Галактика Андромея. Улвий Лимус: Темнейший век

Улвий положил руки ладонями вниз на алтарь и прижал лоб к камню, закрыв свои уставшие, но пытающиеся сверкать искрой зеленые глаза. Легионер собирался обратиться к духу праотца Чёрной Стражи, дабы просить силы, в которой крайне нуждался.

— Почтенный прародитель легиона нашего, я возвышаю стальные голоса разума своего к тебе. Прошу тебя, властитель и повелитель легиона стражей пустоты от зла, даруй мне сил бороться от языка ярости огня. Я умоляю тебя даровать мне сил задушить ярость, чтобы и дальше священную службу IX войску несть, чтобы не впасть во тьму безумия, чтобы слушать голос разума.

Дай сил бороться за человечество и жизнь его жестокую. Оберегать человеческий род от огромной чужой язвы и от собственных демонов.

Дай сил противостоять ярости, чтобы и далее нести учение твоё, силу ту, что нес ты во все века и чей отзвук гласа твоего несем мы сейчас во имя чести и жизни легиона Чёрной Стражи, — молил Улвий, не отрывая лба и рук от алтаря, не открывая глаз, произнося предложение за предложением без запинок и колебаний. Но сердце его дрожало от осознания тяжести положения, в котором он очутился впервые за долгие годы службы. Улвий желал исцелиться, чтобы нести свет чести и заветов Вальта Нарро дальше, будучи защищенным от цунами нападающей на него ярости.

Он оторвался от алтаря, расправив руки в стороны и закинув голову в завершении ритуала мольбы. Лишь когда разум его очистился от сомнений и боли, сержант открыл глаза и встал с колен, после чего низко поклонился, прижав правую руку к сердцу.

Спускаясь по ступеням, чёрный страж почувствовал странное ощущение морального давления, перебивающее чувство облегчения. Он почувствовал чье-то особенное присутствие. Сержант решил не придавать этому особого значения и просто покинуть Палаты духа. Но как только он преодолел половину спуска, Улвий услышал весьма знакомый хрипловатый, высокий голос.

— Неужто ты пришёл каяться? — мягким громом прозвучал голос.

Улвий посмотрел вниз и увидел капеллана Асмония, облаченного в свой доспех. Он стоял, положив руку на край жаровни, где огонь был так близок, чтобы своими язычками добраться до пальцев латной перчатки, покрывая жгучим теплом. Лимус чуть вздрогнул, но довольно быстро успокоился и подошёл к капеллану.

— Нет сейчас того, в чем бы я хотел покаяться, — ответил Улвий, посмотрев сияющими от внутренней боли и усталости сосновыми глазами в одну большую горизонтальную глазницу шлема Асмония.

— За что покаяться есть всегда, брат-сержант, — с неострой резкостью сказал капеллан, убрав руку с жаровни, прошелестев пальцами, словно отпуская огненное тепло, дабы оно наполнило помещение.

— Значит сейчас нет того осознания, из-за которого я хотел бы покаяться, — защищался сержант.

— Знай, Улвий, что даже если ты не знаешь, за что каяться, я всегда могу углядеть те самые крупицы скверны. — Капеллан посмотрел на статую великого прародителя легиона. — Даже за соблюдение старых, ложных идеалов, которые до сих пор блюстишь. Всегда можно засеять в разум семя сомнения, из которого рождается неверие.

— Я уважаю Акрона, почтенный капеллан, но новая тактика войны несёт лишь нерациональные разрушения того, что строилось половину тысячелетия.

— Называешь владыку по имени? — Улвий услышал редкую усмешку, слетевшую с сухих губ Асмония.

— Как и вы, — парировал Лимус. — Что ж, и вы помните, что я не сомневаюсь в ваших способностях, почтенный капеллан.

Лимус уже собирался уходить, как Асмоний остановил его одним своим словом.

— Так какую же силу ты ищешь? — эта фраза прозвучала ледяным, острым, как бритва, клинком, ударившим в самое сердце.

Улвий резко обернулся. Края его филони так же резко колыхнулись. Лимус молчал.

— Какую силу жаждешь обрести?

— Силу противостоять… Это порок наследия. Он сводит с ума… — прохрипел Улвий, пока на его лбу выступали капли холодного пота.

— Скажи это, — давил капеллан, но его голос стал одновременно и грозным, и понимающим.

— Это гнев, — с болью в голосе произнёс Улвий, опустив глаза.

— Скажи это, брат.

— Это ярость. Ярость, пришедшая к нам в наказание…

— Да, — с неким удовлетворением прошипел старый Асмоний. — «Багровое неистовство» является общим генетическим недостатком всех тех, кто по крови относится к стражам человечества от угроз внешней пустоты. Это наше общее наказание за то, что не уберегли человечество от ужасов АжОгана. Теперь мы несём это проклятие уже четыре столетия. Генетический порок, убивающий даже самых сильных из нас.

— Так что же мне делать? Как с этим бороться? — спросил Улвий, но его лицо и глаза в этот момент выражали лишь изнеможденную усталость, но где-то внутри таилась надежда.

— Что ты испытываешь? Быть может страх?

— Страх — ничто…

— Но ты боишься, Улвий.

Сержант Лимус промолчал.

— Приступы ярости являются предвестниками ужасного, но даже их можно побороть, если душа сильна и вольна защищать разум. Исцеления нет, брат-сержант, и всё что мы можем сделать — так это принять. Но и опускать руки недостойно. Лишь слабак отдастся пороку так легко. Поэтому ты должен бороться, если хочешь заслужить уважение и почет, если хочешь и дальше нести бравую священную службу своему Легиону и прародителю. — Капеллан посмотрел на лицо Вальта Нарро. — Исцелиться нельзя, но можно остановить. Придуши её.

Асмоний протянул Улвию розарий с белыми и красными бусинами из минералов, имевший привески в виде легионного креста с черепом внутри, на чьем лбу была лишь одна кроваво-красная тисненная буква «M», имевшая два смысла: «memento», то есть «помни», и «mortis», что означало «смерть».

Лимус с осторожностью взял розарий и бросил озадаченный взгляд на капеллана.

— Всегда помни, что победа разума — всегда победа духа, — напутственно произнёс капеллан, после чего медленно махнул рукой, жестом позволяя Улвию покинуть Палаты духа.

Кархусское сражение далось Тизарию весьма несложно, но жестоко. Его кости трещали, особенно после того, как на него напрыгнула меха, прижав к земле. К счастью, тогда сержанту Раксу удалось выбраться из-под тяжелого хвата и выжить, разнеся в клочья двигатель боевой машины. Несмотря на то что это практически никак не отразилось на нём, Тизарий всё равно предпочитал отдохнуть ради восстановления своего тела.

Пройдя консультацию у старшего ротного лазаретного брата Рекана, сержант третьего взвода решил отправиться в легионную столовую, где желал вкусить насыщенной белками и минералами скучной еды. Особенно он желал выпить холодного игристого вина. Будучи выходцем из аристократического рода, Ракс уважает его за утонченный роскошный вкус и ощущение наступающего праздного облегчения. Добыть столь дорогой и редкий на космических кораблях напиток невероятно сложно, но сержанту удалось это сделать, хоть и с усилием.

Сидя в одиночестве за столом в углу, Тизарий Ракс, облаченный не в доспех, а в повседневную темную форму в виде футболки с легионным символом и столь же обычные армейские брюки. Когда была возможность расхаживать без доспехов, он всегда накидывал себе на плечи плащ из белого меха какого-то животного своего родного мира. Одежда ярко подчеркивала большую и развитую мускулатуру легионера, не имевшую равных среди смертных человеческих мужчин. Темно-русые волосы Тизария были зачесаны назад, оголяя не слишком большой, но не маленький лоб. Его волосы могли похвастаться пышностью, длиной и шелковистостью, поэтому они блестели, когда на них падал свет. В янтарно-зеленоватых глазах была видна вся глубина разума сверхчеловеческого воина. Узкий подбородок и высокие скулы отлично красовались на гладковыбритом лице Тизария. И всю его внешность дополняла тепловатого оттенка светлая кожа. Его образ казался идеально аристократичным, но, увы, лицо сержанта Ракса украшали несколько шрамов, нанесенных чем-то острым: на лбу, носу, правой щеке.

Его с аристократичной ноткой взгляд безынтересно устремлялись в еду: в пюре с неизвестным составом, походившее на картофельное, вареное высокобелковое мясо неизвестного ему животного, овощи, наполненные витаминами, и такую же кашу. На вид и описание блюда легионеров всегда казались довольно аппетитными, но на деле оказывались довольно безвкусными и ватными. Не сказать, что ему нравилась эта еда, но это было лучше, чем ничего. Некоторая безвкусность местной еды, надо сказать, является одной из причин, почему во время затяжных боев, сверхчеловеческие воины при невероятно редкой возможности добывают себе пропитание из местной флоры и фауны или пробуют пайки смертных, чтобы просто насладиться вкусом.

За все десятилетия своей службы Тизарий, понятное дело, привык к такому пропитанию, но всё равно помнил вкус изысканного, хоть и скромного кушанья с его родного мира, и вспоминал его с большим удовольствием.

Его одиночество и тишину, царившую вокруг него, нарушила приближающаяся фигура с подносом. Легионер спросил разрешения сесть за один стол с Тизарием, хоть сделал это не с большой любезностью. Голос и тон показались Раксу знакомыми. Посмотрев на боевого брата, он увидел… Каргата.

— Что тебе нужно, Каргат? — недовольно и даже несколько надменно спросил Тизарий, чью идиллию нарушил нелюбимый им боевой брат.

— Я не могу пообедать за одним столом с боевым братом из собственного взвода? — насмешливо ответил он.

— Ты меня не понял. Это был не любезный вопрос, а… — сержант Ракс хотел договорить, но его перебили, что очень сильно повысило уровень его раздражения.

— А намек на то, чтобы я ушёл. Верно? Я знаю. Да, действительно, я пришёл к тебе не просто так. — Каргат изменился в лице: теперь он выглядел очень злым, но Тизарий понял, что не на него.

— И что же тебе нужно? — диалог обретал более интересный характер, что заставило Ракса поднять взгляд на привата.

— Ты же общаешься с сержантом Лимусом из пятого взвода, ведь так?

— Допустим, — осторожно протянул Тизарий, опустив ложку на поднос.

— Этот ублюдок избил меня и пытался пристрелить, — прямо сказал Каргат.

— Улвий? Застрелить тебя? Что за вздор ты несешь?

Тизарий знал Улвия, быть может не так хорошо, как хотелось бы, но он точно знал, что сержант Лимус в принципе не может поднять руку без причины на своих боевых братьев, а уж тем более пытаться стрелять. Если даже это и правда, то у неё должна была существовать невероятно основательная причина!

— По какой причине он пытался это сделать? — спросил он.

— Я уничтожал врагов нашего повелителя, засевших на нижнем уровне одного из зданий. В это время туда спустился Лимус и потребовал, чтобы я прекратил уничтожать наших врагов! Это акт предательства! Естественно, я отказался. После ещё нескольких моих отказов этот ублюдок набросился на меня и стал избивать! Он оглушил меня, а после пытался застрелить, но промазал.

— Врагов? Что за враги? — вновь спросил Тизарий.

— Ты, сержант, запамятовал? Лоялистов конечно!

— Говоришь, он попал мимо?

— Да. Я дал ему отпор и, похоже, это повлияло на его меткость, — горделиво ответил Каргат.

— А я думаю, что он специально стрелял не в тебя, — рассудительно произнёс Тизарий, потерев подбородок в задумчивом жесте обдумывания услышанного.

— Разъясни-ка ему, Тизарий, что так делать нельзя. Да и потом, ты просто так оставишь то, что твоего бойца избил человек из другого подразделения?

— Что ж, хорошо. Я поговорю с Улвием насчёт этого. Но если ты меня обманул — не жди пощады.

Ракс быстро завершил трапезу, закрыв её последними глотками из хрустального бокала. Он бросил на Каргата бесчувственный взгляд с нотой недоверия, взяв поднос в руки и встав из-за стола. Разум Тизария заполнили сомнения и скверные мысли по поводу услышанного, но он желал найти ответы в ближайшее время, ибо был не готов ждать — он обязан разобраться в этой ситуации.

Время на корабле всегда шло как-то особенно: терялось так таковое ощущение смены дня и ночи. Нахождение в одинаковых, хоть и украшенных под традиции легиона, палубах крейсера всегда наводило тоску и, иногда, сонливость с раздражением. Чтобы поддерживать относительно естественный биологический режим жизни экипажа, команда корабля использует системы дневного и ночного режимов.

И сейчас по кораблю прошло звучное оповещение по интеркому о скорой активации ночного режима, а это значит, что экипаж может уходить на отдых, и жизнь на «Рыцаре» замрёт на семь с половиной стандартных часов. Все расходились по своим каютам или в места отдыха. Но Тизарий искал именно Улвия.

Ракс всегда знал где искать своего товарища, поэтому у него не составило никаких трудностей найти друга. Больше времени у него ушло на то, чтобы дойти то этого места. Сержант Лимус находился в помещениях медитаций. Эти помещения отличало то, что это был длинный коридор со множеством небольших кают для единоличных медитаций, и большой куполообразный зал, в котором легионеры могли отдыхать в полном безмолвии при запахе благовоний и песнях дев-служительниц; по всем признакам это была большая общая комната для медитаций.

Улвий по воле случая, благоволящего Тизарию, находился в общем зале, стоя на коленях на бархатной подушке, сложив руку на колене. Розарий легионер хорошо спрятал под фелонью. Он почти мертвой хваткой сжал в грубой ладони пулю, висящую на толстом кожаном ремешке, внешне походящую на окровавленный кристалл с сотней тупых граней цветов утреннего рассвета.

Сходу увидев Лимуса, Тизарий направился к нему. Он подходил тихо, аккуратно, дабы не нарушить медитации боевых братьев и их покой. Здесь нужно было вести себя как в библиотеке: тихо, аккуратно, уважительно к другим. Тизарий это превосходно знал и соблюдал все эти правила. Его пунктуальность удивляла. Но была она рождена не только в его характере, она была рождена в дисциплине и статусе, созданными в аристократической стезе.

Осторожно положив свою руку на плечо Улвия, Тизарий шепнул ему короткую фразу: «Не сильно отвлекаю?». Улвий с некоторым удивлением посмотрел на него. Зеленые глаза блеснули с отблеском легкого испуга. Такая реакция удивила Ракса. Лимус аккуратно поднялся и посмотрел на товарища. Мимо внимательного взгляда сержанта третьего взвода не могла пройти деталь того, что в последнее время Улвий часто навещает Палаты духа и сжимает свой талисман удачи, первую пулю, которая прошла в его тело. Он как будто пытался избавиться от нервозности. Тизарий повёл головой влево, жестом показывая Лимусу, что он хочет поговорить.

Они ушли из зала и вышли в один из отдаленных коридоров, где они бы никому не помешали и где никто не помешал бы им.

— О чем же ты хотел поговорить? — первым начал Улвий, поправив фелонь, спрятав под неё талисман.

— Мой боец уведомил меня, что между вами произошла вооруженная стыка, в ходе которой ты предпринял попытку застрелить его, — прямо сказал Тизарий без укора, без грубости, но и без одобрения. — Это правда?

Улвий сильно помрачнел, но глаз не уводил, пронзая Ракса, словно в душу.

— Да, — твердо, но без гордости или радости ответил Лимус.

— Что? — Тизарий был ошеломлен, он как будто опешил. — Но… что послужило причиной этому?

— Если бы ты только это видел, Тизарий. — Улвий опустил голову из-за, скорее не печали, а сдерживаемого гнева.

— Видел что?

— Каргат убивал тех, кто не мог дать отпор: он убивал гражданских, брат… Среди них не было ополченцев, солдат, были лишь простые люди. — Тизарий чувствовал будто в горле Улвия застрял маленький ком, мешавший ему говорить в полную силу. — Это были гражданские: только женщины, старики и дети. Дети… Дети, Тизарий! Я прекрасно знаю, что во время войны всегда есть непреднамеренные жертвы, но то, что делал Каргат, можно было бы избежать, прояви он больше сдержанности, больше чести!

Тизарий тоже помрачнел, но он был далеко не гуманистом, как Улвий. Где-то в груди его сердце укололо угрызение в отсутствии чести у его солдата.

— Не убил бы он, это сделал бы кто-то другой, — тихо ответил Ракс, почувствовавший боль Лимуса.

— В нынешнее время вероятность ничто, Тизарий! — в глазах Улвия промелькнула злоба, они стали неестественно краснеть. — Меня волнует лишь то, что происходит сейчас и будет происходить! И Каргат показал свою скверную натуру. Я был готов убить его — и это правда! Я её не скрываю. Мы — воины чести, брат! Мы предпочитаем врагов с винтовками, а не с детьми!

Тизарий чувствовал ярость и гнев в голосе Улвия. Кулаки сержант Лимуса сжались настолько сильно, что костяшки на руке побелели.

— Да, мы воины, но… — Тизарий не успел договорить, как Улвий его перебил, чему он сильно удивился, ведь Лимус никогда его раньше не перебивал.

— Тогда, где здесь честь?! — чёрный страж не сдержался и крикнул, одновременно ударив кулаком по стене. Даже будучи вне доспеха, голая рука легионера была способна оставить видимую вмятину на крепкой металлической стене.

Улвий разбил свою руку до крови, оставив несколько алых пятен на стене. Он не убирал руку с вмятины, продолжая сжимать кулак, испытывая легкую щиплющую боль, однако очень быстро рана вскоре покрылась коркой. Глаза наливались кровью, и Тизарий это видел. Параллельно Раксу приходило осознание, что Улвий находится далеко не в том лучшем состоянии, как на момент их встречи на Катаране. Но неужто случай на Кархуссе-Прайм и увиденное на Санктуме-9 так сильно повлияли на него? Это было странно. Улвий Лимус стойкий боец по всем отчетам, хоть и слегка своенравный, но он всегда отличался особым спокойствием, поддерживаемым сдержанностью. Так что же с ним случилось?

— А будь у тебя приказ это сделать, ты бы его выполнил? — Тизарий произнёс это уверенно, но всё же с долей осторожности, смотря в наливающиеся кровью глаза союзника.

— Нет, — ответил Улвий, опуская руку. — Я не знаю…

Тизарий несколько удивился этому ответу. В нем не было уверенности, с которой всегда говорят возвышенные до ангелов. Неофиты подвергаются сильнейшей индоктринации и психологической обработке, потому что легионеры должны подчиняться приказам, как любой солдат.

Веки сержанта Ракса на мгновение чуть раскрылись от удивления. Смотря в глаза Лимуса, Тизарий видел, как ярость отпускает его товарища из пятого взвода. Отпускает, но не покидает.

— Настоящий воин не отдаст такого приказа.

— А будь это ксеноиды? — Ракс решился задать довольно каверзный вопрос. — И я, и ты уничтожали их тысячами.

Улвий замешкался.

— Они не человечество… — проскрежетал Лимус. — Только людям.

— Только людям, — шепотом повторил Тизарий, вспоминая идеологические фразы.

— Настоящий воин, закаленный в боях, знает ценность жизни: как сложно её породить и воспитать, и как легко оборвать… Если можно избежать потери в жизнях, то истинный воин воспользуется этим шансом, потому что убивает не ради удовольствия, а ради долга перед чем-то бо́льшим, чем он сам, брат, — Улвий успокаивался, и в его голосе преобладала не ярость, а печаль.

— А кто же мы? Мы — воины, Улвий, воины, несущие свет лучшего будущего сквозь войну, спускаясь на почвы сотен миров на крыльях праведного огня и холодной стали.

— Мы — воины, это так, но мы не можем познать всю ценность ясности истин человечности, — Лимус печально вздохнул.

— Хочешь сказать, что мы не истинные воины? — Тизария всегда удивляли изречения Улвия, и сегодня был один из тех самых случаев. Где-то внутри, в глубине души Ракса терзало раздражение.

— Я не об этом. Тот, кто чтит кодексы чести и знает зачем убивает, будет считаться настоящим воином. Но, как я и сказал, мы не способны понять глубину простой человеческой души, но, убивая её, мы оставляем за собой горы испепеленных, некогда любящих, радующихся, плачущих, смеющихся. Я знаю зачем убиваю, Тизарий, но я не знаю почему.

Улвий выдержал небольшую паузу.

— Мы раскололи не только империю идеи единого рода, но и собственные легионы… Даже на своём легионе стражей пустоты человечества от зла внешнего космоса мы разбили трещины. — Улвий положил окровавленную руку на лоб, чувствуя нечто похожее на головную боль. — Я могу понять зачем мы это делаем, но почему это происходит?

— Что ты имеешь в виду? — растерянно спросил Ракс, стараясь осознать и проанализировать услышанное.

— Вдруг чья-та высшая воля тянет за ниточки, творя из нас рабов, судей и солдат, чтобы железной волей творить то, чего желает и жаждет всевышний повелитель или повелительница? Быть может, побег капитана Дувалора Тарона и тех, кто отправился с ним на крыльях шаттла, шагнув во тьму черного океана, тоже был не случаен? — ответил Улвий.

Смутившись, ощутив, как будто что-то затрудняет его дыхание, Тизария осенило.

— Ты видел, как они улетали?

Улвий некоторое время молчал. Он понял, что проговорился, хоть и косвенно. Но вопрос Тизария воспламенил тлеющие угольки сил.

— Они уходили, обозначив раскол в нашем собственном легионе, вызванный желанием беспрекословного подчинения во имя братоубийственного разрушения. Мне больно видеть, как даже наш Легион прошёл через раскол, порожденный теми, кому важна лишь политика и власть… Я видел, как они уходили, ибо я помог им сделать это.

Улвий не знал, какова будет реакция Ракса, поэтому всё его тело охватил сильнейший жар.

— Я… — Тизарий не знал, что сказать, когда его уши уловили столь неожиданное откровение. — Так, значит, это действительно ты? Но, позволь узнать, почему ты совершил это?

— Ты сам видел, чего стоила нам первая братоубийственная битва… Ты сам слышал то, что нам говорил Геранир Дамуклор, прибыв на корабль. Ты видел, как нам преподнесли информацию. Но мало кто уследил момент, что то, что дали увидеть и услышать нам, спокойно может быть искажением истины. А увидев, как капитана выручают из заточения, во мне загорелся уголь… — Улвию очень хотелось сказать про надежду, но он сдержался, — видения возможности, что он сможет выяснить правду.

— Брат, Акрон хочет лучшего для нашей расы. На протяжении тех десятилетий, что он вел целые флоты в бой против врагов человечества, Верховный прайм был одним из самых благородных и умнейших полководцев. С ним мы сможем сделать то, что хотел сделать величайший император Ниливий — создать единство и процветание для всех людей, — я не уверен, что его стремление подпитано откровенной жаждой власти.

— Не стоит успокаивать ни меня, ни себя, Тизарий, ибо никто из нас не знает истинных его целей, как никто не знает истинных мыслей каждого ближнего, — мрачно отметил Улвий.

— Неужели ты усомнился в его благородности? — с растерянностью произнёс Ракс.

— Когда увидел Санктум.

Настало короткое молчание. Оба обдумывали всё что услышали из уст друг друга. Они понимали схожесть и разность своих душ: Улвий не желал принимать новые реалии, считая их эпохой бесчестности, а Тизарий, хоть и был во многом не согласен с новыми методиками, считал, что, даже если Лимус был прав, они ничего уже не изменят и нужно лишь принять. Но оба страдали от похожего порока: решимости, превращающейся в слепую жестокость. Улвий столкнулся с ней на Катаране, а Тизарий на Кархуссе-Прайм. И Лимус, и Ракс знали — они не герои, но именно Улвий стремился удержать хотя бы каплю чести среди своих братьев. Тизарий хотел поддержать его, но боялся, что они сделают лишь хуже и падут в ещё бо́льшую бездну.

— Если есть шанс, что можно не позволить крови и разрушениям захватить наш разум, то за него нужно ухватиться, если мы хотим сохранить хоть крупицу живительного огня чести, — тихо произнёс Улвий, осознавая свою слабость перед потоком истории, чувствуя пульсирующую головную боль.

— Даже если они обратятся против тебя? — спросил Тизарий.

— За Легион я готов вытерпеть всё, — ответил Раксу Улвий, посмотрев на него своими чистыми, зелеными, как сосны, глазами, блестящими то ли от сомнений, то ли от грустной тяжести осознанного.

— Ты один из самых упертых, кого я знаю, — спокойно прошептал Тизарий, — но я хочу понимать, ради чего? Чего ты хочешь добиться?

— Ради чего? — переспросил Улвий. — Ради будущего нашего легиона.

— Как бы я не противился услышанному, я не стану мешать тебе, но постараюсь уберечь от поступков, которые могут стоить тебе жизни.

И оба чёрных стража крепко пожали друг друга за предплечья.

Они стояли у огромного экрана капитанского мостика и смотрели на Санктум-9 и на тот космос, что открывался за ним, увенчанный голубовато-белым свечением атмосферы планеты. Те звезды казались будто каплями на черном холсте, созданными брызгами кисти художника. Мельчайшие точки были на самом деле огромными матерями и палачами, энергиями, дарующими и забирающими жизни. У них есть спутники, сопровождающие их на протяжении всего жизненного цикла. Это иронично, и даже напоминает нашу жизнь: у тебя всегда есть те, кто тебя сопровождает, или проводит какую-то часть жизни рядом. Занимательная деталь, в которой кто-нибудь всегда увидит свой смысл параллели жизни звезд и человеческой.