Галактика Андромея. Улвий Лимус: Темнейший век

— Разве тебя не волнует, что нам придётся убивать тех, кого мы недавно называли братьями?

— Мне будет не жаль их убивать, если они поддержат императора Сивония, — начал Клиций, — он узурпатор. Узурпаторы всегда должны быть наказаны по всей строгости: если не закона конституционного, то хотя бы военного! Те, кто пойдет за ним, — грешники в моих глазах, незаслуживающие прощения и милости, и, если понадобится, я дам «багровому неистовству» завладеть мной, чтобы уничтожить сивонийских ублюдков.

Если говорить честно, то начавшееся кровопролитие лишь нам на руку, брат: лишь в шторме крови и смертей мы, легионеры, сможем вознестись в высшие сущности этого мира.

— То есть... ты веришь в то, что нам рассказал Геранир? — Улвий был растерян, он надеялся, что Клиций не станет верить словам Дамуклора так легко.

— А ты не веришь?

— Я считаю, что нас обманули...

— Ты прямо как Тальрик! Улвий, не будь таким, как он. Тальрик — сильный воин, это безусловно, но он слаб в душе, — недовольно фыркнул лейтенант пятого взвода.

— Неужели? Тальрик — славный воин, а в душе его, как и полагается, находится железо. Не знаю, где ты увидел в нем слабость, — решил защитить первого лейтенанта Улвий.

— Ох, давай пройдемся. — Клиций поднялся, глазами показав Улвию пройти к выходу из казарменных палат. — Тальрик слишком сильно поддаётся сомнениям. Сомнения всегда сеют миг слабости, а слабость ведёт к падению. Тем более нам всё показали, мы увидели, что император сам предал то, что изжило себя.

— Ты уверен, что нам предоставили информацию, соответствующую действительности? Если война действительно разгорелась, то каждая фракция будет пытаться переманить на свою сторону как можно больше бойцов, — сержант продолжил стоять на своём.

— Даже если так, тогда зачем император направил целое обвинительное войско, состоящее из центурий мех, целых полков регулярной армии и батальонов нескольких легионов Галактио Легионос? И спустил это войско на Агваль, разорив планету и уничтожив его жителей! — раздраженно воскликнул лейтенант.

— На мирных жителей? Неужели ты забыл, что мы, легионеры, делаем точно так же? — вдруг сказал Лимус. — Я знаю, что без жертв не обойтись, что без жертв нет победы. Но я знаю, что при правильном построении тактики можно избежать колоссальных потерь. — Лимус несколько задумался. — Да и потом, вдруг жители Агваля знали о том, что происходит в Империи? И вдруг они поддержали Акрона, из-за чего мгновенно стали мятежниками, следовательно, обвинительное войско следовало самым базовым протоколам, которым последовали бы и мы, если бы были на месте наших братьев из I легиона! Боюсь, что на месте Золотых Лордов, Чёрная Стража не оставила бы от Агваля и живого места.

— Хм... Да, мы всегда подавляли мятежи жестоко и кроваво, ибо восстание против Империи было в нашем сознании великим грехом и самым настоящим отступничеством, но в этом случае правда была за нами. Мы защищали Священную Конституцию, Свободу и человеческое единство. В этом же случае Сивоний нарушил Конституцию, узурпировав военным путем власть Сената и Архиминистериума.

Истина на стороне Акрона, Улвий, и потому он — истинный император! Мы собьём спесь с головы Сивония, утопим галактику в крови, распахнём просторы огненного зарева, вознёсшись в серафимов! — резко высказался Клиций. Он истинно верил в слова Геранира, но Улвий слышал отсутствие искренней верности Акрону, которого Эрикион, похоже, считал лишь человеком, что указал дорогу на желанное вознесение. Лимус ощутил огорчение.

— То есть, ты готов стирать с лица галактики целые миры во имя «восстановления порядка»? Вдруг нас обманули?

— Обманули? Ха! Чёрных стражей не провести, Улвий! Зачем восстанавливать старый, ложный порядок, если можно создать новый? В новом мире мы сможем стать богами, и ради этого я готов пролить кровь, реки, нет, моря крови! Пусть все неверные сгорят и будут насажены на шпили Фибауса!

— Убийство легионера — это невиданная ересь! — печально воскликнул Улвий.

— Тебе ли об этом говорить, брат? Твои руки уже запятнаны кровью легионера Чёрной Стражи, — резко процедил Клиций.

— Это... это был мой долг, ты знаешь, — лицо Улвия исказилось в пустой гримасе.

— Как и нашим долгом является сейчас освободить человечество от оков осквернителей, осевших на Имериусе. И мы уничтожим всех, кто встанет у нас на пути!

Они замолчали, понимая, что их разговор заходит в агрессивный спор. Безмолвие долго не продлилось.

— Я понимаю, что тебя терзают сомнения, брат, но я с тобой, твой легион с тобой. И я надеюсь, что ты вскоре развеешь туман сомнений, не дав трещину в нашем строе. — Клиций остановился и поддерживающе положил свою руку, облаченную в латную перчатку, на наплечник Улвия.

— Уж надеюсь на то, что ты прав, — неуверенно ответил Лимус, ощущая нависшую тьму.

На корабле воцарилось спокойствие, ситуация будто стабилизировалась. Однако это не продлилось долго.

Навиор сообщил чёрному стражу о том, что вскоре в систему должны прибыть корабли Лотакии и Сынов Элемеи, недавно отправившиеся на Анрелию, и, судя по всему, на Элемею. Геранир немедленно отдал приказ привести «Рыцаря» в полную боевую готовность.

Во время коротких перерывов Катрина покидала капитанский мостик, чтобы пройтись по серым палубам крейсера. Иногда виды командного мозга корабля — компьютеры, аппаратура, голографические проекторы и столы — вызывали у неё приступы тошноты. Постоянное созерцание одних и тех же образов бо́льшую часть своего времени и практически всей своей жизни порождало чувство глубокой неприязни и сильной усталости, граничащей с раздражением.

Сейчас Гераниру услуги навис-капитана были не нужны, поэтому она могла на некоторое время покинуть мостик, что, собственно, и сделала. Если уж легионеры чувствовали сейчас перегрузку, то обычный человек — подавно. Катрина не была исключением, она нуждалась в отдыхе, она чувствовала себя не до конца работоспособным инструментом, это было ужасное чувство, которое она хотела преодолеть.

Проходя по серым коридорам крейсера, ей лишь изредка попадались беломраморные бюсты героев роты из давних времён — начала Великого Похода, когда Тринадцатая рота была одной из немногих формаций легиона. Это было самое яркое и насыщенное время, его середина, когда происходила бо́льшая часть всех событий. То было время героев и их подвигов, то было время без сомнений. Но тогда Свобода обрела ныне свой почти религиозный характер, когда она стала не просто политической идеологией, а целой верой — верой без богов и сверхъестественных сил.

Бюсты героев были впечатляющими, но все эти воины, к сожалению, были мертвы: пали в бою.

Катрина вспоминала, как Дувалор рассказывал ей о каждом герое роты, рассказывал так интересно, что время пролетало незаметно. Они стали героями не только для легионеров, но и для неё. Навис-капитан глубоко влилась в коллектив чёрных стражей, став для них своей, боевой сестрой.

Однако вскоре её ностальгические воспоминания прервал тяжелый топот силовых сабатонов. Это шли легионеры. Идя спокойно вперёд, Науфакс увидела, что топот принадлежал капеллану Асмонию. Почтенный возвращался с казарменных палат. Божественный блеск золотых элементов доспеха капеллана радовал усталые глаза Науфакс, будто давая ей надежду, что всё не потеряно. Несмотря на мрачность капеллана и благоговейный трепет, который испытывает каждый в его присутствии, Катрина всё же была искренне рада его видеть — наконец-то хоть кто-то, кроме окровавленного Геранира и его воинов.

Девушка уверенно пошла вперёд, будто специально идя навстречу капеллану. Это было правдой. Она специально шла к нему быстрым шагом. Асмоний это заметил. Хмыкнув, капеллан остановился, бросив свой выжигающий душу глубокий взгляд красной линзы-визора на навис-капитана.

— Навис-капитан, — своей обычной хриплостью и внушительным тоном произнёс Асмоний.

— Почтенный брат-капеллан, рада вас увидеть, — сказала она, пытаясь сохранить сдержанность, хотя сердце её беспокойно колотилось. Капеллан прекрасно почувствовал её истинные чувства.

— Вы хотели меня видеть?

— Не совсем так, почтенный капеллан.

— Тогда что же?

— Увидев вас, резко захотелось побыть в вашей благоговейной компании, — ответила Катрина.

— Неужели? — вновь спросил он, приподняв под шлемом бровь.

— Да, — уверенно ответила она. — За это время столько произошло, поэтому вид такого мудрого воина, как вы, приносит Её свет.

— Разве вы не знаете, что Акрон обвиняет Свободу в гнили и лжи? — с интересом задал вопрос почтенный.

Катрина замялась, помрачнев.

— Разве лишь Свобода определяет мудрость?

— Я говорю не про мудрость, навис-капитан, а про Её свет.

— Извините, привычка... — у Науфакс сложилось ощущение, будто Асмоний был явно не рад встрече.

— Ничего страшного, навис-капитан. — Капеллан зашагал дальше, коротким и легким жестом руки показав Катрине следовать за ним. — Время мучает, убивает, иссушает и проверяет нас рядом испытаний. И этот случай не является исключением. Кто сломается, а кто останется цел в душе. Кто так и оставит семя сомнений в голове, а кто слепо пойдет делать то, что захочет. Время покажет. Время — бог, судья и палач.

Слушая духовно заряженные философические речи Асмония, Катрина ощутила странное, необъяснимое умиротворение.

— Вы должны понимать, что если будете жаловаться на течения истории, то ничего, кроме пустоты и тишины, вы не получите. Нужно принять всё как должное, но принять — не значит слепо верить. Мы должны принять, но не должны бросать собственные размышления, пусть и построенные на чем-то, что нам не принадлежит.

Легионеры живут по догматам Виа Идеологус и Кодекса Легионариос, но даже мы слепо не исполняем приказы. Мы пропускаем их через призму своего разума, чтобы каждый удар был совершенным. Но в то же время мы — клинок в руках Её.

Мы — воины, существа, выкованные для войн и крови, для тактики и стратегии, но не для мирных размышлений. Однако помните, навис-капитан: всё многогранно. Даже в холодной стали, рождённой побеждать, всегда есть изъян — душа. Каждая победа — это выбор. И порой цена этого выбора слишком высока.

Слова капеллана сочились мудростью, и каждое его суждение обладало неоспоримой, почти гипнотической убедительностью.

— Кодекс Легионариос подразумевает следование догматам Виа Идеологус, разве не так?

— Так.

— Виа Идеологус возвышает Свободу, Свобода ныне ложна и гнила, тогда как теперь жить ангелам? — спросила она.

— В этом и заключается проблема, навис-капитан, — начал Асмоний, отвечая на вопрос Катрины, — ведь старый порядок рушится, как стена, вместе с которой сносят и фундамент. Все мы жили Свободой, но теперь должны жить иначе, однако этого «иначе» нет.

Последуют бесчинства, беззаконие, анархия, потому что старый закон больше не действителен, а новый не существует. Дай человеку возможность делать то, что захочет, и он не будет строить цивилизацию, а будет разрушать то, что осталось, и постепенно деградирует до безумного зверя. Человеческую расу нужно держать в крепких стальных руках, Катрина, — он, словно задев её за живое, впервые за долгое время произнёс её имя, — иначе всё будет так, как я сказал. Вы задумывались над истинным смыслом Свободы?

— Удержать столь разностороннее человечество в едином братстве?

— Близко, однако я имел в виду то, что истинная свобода достигается лишь через полное подчинение, ведомое железным законом. — Во взгляде Асмония исчезло намеренное испепеление. — Но сейчас, когда разбили оковы, сдерживающие анархию, мы можем лишь наблюдать, насколько прав я окажусь. Это эра раздора, эра перемен, когда миры будут пылать в огне братоубийственной войны — войны общего человеческого греха, человеческой слабости.

— Вы считаете, что всё будет именно так? — решила спросить Науфакс.

— Не стоит быть категоричным, касаясь чего-то подобно многогранного, но всё будет явно неутешительно, навис-капитан, ибо эта война покажет все наши слабости. Эта война стала апогеем обид, амбиций, кровожадности и алчности не кого-то определенного, а всех нас. Как бы мы ни хотели верить в лучшее — лучшего не будет, по крайней мере, пока мы не приложим к этому усилия. — Капеллан посмотрел на бюст одного из героев роты. — Мы должны что-то делать, не важно, на чьей стороне, ведь потомки не должны спрашивать нас: «А где были вы, когда человечество сгорало изнутри?», — а мы отвечали, что просто стояли и смотрели. Так что знайте, Катрина, что любое действие будет ценнее любого бездействия, особенно с взглядом на горящие руины.

Слова Асмония заставили Катрину замереть. Диалог с почтенным легионером дал ей почву для раздумий, но также принес надежду: всё еще есть за что бороться. Его фраза — «не важно, на чьей стороне» — поначалу ошеломила её, но вскоре смысл прояснился. В этот век правда и ложь слились воедино; каждое действие, независимо от стороны, ведёт к одному итогу. Больше нет добра и зла. Асмоний прояснил ей, что из-за этого война станет самой разрушительной в истории человечества, размыв границы морали до самого основания.

— А теперь разрешите мне идти, навис-капитан, у меня так же, как и у вас, много дел. — Капеллан тепло посмотрел на Катрину, а, увидев её кивок, отправился дальше в одиночку, вскоре исчезнув из её поля зрения.

Долго глядя вслед капеллану Асмонию, Катрина решила найти Улвия. На этом корабле он был единственным, с кем она могла поговорить как человек с человеком. Для неё он был особенным — не таким, как все, особенным во всём: великодушным, благородным, гуманным и верным. Он был легионером, но это её не останавливало, ведь он был необычным легионером: настоящим ангелом — ангелом Свободы и всего того, что Она несёт.

Катрина только сейчас заметила всю унылость серых палуб и даже блестящие серебряные элементы декора не исправляли впечатления. Для неё её корабль был всегда самым красивым и самым лучшим, но сейчас её посещало странное чувство — быть может что-то на подобии отвращения, ведь она понимала, что благоверного «Рыцаря» будут использовать в гражданской войне, осквернив братской кровью.

Навис-капитан дошла до казарменных палат. Там же Катрина выглянула в общий зал, где собралось большинство легионеров и где, по совместительству, капеллан Асмоний ранее разнял двух лейтенантов. Вскоре она поняла, что почтенный шел как раз отсюда.

Быстро оглядев всех там присутствовавших, она не увидела Улвия. Разочаровавшись, Катрина решила уже идти назад. Вся её суровость и холод разбились о переживания, вызванные всем происходящим. Дефицит информации вызывал истощение путем постоянных рассуждений и создания разных мучительных сценариев.

Сейчас навис-капитан напоминала потерявшуюся душу в этом безумном потоке, сбивающем её с ног. Однако разговор с Асмонием помог ей успокоиться, но она желала понимания, а не успокоения.

Уже выходя из отсека легионеров, навис-капитан услышала мужской голос, окликнувший её. Это был Улвий.

— Навис-капитан, — его голос отдавал резкой сухостью.

— Улвий! Где ты был? — посмотрела она на него, не выдавая своей радости, хотя по её возгласу он всё уже понял.

— Обходил отсек, — коротко ответил легионер. — Вы хотели меня видеть?

— Да, идём, нужно кое-что обсудить. — Катрина нажала клавишу активации двери, и вместе они вышли из палат.

— Так и что же вы хотели обсудить? — спросил Улвий.

— Что ты будешь делать?

Вопрос был неожиданным, но по-своему интересным. Катрина никогда не спрашивала чего-то подобного, поэтому чёрный страж замолчал и замер, ошеломлённый вопросом.

— Искать правду, — ответил он, колеблясь.

— А параллельно этому?

— Сражаться...

— За что? Всё что мы знали — разрушено... — печально выдохнула она. — Так за что сражаться нам теперь?

— За то, что было, есть и будет, и... за свой легион. Нам запретили сражаться за Свободу, но это не значит, что мы не можем сохранить ей верность внутри, — Улвий отвечал уверенно, но Катрина чувствовала ноту сомнений в его голосе.

— А если то, что будет, окажется сущим адом?

— Что ж, тогда я буду сражаться лишь за свой легион. — Лимус настороженно посмотрел на собеседницу.

— У нас у обоих больше ничего нет, кроме Тринадцатой роты и «Рыцаря»... Но что, если Легион впадёт в пучину кровопролития и безумия? Ведь под руководством таких, как Геранир, воины раскрепостят своего внутреннего зверя, а это приведёт к анархии и смерти долга, — устало сказала она.

— Кроме легиона у нас больше ничего нет. Так что нам придётся воевать за легион и неважно, каким он будет, — его голос звучал весьма серо, как будто свет жизни угасал внутри него.

— Возможно ты прав...

— Почему вы интересуетесь этим? — Улвий всё-таки решил задать этот вопрос.

— Пытаюсь найти себе новый ориентир, смысл жизни. Я сражалась за Свободу и Её закон, а теперь узнаю, что Свобода — ложна, Её закон — гнилой.

— Все мы сражались за Свободу, и мы можем продолжать это делать! — голос Улвия, словно пробиваясь сквозь туман боли, отринул звон металла, обретая странную мягкость.

— Как это? — удивлённо и, похоже, с надеждой спросила Катрина.

— Никто не изменит того, что лежит внутри каждого из нас, поэтому мы можем хранить верность Ей в своём сердце, а можем и сбросить объятие Её крыльев со своих плеч.

— Но разве тебе не больно от той мысли, что тебе придётся убивать тех, кого ты считал братьями?

Улвий чуть отвернулся. Катрина заметила, как на его лице проступили небольшие морщины.

— Это... ужасно, но, если Легион пойдёт по этому пути — я пойду за ним, но параллельно буду пытаться найти лекарство от обмана, что пеленой закрыл глаза многих братьев. — Улвий опустил голову, кажется, он сам не верил своим словам.

— Лекарство от обмана? — её глаза вспыхнули, неужели Улвий, как и она, считал, что их обманули?

— Я не верю, что император Сивоний поступил бы так бездумно. Нам, словно, выдали всё наоборот, извратили действительность, чтобы мы пошли за Акроном.

Я боюсь, что братья даже рады этому, ведь теперь ничто не будет останавливать жестокие порывы Чёрной Стражи, которые тяжкой скверной коснулись нашего легиона за последний век. Я боюсь, что мы скатимся в бездну слепого мщения.

Успокаивает лишь одно: наши предположения могут не совпасть с истиной, и мои опасения — хочется верить, — окажутся далеки от неё. Но каждый раз вспоминаю строку из Кодекса Легионариос... Каждый раз, когда думаю об этом.

— И какую же? — навис-капитан внимательно слушала его, чувствуя непрямую поддержку, срывающуюся с уст легионера.

— «Надежда — первый шаг к разочарованию», — процитировал Улвий одну из самых основополагающих выдержек Кодекса. — И я понимаю, почему: наши надежды — лишь наши мысли, не влияющие на действительность, и когда надежды не оправдываются, мы сходим с ума и разочаровываемся во всём, что знали. Надежда — самое худшее чувство во всей Вселенной; хуже неё только предательство. Я говорю, что надеюсь на лучший исход, но в глубине разума понимаю, что стоит готовиться к наихудшему. И я готов это принять.

— Как можно жить без надежды? Надежда дарует силы, которые можно использовать для победы, для создания лучшего будущего. Она — то, что ведёт целые народы и человечество вперёд, питая идеи единства и объединения всех людей во вселенной. Надежда — неотъемлемая часть нашей жизни, — возразила Катрина, уверенная, что в надежде нет ничего плохого, и что именно она ведёт человека по темным тропам судьбы, освещая своим золотистым светом далекие пристани и лодки, ведущие к чему-то большему, к более светлому месту.

— Вот только когда пелена обмана, созданная этой самой надеждой, разбивается о реалии жизни и судьбы, люди начинают искать виновных, но не могут понять, что сами виноваты в своей слепоте, — продолжил настаивать на своём чёрный страж, — надежда лишает человека способности мыслить, соображать и лишает воли, воли разума, притупляет осознание реалий. Она сводит человека с ума, когда его надежды разбиваются о реальность. Надежда — это худшее из зол, которое продлевает мучения. А жить без надежды возможно, полагаясь на свои разум и волю. Непоколебимой волей возносится разум, и силой разума рождается непоколебимая воля.

— То есть даже семена надежды стоит давить? Так?

— Именно! Нельзя дать им прорости, иначе разбитые мечты и тёмное разочарование неизменно приведут к падению. И чем больше будет надежда, тем больнее будет падать.

— Может быть, так считаете вы, легионеры, но нам, простым людям, надежда может заменить всё в жизни.

Какое-то время они молчали, понимая, что разговор заходит в конфликт и спор.

— Я боюсь, Улвий, и не знаю где найти сил, — честно призналась Катрина.

— Черпайте силы из веры, и не важно во что или кого, — сказал сержант, размышляя над собственными словами.

— Но ведь ты сам не уверен в собственных словах. Мы находили силу в вере в Свободу, в Империю и человеческую расу, однако... ныне вся наша вера канула в Лету. — Она положила руку на лоб, облокотившись на стену.

— Не всё пропало, владычица корабля, ибо вера в человечество никуда не ушла, человечество ещё живо. Попытайтесь воспринимать всё как испытание, которое необходимо пройти, пройти и победить.

Мы будем бороться, кромсать, будем убивать, умирать, будем сжигать, но вера в человеческий род угаснуть не должна. Только не сейчас. Лишь в вере в силу нашей расы я нахожу себе покой..

Навис-капитан посмотрела на него со светлым огнём в глазах: ей становилось легче. Тепло и спокойствие, граничащие с сомнениями и болью, исходившие от легионера, придавали ей уверенности.

— Вы можете усомниться в себе, в других, во всём мире, но вы никогда не должны усомниться в человеческой расе, ибо этот род универсален, жесток и благороден, несёт в себе свет и тьму. Мы можем выкорчевывать корни тьмы путем крови и разрушений, а можем творить разложение и гниение, используя добродетель.

— Тогда в чем наш путь, Улвий?

— В служении человечеству... собственно, как всегда.

— Корабли Второго и Восемнадцатого вошли в нашу астрозону, капитан Геранир, — заявила ИИ, чей голос донёсся из её терминала.

— Да? Подпустите их поближе. Капитан Науфакс, передайте «Лорду Ольту» и иным нашим кораблям, чтобы открывали огонь по лотакийцам и элемейцам лишь по нашему приказу! — чёрный страж ударил кулаком по подлокотнику трона.

— Слушаюсь, капитан, — ответила Катрина, начав выполнять приказ легионера. — Приказ передан.

— Великолепно. Теперь ждем.

В огромных экранах капитанского мостика виднелось, как крейсеры II и XVIII легионов медленно, но верно подлетают к «Рыцарю» и «Лорду Ольту». Мятежники ничего не предпринимали, чтобы специально внушить своим бывшим братьям, что ничего не поменялось. Но поменялось всё.

В эти темные мгновения истории начинается история братоубийства. И, судя по всему, Геранир, как хищник в засаде, хотел расширить список жертв этой войны. Он ждал, пока бывшие братья подойдут достаточно близко, чтобы оказаться в зоне поражения мощнейших орудий «Рыцаря». Нет, он хуже хищника.

Однако офицеры мостика заметили такую деталь: «Феникс» и «Ангел Вакса» начали расходиться, отдаляясь друг от друга. Дамуклор увидел в этом очертания боевого построения. Он понял, чем это вызвано. Присутствие кораблей Несущих Храбрость и Чёрной Стражи. Возможно, капитаны Франксимус и Инеклианий заподозрили предательство, мятеж, но тогда почему «Лорд Ольт» был цел или не открывал огонь? Столько сомнений и столько вопросов.

— Ждём, — протяжно произнес Геранир, немного нервничая, но внимательно следя за ходом движений вражеских крейсеров с помощью голографической схемы у своего трона.

«Феникс» и «Ангел Вакса» начали подходить к зоне действия главных орудий «Рыцаря». Но делали они это по-своему, окружая крейсер чёрных стражей с двух бортов.

Геранир это заметил, но, чтобы не привлекать больше внимания своих противников, ничего не предпринял. Однако офицеры мостика с ошеломлением смотрели на нового капитана, позволившего врагам зайти с двух бортов «Рыцарю», а это означало огромную уязвимость.

— Капитан, я рекомендую выйти из окружения, — произнесла Катрина.

— Ни в коем случае, навис-капитан, иначе весь план пойдёт прахом, — спокойно пояснил Геранир Дамуклор.

— Мне кажется, они и так уже заподозрили предательство, видя позади нас корабли XV легиона...

— Не волнуйтесь, сейчас всё устроим.

Движение лотакийцев и их союзников из Восемнадцатого легиона остановилось. Кажется, они не хотели рубить с плеча: необходимо было разобраться в ситуации.

— «Мудро, — подумал Геранир, — но не для этой ситуации».

— «Феникс» и «Ангел Вакса» запрашивают циркулярный вызов по вашему каналу связи, — подобно машине сказал Каву.

— Принять запрос. — Геранир поднялся с трона и подошёл к голопроектору связи.

— Канал настроен, — отчитался Каву.