и эта пугающая, мертвенная бледность её кожи. Я осторожно взял её ладонь в свои руки, сжал пальцы, стараясь передать ей хотя бы каплю своего жара, своего пламени, которое сейчас исступлённо билось в груди.

Тонкий рукав её платья немного задрался, обнажая запястье, и моё сердце на мгновение пропустило удар. Там, на тонкой коже, тускло блеснул металл. Браслет. Она не выбросила его, не спрятала в шкатулку — она носила его.

Этот холодный блеск ударил меня сильнее, чем недавняя тревога. Она приняла мой дар. Она искала в нём защиту, а я я не успел.

— Амелия, — выдохнул я, почти касаясь лбом её пальцев. — Вернись. Слышишь?

Метка на моей ладони вспыхнула с новой силой, и в этот раз боль была не острой, а тягучей, словно моё золото пыталось просочиться под её кожу, чтобы вытолкнуть этот холод обратно.

— Я найду каждого, кто к этому причастен, Амелия. Теперь я сам буду твоей тенью. Если понадобится, я ни на метр не отойду от тебя, пока ты здесь. Ты под моей защитой.

Расследование завершилось быстро. Мы выяснили, что цветы были отравлены ещё до того, как попали к Лиссе. Те, кто мог это провернуть, уже покинули дворец или затаились под чужими именами.

— Лепестки Где я

— В безопасности, — раздался глубокий, ровный голос.

Это был мой отец. Король Эдгар сидел в кресле у изножья кровати — он простоял на страже всю ночь, не позволяя себе сомкнуть глаз.

— Ты была отравлена, — добавила мама. — Но наши лекари успели. Ты оказалась сильнее, чем мы смели надеяться.

Амелия огляделась. В комнате было ещё трое: Драксарий, Лилия и я. Я стоял у самого окна, застыв в тени, словно не решаясь подойти ближе.

— Я должна — Амелия попыталась встать, но ноги тут же подкосились.

Я сорвался с места прежде, чем она успела упасть, сел на край кровати прямо позади неё, подпирая её спину своим телом, давая опору, чтобы она могла сидеть.

— Ты едва дышала несколько часов назад, — прошептал я ей в самое ухо.

— Но я жива. И мне нельзя лежать, пока тот, кто сделал это, разгуливает на свободе. Я должна знать, кто за этим стоит.

— Допрос окончен, принцесса Амелия, — мягко вмешалась Лилия. — Это не Лисса.

— Это попытка начать войну, — Амелия стиснула зубы, и в её глазах вспыхнул опасный блеск. — Или предательство. Я хочу видеть всех. И Лиссу тоже. Я поговорю с ней лично.

Мама встала и подошла к кровати, положив руку на плечо Амелии:

— Ты только что вернулась с того света, девочка. Тебе нужен покой.

— Сейчас мне нужна правда. Кто-то пытался убить меня в вашем доме. Я не сомкну глаз, пока не узнаю, кто это.

Драксарий, до этого хранивший молчание, шепнул Лилии:

— Она пугает меня похлеще отца

Король Эдгар вдруг негромко рассмеялся и закинул ногу на ногу — жест, который я невольно повторял за ним всю жизнь.

— Это потому, что у неё кровь из чистого огня, а воля высечена из камня. Ты поправишься, Амелия. Но пообещай: сначала отдых, а завтра — допросы.

Амелия посмотрела на меня. Её глаза были как тихий, укрытый пеплом огонь — не яркий, но обжигающе тёплый. В ту секунду я хотел только одного: сжечь весь мир, если это потребуется, чтобы она никогда больше не чувствовала боли.

— Один день. Не больше.

Сказав это, она снова начала проваливаться в сон, так и не отстранившись от меня. Её голова тяжело опустилась мне на плечо. Я чувствовал, как её дыхание становится ровным, но её ладонь всё так же крепко сжимала мою, будто даже во сне она боялась потерять эту связь.

— Выйдите, — тихо попросил я.

Когда дверь за семьёй и советницей закрылась, я остался со своей судьбой наедине. Осторожно, почти не дыша, я подхватил её на руки и уложил на подушки. Откинул выбившуюся прядь со лба, укрыл одеялом, стараясь не потревожить её покой. Но когда я попытался осторожно высвободить свою ладонь, она вдруг забормотала. Это был нечёткий, пугающий шёпот человека, всё ещё блуждающего в кошмарах яда.

— Только не оставляй меня — её пальцы судорожно сжались на моей руке. — Слышишь? Тэ пожалуйста, не оставляй.

— Я не оставлю. Слышишь? Ни за что не оставлю свою будущую жену одну. Больше никогда.

Я смотрел на её приоткрытые губы, на беззащитный наклон шеи, и внутри поднялась волна такого нестерпимого желания защитить и присвоить, что я невольно начал наклоняться к ней. Расстояние сократилось до считанных сантиметров. Я уже чувствовал её слабое, прерывистое дыхание на своих губах В последний момент я заставил себя замереть.

— Дурак. Она без сознания, едва не погибла, а ты пользуешься её слабостью?

Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони — эта боль помогла отрезветь. Она доверилась мне, а я едва не предал это доверие своим малодушием. Не выпуская её руки, я замер на краю кровати, готовясь охранять её сон до самого рассвета.

Когда в предрассветных сумерках пальцы Амелии на мгновение дрогнули и сжались крепче на моей ладони, я наконец выдохнул. Она была жива, в безопасности и в этот бесценный миг — только моей.

На следующий вечер я вошёл к Амелии и задержал на ней взгляд чуть дольше, чем позволяли приличия, но всё же не решался подойти вплотную.

— Ты хорошо выглядишь.

— Благодаря вашему лекарю. Без него я бы

— Не говори так. Мы бы в любом случае нашли способ вытащить тебя.

На мгновение между нами повисло напряжение, тугое и острое, как натянутая тетива.

— Это не Лисса, — повторил я слова советницы. — Она призналась, что у неё был интерес не ко мне. К Эмиру. Но яд — это не её почерк. Слишком тонко для неё. Слишком умно.

— В тебя, должно быть, всё королевство влюблено, — в голосе Амелии скользнула усмешка. — И в твоего брата, как выясняется.

— Я не несу ответственности за чужие фантазии. — Я пожал плечами. — Но я виноват в том, что не заметил, как яд ползёт не только в цветах, но и в тихих голосах за нашими спинами.

— Зависть? — Амелия приподняла бровь. — Чему тут завидовать, Тэреон? Тому, что меня пытались отправить в могилу в первый же день? Или тому, что я жива и всё ещё здесь?

Я сделал шаг и медленно наклонился к ней, оперевшись ладонями о простыни прямо у её ног. Теперь наши лица были совсем рядом, и я видел, как расширились её зрачки от такой внезапной близости.

— Они завидуют не яду, Амелия. Они завидуют интересу к тебе.

— Ваш интерес чертовски дорого обходится моему здоровью, принц. Может, в следующий раз вы будете смотреть на меня чуть менее выразительно? Ради общего блага.

Я не смог сдержать короткий смешок, отстраняясь. Её самообладание восхищало меня всё больше. Но взгляд Амелии тут же снова стал серьёзным, когда она вспомнила о цели своего визита.

— Значит, кто-то очень не хочет видеть меня живой. И это больше не просто ревность. Это страх перед тем, что союз между нашими королевствами станет реальностью.

— Тогда нам нужно действовать быстро. Пока враги надеются, что ты сломлена, ты должна показать им обратное.

— Я хочу видеть всех, кто собрался на Совет. Пусть каждый в этом дворце узнает: я жива. И я не отступлю ни на шаг.

— Я распоряжусь, чтобы тебя сопроводили.

— Нет, Тэреон. Я пойду сама. И я хочу, чтобы ты был рядом. Но не как мой защитник, а как свидетель.

— Свидетель чего?

— Моей воли. Моего решения идти до конца. Даже если на этом пути меня снова будет ждать яд.

Собрание в Зале Звёзд проходило на повышенных тонах: обсуждали яд, удар по союзу и необходимость немедленно вызвать короля Джареда. Но когда тяжёлые створки дверей с грохотом отворились, по залу пролетел вздох, похожий на шелест сухой листвы.

Амелия вошла сама. Пугающе бледная, осунувшаяся, она держалась так прямо, будто в позвоночник ей вставили стальной клинок. Она выверяла каждый шаг, сражаясь с собственной слабостью. Я шёл на полшага позади — не касаясь, но держа ладонь у её локтя, готовый подхватить, если её решимость вдруг иссякнет. В звенящей тишине я слышал каждый её прерывистый вдох.

За моей спиной тенью следовал Сифос, буквально впечатывая свой враждебный взгляд мне между лопаток. Он замер у входа лишь тогда, когда мы прошли вглубь, но его рука так и не покинула эфеса меча. В зале воцарилось оцепенение: никто не ожидал увидеть «умирающую» принцессу, восставшую ради правды.

— Не стоит тревожить короля. Я жива. И я хочу знать, кто в этом доме осмелился на подобное.

Амелия заняла своё место, но я не пошёл на своё. Я не сел по левую руку от отца, как подобает наследному принцу. Вместо этого я молча опустился в кресло рядом с ней, будто так и должно было быть. Пока заседание продолжалось, я мысленно молился богине:

— Чтобы она поправилась. Чтобы она снова улыбнулась. Чтобы мне хватило мудрости добиться её.

После совета было решено: Амелии нужны покои потише, подальше от суеты двора. Но стоило одному из советников предложить восточное крыло, как я резко выпрямился. Гулкий звук моего голоса пресёк все споры:

— Нет. Подготовьте комнату, примыкающую к моим личным покоям. Немедленно. Пока мы не найдём предателя, она будет под моей защитой.

Советники замялись, но прежде чем они успели открыть рот, вперёд шагнул Сифос. Его доспехи зловеще лязгнули в наступившей тишине.

— Это непозволительно, Ваше Высочество. Покои наследного принца — не место для принцессы Флоретии. Мой долг — оберегать её, и я не смогу выполнять свой долг, если она будет заперта в ваших стенах, куда мне нет свободного доступа.

— Твой долг? Ты уже «оберегал» её, Сифос. И где ты был, когда она задыхалась от яда в собственных покоях? Твоя хвалёная бдительность не помогла ей. Ты уже один раз не уследил, и принцесса чуть не погибла прямо у тебя под носом.

Сифос побледнел, челюсти его сжались так, что на скулах заиграли желваки. Я видел, как его пальцы до белизны сдавили рукоять меча, но мне было плевать.

— Больше я такой ошибки не допущу. Она будет там, где я смогу её услышать. А ты встанешь у внешних дверей. Если кто-то из вас, — я обернулся к замершим советникам, — посмеет спорить, я лично доложу королю Джареду, что вы не способны защитить его дочь в собственных стенах.

Спорить никто не решился.

Слуги бросились выполнять приказ: меняли простыни, осматривали стены на наличие скрытых ниш или следов магии. Амелия стояла у окна в оцепенении, молча наблюдая за суетой. Но когда я подошёл и сказал, что всё готово и теперь она будет жить за моей стеной, она буквально взорвалась:

— Что?! Я, по-твоему, младенец в колыбели? Мне действительно нужна нянька?

— Нужна! Раз ты сама себе помочь не в состоянии!

— Я не отдам тебя второй попытке, Амелия. Ни яду, ни мечу. Ты будешь там, где я смогу услышать твой вдох, если тебе станет плохо. Это не обсуждается.

— Второй?..

— Третьей. Никакой попытки больше не будет.

Амелия подняла подбородок, но, ничего не ответив, направилась в новую комнату. Сделав шаг через порог, она внимательно осмотрелась. Обернувшись ко мне в дверях, прищурилась:

— Надеюсь, ты не собираешься проверять каждый мой вдох?

— Только если ты решишь умереть мне назло.

Она закатила глаза и скрылась за дверью. После того случая Амелия выстроила вокруг себя крепость: проверки, горничные и никаких визитов без приглашения. Холод между нами стал почти осязаемым. Чтобы хоть как-то его растопить, я, сам от себя не ожидая, нацепил маску Эмира — его наглую ухмылку и дурацкие интонации.

Привалившись к косяку, я проорал в закрытую дверь:

— О, свет моих очей! О, неземное великолепие! Позволь хоть краешком глаза коснуться твоего сияния, иначе моё сердце засохнет, как сад без росы!

— Тэреон? С тобой всё в порядке? Это это ты?

— Это чувства говорят во мне! Позволь хотя бы оставить у твоего порога розу, чьи лепестки бледнеют перед твоим румянцем

— Тэреон, это сушёная морская звезда.

Я представил, как она хмурится, разглядывая мой «подарок» через щель.

— В моём воображении это была прекрасная роза.

— Ты окончательно тронулся, брат, — раздался за спиной голос настоящего Эмира. Он смачно отвесил мне подзатыльник и ткнул пальцем в мой «дар». — Это морская звезда. Засохшая. Ты только что поднёс девушке дохлую морскую тварь, чёртов романтик.

— Во-первых, не дохлую, а высушенную. По моей просьбе. Мор достал её из воды — это редкость, таких в наших краях почти не встретишь. А во-вторых, она ценит необычное. Тебе не понять тонких материй.

Эмир вытаращился на меня, перевёл взгляд на звезду, потом снова на меня.

— Ты уговорил Моргракса нырнуть за морской звездой. Чтобы подарить её девушке. Которая на тебя злится.

— Именно.

— Ты точно сошёл с ума.

Он ушёл, выразительно крутя пальцем у виска. А я ещё раз взглянул на свою «розу». Мор старался, выбирал самую красивую — с длинными лучами и тёмно-алым отливом, как закат над океаном. Жаль, что она не оценила.

С того дня Амелия с подозрением осматривала всё, что оказывалось у её двери, ожидая нового странного подношения. А я через пару дней устал притворяться. Все эти наглые реплики были не про меня. Я вернулся к себе прежнему: тихому, спокойному и наблюдательному. Оказалось, что мне хочется нравиться ей по-настоящему. Без чужих масок и засохших морских звёзд, какими бы редкими они ни были.

Однажды ночью я сидел в кресле в своей полутемной спальне, наслаждаясь тишиной. Свет не зажигал — в полумраке мои глаза видели достаточно. Вдруг послышался осторожный скрип смежной двери. Я замер, решив, что это сквозняк, но в комнату проскользнула она.

Амелия держала в руках тяжёлый канделябр. Волосы распущены, ни грамма макияжа, никакой придворной маски — она была настолько настоящей, что у меня перехватило дыхание. Она не заметила меня в тени кресла и на цыпочках прокралась к моему шкафу.

— Наконец-то Замёрзла.

Она потянула на себя тяжёлое шерстяное одеяло. Лямка халата соскользнула с плеча, открывая нежную линию шеи и ключицу. Я видел тысячи обнажённых плеч на балах, но сейчас это было иначе. Слишком лично. Я не мог отвести взгляд.

Амелия резко обернулась, заметив мой взгляд. Канделябр качнулся, свет ударил мне в лицо.

— Ты что здесь делаешь?! — она одёрнула халат, поправляя лямку, и щёки её вспыхнули. — И и не смей так смотреть!

— Сижу в собственной спальне. А вот что делает принцесса Флоретии в покоях чужеземного принца посреди ночи?

— Я замёрзла! И вообще я думала, ты спишь.

— Думала, не замечу, как ты шаришь в моём шкафу?

— Я не шарила. Я взяла одеяло. Всего одно.

— Без спроса. Посреди ночи. В покоях взрослого мужчины, — я медленно поднялся из кресла, давая ей возможность оценить разницу в росте. — Причём, заметь, мужчины высокого, крепкого и, как принято считать, весьма привлекательного. Тебе не стыдно?

Амелия попятилась. Один шаг, другой — пока не упёрлась спиной в створку шкафа. Канделябр в её руке дрогнул, отбрасывая пляшущие тени на стены.

— Мне мне холодно было. Я думала, ты спишь. Я бы тихонько взяла и ушла. Никто бы не узнал.

— А теперь узнал. И что ты скажешь, если кто-то войдёт? Увидят наследницу Флоретии в спальне наследника Драугона. В халате. Среди ночи. Я, конечно, понимаю, что я — объект воздыхания половины королевства, но ты могла бы выбрать более подходящее время для визита.

Она вжалась в дерево, но не отвела взгляда.

— Объект воздыхания? Ты сам себе комплименты делаешь, Вальтарис, или у тебя для этого есть специальный советник?

— Я просто констатирую факты. Высокий, крепкий, благородный. К тому же наследник престола и редкая умница, — я усмехнулся. — Неудивительно, что принцессы теряют головы и лезут в мой шкаф за одеялами.

— Я не лезу! Я взяла одеяло! — Она одёрнула халат, поправляя лямку, и в её глазах вспыхнуло негодование. — И вообще ты не настолько хорош, чтобы ради тебя лезли в шкафы!

— А зачем тогда ты здесь, Амелия?

Она замерла. Я видел, как её щёки заливаются румянцем, как она лихорадочно подбирает ответ.

— Я замёрзла!

— Уже говорила.

— И это правда!

— Конечно. — Я сделал шаг назад, давая ей пространство. — Замёрзшая принцесса идёт не за горячим чаем, не за вторым одеялом в собственной спальне, а пробирается в комнату мужчины, чтобы стащить его вещи. Звучит убедительно.

— Тэреон!

Она выпалила моё имя так, будто это было ругательство, и, крепче прижимая к груди добытое одеяло, скользнула мимо меня к двери. Я не стал её останавливать. Только улыбнулся, когда за ней захлопнулась створка.

Я опустился обратно в кресло, чувствуя, как тепло разливается в груди. Самолюбование поутихло, осталась только тихая, глубокая нежность. Её смущение, её попытка сохранить лицо, когда она сама понимала, что оказалась в неловком положении, — всё это было так живо, так настояще, что согрело меня лучше любого одеяла.

Утром я ждал её у двери её спальни. Не специально — просто ноги сами привели меня туда. Комнаты соединялись, и этот короткий переход между нашими покоями стал для меня самым желанным путём во всём дворце. Амелия вышла с одеялом в руках — аккуратно сложенным, перевязанным лентой. Она протянула его мне, стараясь не встречаться взглядом.

— Я вернуть. Оно твоё.

— Знаешь, — сказал я, пряча улыбку, — теперь оно пахнет иначе. Наверное, стоит отдать в стирку.

— Что значит — пахнет иначе?! Я не воняю!

— Я и не говорил, что воняешь.

— Ты намекнул!

— Я просто констатировал факт. Ты в него куталась или в грязи валялась?

— Я укрывалась им! В постели! Чистой! И я я не валялась ни в какой грязи!

— Ах да. Твоя любовь к грязи проявилась при другой встрече. У храма, помнишь? Может, привезти тебе ту самую? Она тебе больше понравилась?

Амелия замерла, осознав, что я её подловил. Её щёки горели, глаза метали молнии, но в них уже проскальзывало что-то ещё — смущение, растерянность, искра.

— Ты невыносим.

— Я слышал. А ты можешь оставить одеяло себе.

— Что?

— Оставь, — я протянул его обратно. — Теперь оно официально твоё.

— То есть я могу им пользоваться?

— Ты уже пользуешься.

— Просто так?

— Просто так.

Амелия медленно взяла одеяло из моих рук, прижала к груди и, не сказав больше ни слова, скрылась за дверью. Но перед тем как закрыть её, бросила быстрый взгляд — и в нём не было льда. Я остался стоять у её двери, чувствуя, как тепло разливается в груди. Теперь она не отдаст это одеяло. Никогда.

Поздно вечером мне нужно было задать ей срочный вопрос по делам Совета. Я толкнул дверь и, входя, начал прямо с порога:

— Амелия, у меня срочный во

Слово застряло в горле. Комната была залита призрачным лунным светом. Она лежала на боку, уткнувшись лицом в то самое одеяло. Девушка укуталась в него с таким безграничным доверием, с такой нежностью на её губах играла слабая, безмятежная улыбка. В этот миг мне отчаянно хотелось верить, что во сне она обнимает меня.

— прос.

Рука сама потянулась к карману. Я достал кристалл для снимков — редкую вещицу для фиксации моментов истины. Один кадр. Снимок вышел волшебным: тёплым, пропитанным ночной тишиной и её спокойствием.

Я уже собирался уходить, но что-то внутри словно сорвалось с цепей. Я подошёл к кровати, склонился над ней и, затаив дыхание, коснулся губами её виска. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Я безумно хотел поцеловать её в уголок губ, но не посмел. Это был лишь невесомый, мимолётный жест, после которого я вылетел из комнаты так, словно за мной гналась стая разъяренных грифонов. С тех пор каждую ночь, оставаясь один, я доставал этот кристалл. Я любовался её лицом и своей собственной улыбкой на снимке — той самой, которую никто и никогда не должен был увидеть.

В ту ночь Амелия в полудреме перевернулась, сильнее сжимая в руках свой трофей. Лёгкое касание к виску, почти неосязаемое, будто тёплый ветер прошёлся по коже, заставило её вздрогнуть. Она открыла глаза — в комнате было пусто, лишь тени от занавесок дрожали на полу.

— Приснилось. Конечно, приснилось.

Но странный трепет внутри не давал ей покоя. Чувство уюта, тихой радости и отчётливый, густой запах перца и мёда, который, казалось, стал ещё сильнее, окутывал её до самого рассвета.

Спустя три дня случайность разрушила мою крепость. Горничная прибиралась в спальне, двери были распахнуты, и сквозняк сорвал сиреневую ленту с головы проходившей мимо Амелии. Та влетела в комнату, потянулась за лентой на моей постели и случайно задела подушку.