Галактика Андромея. Улвий Лимус: Темнейший век

Возвышающиеся фигуры в чёрных силовых доспехах выглядели по сравнению друг с другом довольно контрастно: одна из них выделялась аурой силы и святости, обладая чистым доспехом с золотым ореолом, а вторая фигура была более грязной, хотя видимой намеренной небрежности не присутствовало, дополняя всё аурой жестокости и нигилизма над старыми порядками. Они были одной крови, у них был один прародитель, но совершенно разные взгляды и жизни.

Один стоял, скрестив руки, другой возвышался, держа их опущенными. Но объединяло их и то, что сейчас оба стояли перед экраном и наблюдали за звездами и планетой.

— Как думаете, почтенный капеллан, подходит ли третий лейтенант Керций на пост первого лейтенанта? — их гармоничное безмолвие прекратил капитан Геранир, скрестив руки. Его тон, на удивление, был более спокойным, чем обычно, без той толики корысти и хитрости, часто крадущихся в его голосе.

— Я сомневаюсь в его кандидатуре, капитан, — честно ответил Асмоний, вглядываясь в далекие звёзды.

— Почему же?

— Брат Керций обладает воинственностью, силой, умом, знанием, — капеллан перечислял сначала хорошие качества воина, — но он чрезмерно жесток, даже по отношению к собственным подчиненным. Но главным его минусом могу назвать отсутствие лидерской решимости.

— Как по мне, смотря на современную ситуацию, он бы идеально подошёл бы на роль моего первого лейтенанта, — голос капитана был подобен шипению змеи.

— Каждый капитан сам выбирает себе первого лейтенанта. Моё же дело было ответить на твой вопрос.

— Может вы посоветуете кого-нибудь?

— Гм… даже мне сложно что-то сказать. Второй лейтенант Аттикус имеет самую лучшую кандидатуру на пост первого лейтенанта, но стоит знать, что он много сомневается и долго обдумывает, анализируя всю полученную информацию, создавая в голове картины любых возможных исходов, — ответил Асмоний. — Самым лучшим был Тальрик.

— Тальрик стал предателем, — фыркнул Дамуклор.

— И всё же он, как ангел, расправил крылья и осмелился взлететь ввысь к далеким звездам под огненные вспышки братоубийственной войны, действуя так, как считает верным. Он обладал необходимой решимостью.

Они некоторое время помолчали.

— Шагнуть к звёздам… Знаете, почтенный капеллан, когда я был совсем ребенком, я не мог себе представить, что смогу покинуть пределы собственного мира. Вечерами я сидел у крыльца отчего дома и, наблюдая за темным небом и плывущими по нему облаками, словно корабли, я отрывал насекомым части тела, заворожённый картинами лежащего за пределами родной атмосферы мира. В моей детской голове не умещалось, что люди могут путешествовать между звездами, — вновь заговорил Геранир, переведя тему.

— Блага технологий и дары умов, их создавших, — ответил Асмоний, бросив короткий взгляд на капитана.

— Великие же умы породили человеческий род, — подметил Геранир, согласившись с капелланом.

Некоторое время они вновь замолчали.

— И всё же во тьме космоса скрываются и другие расы, чьи умы вступают в жестокую борьбу с нами во имя господства своих родов, — начал Асмоний. — И нашим священным долгом было не дать им даже подойти к вершине, близкой к господству.

— Почему же «было»? Мы расправимся с лоялистами, возьмем Имериус и снова продолжим исполнять священный долг.

— Лишь бы в огне братоубийственной ненависти мы не забыли о том, что есть наш священный долг и что завещал нам великий император Ниливий. Если мы забудем о долге и о том, кто мы есть, то не поймем, когда уже сражаемся, а это ведет к заведомому поражению, — возразил Асмоний, в чьём голосе послышались ноты горькой злости.

— Когда Акрон победит, и легионы получат настоящую свободу от бюрократического аппарата, тогда мечта великого Ниливия будет воплощена, ибо человечество станет свободно само от себя, а ксеноиды будут повержены, — торжественно, но ядовито дернулось с губ Геранира.

— Та вольность, что даровал нашим воинам Великий прайм, развратит ум в кругах ненависти, если не сдерживать её, — и вновь послышалось возражение со стороны капеллана.

— Эта вольность раскрывает весь военный потенциал, заложенный в легионерах, — Геранир настаивал на своём.

— Раскрываемый потенциал, глушащий голос разума в тех, кто не сочтёт правильным держать себя в руках, ибо мы смертельно опасное оружие, — буркнул старый воин. — Ты думаешь лишь о силе, Геранир, но на самом деле сила истинного воина хранится в связи силы физической и разума, ибо лишь тогда легионер преисполняется могуществом, заложенным в нас великим Ниливием. Только так мы сможем раскрыть свой истинный потенциал, — продолжал Асмоний, пронзив капитана своим взглядом.

— Обретая силу, мы всегда обращаемся к голосу разума. И то, что происходит ныне, не является исключением. Получая вольность в действиях, каждый воин сам решает, как ею пользоваться. И многим это понравилось, — говорил Геранир.

— Легионер, который поддался вольности, разрушает дисциплину. Разрушенная дисциплина ведёт к превращению легионера в неукротимого зверя, а это ведёт к разрушению легиона. Легионеры — грозное оружие, объединенное в легионы. Каждый легион — это отлаженный и величественный механизм, созданный для войны.

Мы возвышаемся над мирским, принимая суровую философию нашего предназначения, чтобы очищать галактику для человеческой безопасности грубой силой. И если мы отринем всё, что и так делает нас вечным воплощением несгибаемости и бессмертного духа людей, то станем ничем не лучше наших падших братьев из IV и XV легионов. Ты сам видел, во что они превратились, своенравно поступив, отбросив мораль и честь, дав себе вашу вольность, — недовольно говорил Асмоний, но его слова всё равно подчеркивали силу разума, из-за чего он казался каменным горным хребтом, который невозможно пробить. — Настоящая сила легионера — это держать себя в руках в моменты кровавого опьянения. Это сдержанность. В сдержанности, доблести и чести легионер раскрывается во всей полноте великого замысла создания своего.

— Мы есть оружие, почтенный капеллан. Инструмент. Мы инструмент силового воздействия на тех, кто воспротивился воли тех, кто держит нас за рукоять. Мы — остриё клинка. Мы были созданы для войны, поэтому, я считаю, что для тех, чье предназначение лежит в войне, упор должен быть на силу. Сила позволяет нам сокрушать стены, разрушать города и сжигать целые миры. Без силы нас сокрушат, а с силой сокрушим мы. Мы завоевали этот космос, благодаря силе. Мы имеем право властвовать в нём. И раз уж нам не дают принадлежащего нам по праву, то вновь благодаря силе мы можем взмыть крыльями из ангелов в полубогов.

Вновь настала недолгая тишина.

— Меня всегда удивляло в вас, святош, что вы стараетесь жить сдержанно, скромно, бедно. Хотя, отнюдь, я видел многих, кто плевал на священные законы и наживал золото, строил особняки, ел пищу богачей и носил золотые одеяния. А кто-то живет в оборванных тряпках, нося деревянный амулет на шее и молясь в каменном храме с земляным полом. Но, несмотря на весь контраст, все вы громогласно говорите о божьих законах и праведности пути религии. Неужели вы, почтенный и старый воин, до сих пор следуете религиозному пути. Неужели вы до сих пор нарушаете закон, поклоняясь своей Свободе? — неожиданно начал Геранир, повернувшись к Асмонию.

— Если ты имеешь в виду то, что мы до сих пор используем принадлежности и Залы духа, то я отвечу, что традиции всегда остаются традициями, — капеллан решил уйти от ответа.

— Но Свобода оказалась ложной религией, почтенный. Неужто вы хотите сказать, что вы преступник?

Поняв, что от ответа ему не уйти, Асмоний усмехнулся.

— Что есть религия, Геранир? — Асмоний вдруг задал вопрос.

— Смертные говорят, что религия — это вера в нечто сверхъестественное, — ответил капитан.

— А что есть сверхъестественное?

— Быть может сверхъестественное является чем-то необузданным для человеческого ума, какая-то невиданная сила, познание которой невозможно. Что-то всесильное, — в конце своих слов Геранир иронично усмехнулся.

— Неужели ты увидал нечто смешное, капитан? — невозмутимо спросил капеллан.

— Не существует чего-то всесильного, или бессмертного, или непознаваемого. Любого можно познать, ослабить и убить.

— А вдруг оно нематериально?

— Что ж, тогда это можно контролировать, сдержать, или ослабить, — отвечал Геранир с необычайной легкостью. Обычно, боевые братья отвечают с задержками или с долей неуверенности, но капитан Дамуклор говорил с особой, высшей степенью уверенности.

— Многие в наших реалиях считают религии выдумкой и считают по праву, — произнёс Асмоний.

— Тогда почему вы продолжаете поклоняться Свободе? Только не говорите, что вера в Свободу — не религия.

— Поклоняться? Нет, Геранир, ты не понял Её настоящего смысла, — спокойно ответил Асмоний без доли злобы, упрека или чего-то подобного.

— Неужели?

— Многие путают «веру» и «религию». Религия — это лишь способ управления обществом посредством обещаний и наказаний через сказания о чем-то неестественном. А вера — всегда выбор каждого человека. В религии верят в богов, духов или иных сверхъестественных сущностей. Но вера необязательно бывает верой в богов или тех, кто всесилен, а во всё, что только можно. Вера может быть в человеческую расу, в её разум, общество, силу, прогресс, культуру и многое иное. Вера может быть в оружие, в стихии, в мораль, в честь, в доблесть, в богов, иное и иное.

Так и со Свободой, капитан. Свобода не имеет единого лика перед лицом нашего рода. Для кого-то Она является просто идеологией, для кого-то — духовным путём-направлением, для иных же — идеологией с божественной непререкаемостью, но для кого-то Свобода есть божество: бог или богиня. Особо интересные личности верят, что Она — всесильный Творец, что, правда, звучит как ересь. И каждый сам избирает для себя, во что верить и как в это верить, — он не запнулся ни раз. Асмоний всё говорил четко, словно читает технолитанию, которую выучил столетия назад, но так и не забыл.

— Тогда… в чем же роль капелланов? Разве вы не военные священники? — спросил Геранир, будто бы склоняясь перед словами капеллана, признавая его мудрость.

— Ты вновь ошибаешься, Геранир, не желая отпускать ассоциацию с религией и её порождениями. Капеллан всегда был духовным наставником легионера. Капеллан — это легионер, что обрел прозрение мудрости, осознав, в чем же суть всех догм, которыми живём как мы, так и смертный люд. Обретя это откровение, капелланы помогают боевым братьям прийти к осознанию того, чем на самом деле является вера, — говорил капеллан.

— Но почему именно Свобода?

— Её универсальность, Её гибкость, Её сила и аура. Уверовав в Свободу, человек получает знание жизни, знание того, как устроен наш мир и что нужно для процветающего будущего. Она сконструирована в своей сути так, что отвечает на все вопросы, которые может задать человеческий разум.

— И что же вы будете делать, когда владыка Акрон на официальном уровне признал Её запрещённой? — поинтересовался Геранир.

— Что делать? Верить дальше, ибо нет того, во что бы я уверовал, кроме Свободы. На протяжении половины тысячелетия люди воевали под Её знаменами и под Её гимнами. Она не просто укоренилась в разуме людей, она стала частью нашей жизни, — честно ответил старый Асмоний.

— Это же преступление. Неужели вы будете пачкать свою верность этим? Разве сложно отказаться от старого и построить нечто новое?

— Построить новое… Чтобы построить новое, нужна дисциплина, а не расшатанное запахом крови войско, — в словах капеллана послышался упрек.

— Что ж, я думаю мои вопросы исчерпаны. Не волнуйтесь, почтенный капеллан, я никому не расскажу о том, что сегодня услышал. Но предостерегу вас от того, чтобы вы не сеяли семя раздора в наших воинах, вещая о Свободе, — говорил Геранир без угрозы, хотя капеллан прекрасно её чувствовал.

— Тот, кто хочет, сам придёт в Палаты духа. Однако предостерегу и тебя, капитан: если наш легион превратится в подобие Пятнадцатого, то спасения не будет от нас самих даже нам, — закончил Асмоний.

Капеллан повернулся к выходу из капитанского мостика. Бросив короткий взгляд на звезды, почтенный Асмоний, стуча своими сабатонами по палубе, неспеша покинул командный мозг корабля под пристальным взглядом нового капитана Тринадцатой роты.

Для Геранира этот разговор не изменил ничего. Он — кровожадный убийца, которому лишь в удовольствие ве́сти о том, что все оковы спали с легионеров. Но, утолив жажду терзаемых ответов, которые он искал у капеллана, они принесли ему нужную информацию. Его интересовало, что же заставляет таких, как Асмоний, упираться рогами в землю. Его это позабавило, но и удовлетворило. Теперь он знал, от кого нужно будет избавиться при удобном случае…

Рассматривая в руках серые, слегка потрескавшиеся электронные часы, возраст которых точно насчитывает двести лет, Катрина расположилась в мягком кресле в общем зале отдыха для офицеров. Она очень не любила сидеть на чем-либо, ведь дни напролёт проводит на капитанском мостике, лишь в некоторые моменты отдыха позволяя себе отойти на обеденный перерыв или в тренажерный зал, чтобы поддерживать свой организм в должном состоянии. Из-за того, что навис-капитан редко покидает в последнее время пределs «Рыцаря», она обрела бледноватый оттенок кожи, что явно говорило о далеко не самых лучших последствиях такого образа жизни.

Она отдыхала. Наконец-то отдых. Последние сутки Катрина провела в усиленной работе над контролем строительно-ремонтных работ, проводимых по всему кораблю, пытаясь восстановить то, что было уничтожено в битвах в черной пустоте. Это было изнурительно. Слишком тяжело без полной поддержки. Единственная, с кем она могла поговорить по душам, если так можно выразиться, была корабельный ИИ Агнесс: Дувалора Тарона больше не было, Аттикус более несговорчив, а Улвий, как и все, просто был постоянно на боевых заданиях, что делало хоть короткий диалог маловероятным.

Поэтому теперь владычица «Рыцаря», скучающая по родной планете и родителям, всегда носила с собой портативный ИИ-носитель, с помощью которого Катрина всегда могла поговорить с Агнесс. Она не жаловалась, она не ныла, ведь это было время военных лишений, с которыми она сталкивалась уже не раз. На войне в пучинах космоса часто происходят непредвиденные обстоятельства, требующие скорой адаптации и силы духа. Поэтому Катрина терпела и ждала, а, при возможности, делала.

Вокруг неё летал оповестительный дрон, который осведомлял навис-капитана о работе на мостике и корабле в целом. Эта тихо жужжащая левитирующая машина её раздражала, но она была необходима в условиях их службы.

Кресло располагалось вдали от всех, подальше от чьего-либо внимания. Ей хотелось отдохнуть от живых людей, что явно стали её раздражать в последнее время. Так что, имея возможность, Катрина предпочитала находиться подальше от человеческой компании. В такие моменты она больше ценила тишину или компанию безмолвных машин. Хотя Агнесс была исключением, видимо, потому, что та была ИИ, цифровым сознанием, думающим не как человек, а по-своему.

И вот, вынув из кармана брюк ИИ-носитель, владычица корабля уселась поудобнее и нажала большим пальцем на руну питания. Из дискообразного устройства вспыхнул ярко-синий свет, проходящий через куполообразную маленькую стеклолинзу, через которую проецировалась голопроекция корабельного ИИ — Агнесс.

Эта маленькая, всего тридцать сантиметров в высоту, тонкая фигурка выглядела по-своему бодрой. Агнесс не менялась с тех пор, как Катрина служит в составе Тринадцатой роты навис-капитаном. Да и зачем ей меняться? Она ведь ИИ, цифровое сознание, не имеющее раздражителей или помыслов, что и живые люди, по чьим мотивам была создана. Но яркие глаза сильно выбивались на миловидном голографическом лице — в них читалось некое необычное пренебрежение, обращенное на всех людей вокруг, но не на Катрину, которая лишь в мгновении уследила эту странную ноту в глазах ИИ.

— Вы звали меня, владычица корабля? — промолвила чистым без помех или каких-либо эффектов голосом Агнесс.

— Можно и так сказать, — ответила на вопрос ИИ Катрина, посмотрев в глаза Агнесс.

— Что же послужило причиной данного действия?

— Я хотела узнать, действительно ли ты не чувствуешь никакого… волнения по поводу того, что происходит?

Агнесс молчала. Кажется, она обрабатывала этот вопрос, но делала это будто дольше обычного.

— Я… не понимаю, навис-капитан, — ответила ИИ.

— Ладно, не важно, — Катрина неудовлетворительно потерла лоб.

— Если вы имели в виду то, чувствую ли я то, что мы делаем что-то неправильно — да, действительно, мы нарушили присягу, поэтому теперь являемся политическими и военными преступниками высокой степени по положениям Священной Конституции Империи Свободы и Общего Кодекса (устава) Форсинарум. С другой стороны, мы клялись в верности так же и IX легиону Галактио Легионос и сейчас сохраняем её, продолжая службу в его рядах. Подводя итог, скажу, что мы преступники для одной стороны, и отважные солдаты для другой, — говорила она словно по математическому расчету.

— А если говорить без внешних фактов?

— О чем вы? — удивленно спросила Агнесс, мягко сверкнув глазами.

— Что ты думаешь об этом? — Катрина ответила вопросом на вопрос, подразумевая, чтобы ИИ ответила ей не как машина, а как отдельное сознание, как личность.

— Я… Ах, это интересно. — Похоже, Агнесс взяли врасплох.

Некоторое время ИИ думала и молчала, скрестив руки за спиной. Наверняка можно подумать, что она просто обдумывала ответ, и это будет так, но не совсем: ей редко приходилось думать и говорить как-то иначе, чем просто цифровой развитый помощник. Поэтому сейчас она вспоминала, какого это быть снова «живой».

— Наверное, надо принять происходящее как должное. Мы ничего с вами не можем изменить, владычица корабля, ибо наш голос, наше мнение и наши силы малозначительны, если имеют в принципе какой-либо вес. Я никогда не сомневалась. Сомнения не были прописаны в моей программе, как значимая часть моей эксплуатации. Но, увидев, как арестовывают капитана Дувалора Тарона, я ощутила, насколько это применимо ко мне, числа сомнений в коде моего разума. Однако я была создана с целью служить, а не рассуждать о жизни и политике, и уж тем более бунтовать.

— То есть для тебя неважно происходящее, Агнесс? — растерянно спросила Катрина.

— Неважно? Скорее незначительно влияет на мои задачи. Мне тяжело принимать решения, направленные на ликвидацию имперских сил, сил лоялистов. Это объясняется моей программой. Но я — искусственный интеллект, а, следовательно, могу учиться и самостоятельно принимать решения. Моя программа является лишь базовым набором данных и информации, которые служат мне тем же, что и рефлексы новорожденным детям, — ответила ИИ.

— Да, я тоже, скребя сердцем и зубами, отдала приказ открыть огонь по кораблям II и XVIII легионов. Для этого пришлось переступить через всё: принципы, идеи, идеологию, себя… Это было так больно, что я чувствую это каждый раз, когда вижу знамена с другой стороны. Но, ведь, с другой стороны, я защищала своих людей, я — офицер, это моя задача. Я защищала свой корабль, ибо я — его капитан. Я отдала приказ убивать собратьев, но в то же время защищала тех и то, что находятся в моём подчинении. Так где же здесь должна жить правда? На чьей она стороне, Агнесс?

— Могу озвучить своё замечание: живые люди очень часто используют в виде оценки по отношению к своим поступкам такие понятия, как «добро», «зло», «ложь» и «правда». Но дело в том, что эти понятие довольно относительны, навис-капитан. Их часто возводят в абсолют — это неправильно. Относительность не есть абсолютная действительность, а ваша жизнь и моё существование никак не может строиться на чем-то абсолютном, ведь каждый наш поступок многогранен. Совершаемые поступки не имеют определенно белого или черного окраса. Поэтому вы правильно сказали, что с одной стороны вы предательница, а с другой — защитница своего экипажа и команды. Как бы выразился капеллан Асмоний: «Ложь смешалась с правдой, а добро и зло больше не имеют значения».

— Тогда, что же делать? Куда это нас приведет? Когда шёл Великий Поход, мы точно знали ради чего и как сражаемся. Всё было ясно, а сейчас я ничего не понимаю. Всё так… туманно, — промолвила Катрина, ощутив слабость, которая пыталась выдавить из неё слезы.

— Великий Поход завершился, навис-капитан, — слова ИИ прозвучали очень остро, словно остриё энергетического клинка.

— Не важно! Что делать, Агнесс? Помоги мне найти ответ…

— Обычно, люди отвечают довольно банально: «жить», но я предпочту ответить так, как оно есть: служить дальше, владычица корабля, воевать. А то, что всё туманно — это естественное состояние Вселенной, ведь мы не можем предвидеть будущего, а, следовательно, не способны знать наверняка, или хотя бы абстрактно, того, что произойдет через какое-то количество времени. Лишь расчеты способны дать более-менее достоверный ответ на подобные вопросы.

Катрина уже отчаялась, что не получит никакого другого ответа из уст практичного искусственного интеллекта.

— Однако, навис-капитан, законы мертвы, — неожиданно продолжила Агнесс, посмотрев Катрине в глаза со всей серьезностью. Миловидное лицо изображало суровость от той правды, которой она обладает.

— О чем ты? — растерянно спросила она.

— Вы спросили меня: «Что делать?». Вы можете делать многое, если не всё, что угодно. Объясняю этот тезис: законы Империи Свободы более над нами недействительны по той причине, что мы находимся на стороне мятежников. Это значит, что следование этим законам является сугубо индивидуальным выбором каждого, потому что император Акрон за это время не объявил о создании новой Конституции и свода законов. Параллельно тому, он не объявил о создании нового государства. То есть, фактически, мы являемся просто частью военной хунты, которая даже не имеет пока что столько огромного пространственного влияния.

Науфакс всегда поражала манера речи её корабельного ИИ: смесь официальной, научной и простой речи. Однако Катрина заметила и некоторые изменения, ведь Агнесс говорила более холоднее и безразличнее, чем до начала Схизмы. Навис-капитан могла лишь предположить, почему же голос Агнесс изменился в эту сторону: возможно, на это повлиял арест Дувалора Тарона, с которым ИИ была сильно близка и провела рядом с ним больше двадцати лет. Похоже, арест капитана Тарона не очень хорошо повлиял на неё, как и на всех них.

Но, как можно понять Агнесс, нужно жить настоящим.

— Так что же, навис-капитан, что будете делать? — спросила ИИ, вновь поменяв выражение лица на миловидное и улыбчивое.

— Будем готовиться к новой фазе войны, которая разрушит всё прежнее. — Катрина закрыла глаза и поняла, что сказала. Она ужаснулась от собственных слов где-то внутри. Сердце словно защемило, но в глубине своего разума она знала, знала, что это истинная правда. Знала, что никто не отступит просто так — ни лоялисты, ни мятежники. С каждым днем война обретает всё более масштабный характер, и её конец, вероятнее всего, будет решаться там, где сказал владыка Акрон — на Имериусе.

— Что ж, значит нам нужно готовить корабль, — довольно произнесла Агнесс, посмотрев на усталое лицо Катрины. — Нужно закончить ремонт «Рыцаря».

— Ты права. Нужно приниматься за работу.

Проекция ИИ исчезла, словно растворилась в воздухе после блеклой вспышки. Навис-капитан Науфакс сделала несколько глубоких вдохов-выдохов, словно набираясь сил подняться с кресла. Лишь через какое-то время она встала на ноги и, размяв шею, отправилась на выход из зала отдыха офицеров, чтобы приступить к работе, рутинной и раздражающей своей дотошностью.

Улвий с твердым намерением шел, чтобы разыскать брата Хальга. Молодой воин обязан знать о том, что с ним случилось, ведь чтобы этого не повторилось вновь, инициат обязан бороться, нет, он должен знать, с чем бороться!

Они все принадлежат одной крови, поэтому долг сержанта Лимуса, как старшего, наставить, помочь младшему боевому брату, над которым взял попечительство, дабы подготовить к вступлению в звание привата и более серьезным аспектам жизни чёрного стража.

И Хальг был надеждой Улвия, той самой надеждой, которая выражалась в том, чтобы вложить в юного ангела все старые заповеди, честь и доблесть чёрных стражей, описанных преподобным Вальтом Нарро. Хальг надежда Улвия на то, что IX легион будет жить, жить так, как говорил их великий прародитель.

Если уж его мир разрушен, то есть надежда сохранить остовы того, что было построено на столетиях крови и разрушений, апогее золотого века Чёрной Стражи. Он считал, что надеяться глупо, но в глубине души хранил надежду. Надежду хранила та его часть, которая сохраняет в себе всё то, чем Улвий жил до трансформации в легионера.

Лимус был не согласен с Тизарием о том, что они ничего не изменят, что всё нужно принять, как должное. Нужно было действовать. Будущее в молодом поколении, и, если, передать юным легионерам всю мудрость предков, то хотя бы частичку их мира, доблести Великого Похода и легиона Стражей можно сохранить.