Небыль: давно и неправда

Любопытное зрелище представлял друг Кузьма. Лежал он на полатях, завернувшись накрепко в старые простыни, и с интересом глядел на пришедших. Заметив среди них летавца, он округлил свои глаза аккурат до размеров столовых блюд, на каких по большим праздникам подавали поросят и осетров, и выразил свои мысли максимально четко и кратко:

– Уводите.

– Не глупи, брат Кузьма, – упрашивал его измотанный конюх. – Не нечистая это сила!

– То верно, Кузь, – подметила Фекла. – Богов не боится, железо его не жжет. Слезай, костеря, не морочь нас!

– Полынь как? – поинтересовался Кузьма, выглядывая с полатей.

– К полыни равнодушен, – заверил товарища Демьян. – То Трипет с бабой Марфой проверяли, будь покоен.

– Ну раз так… – Кузьма соскочил на пол и направился к новому сожителю.

Кощей стоял, слабо соображая, что происходит вокруг, и по привычке рассеянно моргал глазами. Кузьма подошел к нему вплотную и потянулся рукой к носу. Кощей отпрянул.

– Да не бойся ты! – то ли приказал, то ли попросил Кузьма.

Кощей услышал и более не противился, даже подставлял свое лицо на ощупь. Кузьма потянул найденыша за нос, покрутил уши, щелкнул по высокому лбу, все легонько и вполсилы, чтобы только проверить собственным опытом, не наваждение ли перед ним. Со стороны это, должно быть, смотрелось весьма потешно: мелкий крепенький мужичок что-то выискивает на тулове высоченного, как жердь, и тощего, бледного, аки сама Мара, детины, который на то лишь раскосо лыбился да хихикал, когда неосторожным движением делали ему щекотно.

– А что, – усмехнулся Кузьма деловито. – Славный малый! Как тебя, говоришь, звать… Косеем?

– Кощеем, – поправил тот, снова добродушно улыбнувшись.

А вот голос у Кощея был странный, даже описать сложно. Не бас, ни сипение, ни змеиное шипение. Кажется, всего понемногу, но ровно в таком сочетании, чтобы получился ровный человеческий говор – в общем-то вполне естественный, но столь сложный и неповторимый, что сыграть его не смогли бы и самые умелые ярмарочные пересмешники.

– Так что, будет у вас теперь жить! – завершил на том Демьян, видя, что Кощей Кузьме явно нравится.

– Так мы и не против! – просто ответила Фекла. – Лишние руки в хозяйстве никогда не поме…

– Как жить? – быстро обернулся к конюху чернорабочий и растерянно-испуганно захлопал глазами. – Нетнет, погоди… Как жить?!

– Приказ барина Трипета, – развел руками Демьян, понемногу пятясь к выходу. – Что поделать…

– Нет, – все так же потерянно подходил к нему Кузьма. – Нет-нет-нет… Обожди! Ну а другим нельзя? Ты-то ладно, конюшня… – махнул он рукой. – А прочие? Вот хоть Гаврила! – И тут же убоялся своих слов.

Но Гаврила ответил мирно и весьма деловито:

– У меня ребятишек – полон двор! Мал мала меньше. Да и невестка моя разродится со дня на день. Нет, брат, никак не могу. А вам хорошо – изба большая, да вы бездетные.

– И то верно, – с согласием и отчасти сожалением кивнула Фекла.

– Нет, куда! – возмутился в последний раз Кузьма.

Гости ушли.

– Эх, – тяжко вздохнул Кузьма и поглядел на задумчивую Феклу.

Гаврила верно подметил – не было у Кузьмы и Феклы детей, хоть и жили они не первый год вместе. И все бы ничего, семья порядочная – муж-трудяга да жена-хозяюшка. А детей нет как нет. Вот и была тихой скорбью для всего села сия неувязка. Жалели их, конечно, как кто только мог.

Даже барыня с барином были к сей проблеме участны и давали поблажки своим подопечным. Первая позволяла Фекле нянчить и лелеять своих чад, к чему Фекла относилась с большим умением и довольствием, за что барычата ее очень любили. Второй же старался на ней лишний раз злость не вымещать и просто так не поколачивать, однако данное послабление ничуть не касалось Кузьмы, а как раз обходило его каждый новый день.

Летавец молча стоял посреди избы, скромно разглядывая своих новых соседей.

– Кощей, значит? – хмыкнул, отходя, Кузьма. – Ну что ж…

Оставшийся день прошел глухо и слепо. Погода была все такой же противной. Кощей вел себя странно.

Неподвижно, словно греющаяся на солнце ящерица, он сидел на месте, периодически переползая с лавки к печи, от печи на пол, когда его туда сгоняла суетящаяся по хозяйству Фекла, и замирал снова.

Кузьма спал на полатях. Сон его был беспокоен, но вместе с тем умело игнорировал все звуки извне. Его отчего-то схватил то ли жар, то ли озноб, и он, свернувшись клубочком, лежал, уткнувшись носом в темный угол, да рассматривал полуприкрытыми глазами все неровности и шероховатости на деревянной стенке.

В какой-то момент в дом ввалилась барская семья: это Кузьма сообразил по воплям барычат и гулкому голосу барыни, которая, кстати, была даже шире и тяжелее самого Трипета, своей внешностью более напоминая дородного волота.

– Ах, это вы, барыня? – устало, но радостно приветствовала незваное сборище Фекла.

– Я, Фекла, я, – противно отвечала барыня.

«Уф, чтоб вы все повымерли…» – мысленно проскрипел Кузьма, но ничего не сказал. Губы и язык его словно ссохлись. Барычата побежали вглубь избы, к тому углу, где восседал в своем мертвенном спокойствии Кощей.

Скрипнул порог, и замасленный, душный слух Кузьмы разрезал радостный крик барина:

– А-а-а! Нашли-таки? Ну, глядите-глядите, ребятишки, какого летавца папкины холопы с поля привели!

«Трипет, скотина…» – болезненно зашуршали мысли в голове у Кузьмы.

Было жарко. Ужасно жарко. Словно огонь разгорался в груди чернорабочего и палил прямиком по простыням, по ветхой вшивой перинке.

Огонь. Огонь.

Жар.

«Помру, наверное…» – подумал мимоходом Кузьма, снова стараясь залезть в сон, как в тягучий болотный омут, как в пыльную чердачную паутину…

– А где там Кузьма? – с совершенно пустым намерением спросил барин.

– Он на полатях, батюшка Трипет… – послышался встревоженный голос Феклы. – Не будите вы его, нездоровится ему…

– Нездоровится? – рассмеялся барин, наклоняясь к лежащим в углу поленьям и выбирая какое потяжелее. – Ну-ка!

Плоско и больно ударило по ребрам Кузьмы. Он скрутился и ударился лбом в стену, но не издал и звука, хотя захотелось взвыть. Барин рассмеялся, а Кузьма лежал и перебирал в своей голове все злые слова, какие только знал его ум.

– Не надо, батюшка Трипет Иванович! – возопила Фекла. Не надо!!!

– Молчи, дура, не то сама получишь! – выкрикнул Трипет, нанося еще один удар по сплетению белья, в котором прятался от него больной слуга.

Кузьма все-таки не утерпел, взвыл, растянулся во всю длину и замер, как мертвый.

– Гляди-ка, живой еще! – снова хохотнул барин и бросил полено. – Ладно, так и быть, ладно…

Подозвал барин детей и жену, уже наглядевшихся на Кощея вдоволь, и сказал:

– За то, что ты, Кузьма, струсил и выполнить мое приказание не смог, тебе эти два удара поленом! Уж делаю из милости своей в учтение того, что страху ты натерпелся великого, да не буду тебя пороть. Но и зелена вина ты не получишь, сучара! А коли еще засеку в подвале Гавриле прикажу – и не минуешь розог!

– Батька-то тебя, вошь такую, выпорет! – пропищал меньшой Михалко.

– Во! – потряс большим розовым пальцем барин и усмехнулся в густую бороду. – И то верно, не врет малец! Смотри, Кузьма, не сносить тебе тогда головы!

Вывернулся-таки напоследок Кузьма, да посмотрел красным глазом в спину барину.

– Ничего, – шептал он сквозь зубы. – Я тебе отомщу, собаке…

И отомстил. Только ночь опустилась на село, едва потемнело в барском тереме и в крестьянских избах погасли лучины, пополз вдоль заборов и плетней чернорабочий Кузьма.

Легко скинув старый проржавевший замок незамысловатой отмычкой, нащупав в подвальной тьме приставную лестницу, злобно ухмыльнулся Кузьма, предвкушая противно-горький, но вместе с тем дурманящий вкус барской браги…

«Не даст мне, – хмыкнул он мысленно. – Кто ж его спросит?!»

Он нашел ступени, осторожно поставил ногу и полез вниз, но…

Что-то резко обмоталось вокруг шеи – крепкое, извивающееся, как петля удавки.

Кузьма не на шутку перепугался и чуть не вскрикнул, но почти инстинктивно сообразил, что любой громкий звук погубит сие и без того опасное предприятие, и еще сильнее вцепившись в лестницу правой, отнимая левой рукой от шеи неизвестного душителя.

Пальцы задели нечто сегментное, чешуйчатое и звонко шелестящее под ладонью.

«Чеснок», – мигом сообразил Кузьма, ощупывая препятствие.

Да, то была обыкновенная связка чеснока.

Кузька облегченно выдохнул, но случайно качнулся и почувствовал, как лестница уходит из-под ног. Глаза закатились под веки, язык вышел дальше зубов, но верно подействовала рука: пятерня вцепилась мертвой хваткой в тонкую веревку, связующую головки чеснока, и резко дернула вниз.

Веревка лопнула, чернорабочий полетел вниз. Падение оказалось более чем удачным: Кузьма закатился вбок, шлепнувшись между катками квашенной капусты и прошлогодними мочеными яблоками, от которых уже тянулся несвежий душок.

Эх, нет у славянских предков добрых божеств, связанных с хмелем! Вон у заморских соседей: и Дионис, и Пан козлоногий, и Квасир премудрый. А у нас, окромя гадливого Зеленого змия, да аккурат такого же цвета чертей с бражничающими товарищами никто и не водится. И, видимо, неспроста.

Впрочем, иногда вяжут в эту компанию сиротку Бадзулу, но то будет не в сии времена, а, пожалуй, лет этак через двести – двести пятьдесят. И то поминать ее будут чуть севернее, в краю болот и густых березовых рощ. Да и слухи те напрасные: много чего напакостила за свой век лукавая сиротка, а к чему-чему, а к браге относилась весьма спокойно.

Впрочем, про нее разговор отдельный. А пока воротимся к Кузьме.

Посему Кузьма попросту похвали в уме своем всех, кого знал: и Сварога могучего, и Рода-Рожаниц, и Хорса-Даждьбога, и Перуна-воителя. Не забыл Кузька и Белобога-человекозаступника, да чуть было не помянул загробника Велеса, да самого темного Чернобога, но вовремя опомнился и умолк, благодарный всем помянутым за удачное падение, словно они лично собирались под ним да на ладошки ловили.

Затем он поднес к лицу чесночную связку, из-за дремучей подвальной темени совсем невидимую, но зато прекрасно осязаемую и весьма резко пахнущую.

Супротив нечистой силы метод. Западный, закарпатский. Самим Чурилой-богатырем рассказанный.

«Никак Марфа повесила, – хмыкнул Кузьма, ощупывая шелуху чесночных головок да перебирая их пальцами, аки греческие четки. – Летавца небось ловят… От суеверные!»

Впрочем, он быстро позабыл о бабьей ловушке, так как пятка его уперлась в бочку с заветным напитком…

– Бражечка, значит, – потер мозолистые ладони Кузьма, злобно ухмыляясь воображаемой роже барина Трипета. – Не можно, значит…

На вылазку Кузьма подался к середине ночи. Пока же он был дома, Фекла постелила им на полатях, Кощею – на лавке, да со спокойной совестью, погладив по больному боку ненаглядного супруга, отошла ко сну.

Только не спящий Кузьма смекнул, что женушка его отправилась в гулянье по сонному царству, соскользнул он на пол да ловко, как уж болотный, скрылся за сенными дверьми, отправляясь в ночь, на дела свои темные.

Кощею тоже не спалось. Ходил он весь день медленно, соображал туго, говорил неохотно. А как ночь наступила, совсем обездвижился. Спит – не спит, бдит – не бдит. Словно налился лед в его конечности, да затянулся ум железной сеткою – не двигались члены нового обитателя крестьянского дома, не варил котелок.

Но вот пошевелилось что-то во тьме, шмыгнул за дверь Кузьма, и распахнул бельма свои бледный летавец. Медленно двигались очи в глазницах, тесно ползали мысли в костистой голове.

Видит Кощей, лежит на полатях Фекла, но нет рядом Кузьмы.

Медленно проворачивался глаз вкруг оси: усмотрел приоткрытую дверь, глинобитную печку, старенький тяжелый ухват, горшки на полке, лавку, что супротив его лежбища стояла… И заприметил на той лавке странную муть.

– Куз-зьма-а… – пошевелил тяжелым языком Кощей, глядя прямиком на сидящего.

Но не Кузьма это был, да и не человек вовсе.

Окна в крестьянских избах были небольшие и узкие, едва две руки пролезут или воробей пролетит. Посему темнота в избах ночами стояла кромешная. Но то ли ночь тогда была светлая, то ли какие чары на Кощеев ум воздействовали, да только углядел он во мраке избы странное видение.

Супротив него, на лавке, сидел, сложив локти на коленях да согнув спину, черный человек. Черный-черный, как ворон, как копоть, как сажа печная: Весь он был словно из дыма соткан, из темного тумана, какой встает над зыбучими гнилыми болотами. Глаз у создания не было, лишь впадины, глубокие бесконечные впадины, стлавшиеся черною бездной сами себя, в свою даль уходя в какие-то мрачные дебри бредовых холерных кошмаров, что в последних судорогах видит больной человек на смертном одре.

Что-то шептала эта неспокойная сущность, всматриваясь своими бездонными глазами в Кощея, вздымаясь и расплываясь всем телом, заново собираясь в единое целое и сызнова растворяясь само в себе.

Холодный пот выступил на спине Кощеевой, к горлу подобрался ком, отнялись ноги.

– С-с-с-сшь… те… н… дыш-ш-ш-ш… – прошипело существо. И исчезло.

Кощей выдохнул, но тут же насторожился. Резко потяжелело в ногах, немота стала подниматься от ступней к лодыжкам и выше, тугой петлей обвивая колено. Взгляд Кощея испуганно дрогнул и медленно поднялся к ногам. Дымчатая тварь была там. Она сидела, давя его своим весом. Голова духа содрогалась, словно у видения начался приступ падучей. Не разжимая несуществующих губ, звенящим звуком, похожим одновременно на тихий писк, гулкое мычание и пронзительный вой, оно проникло в его сознание.

Слияние звуков захлестнуло ум Кощея, дико и испуганно ожививший, ускорившийся в десятки, в сотни, в тысячи раз, и переполнившийся непереносимой болью, бившей и давившей на него изнутри, словно каждая жилка, каждая капелька крови и всякий нервный пучок теперь весили пуд, а то и значительно больше.

Незваное существо не отставало: оно все испускало и испускало свои жуткие крики, приносившие нестерпимую головную и телесную боли.

Да так громко… Отчего Фекла не слышит? Где Кузьма?

Кощей хотел закричать, но лишь сдавленно захрипел.

Существо, не переставая дрожать, повернуло к нему дымчатый лик с бездонными темными глазами, и Кощей почувствовал страшное шипение:

– Тиш-ше…

В избе и так было тихо. Не слышно было ни сонного сопения Феклы, ни ночной трели сверчков, ни каких-либо других звуков, способных возвратить Кощея в реальный мир из этого больного, затянувшегося сна, спасти его от воли кошмара…

Повинуясь пленителю, Кощей оставил свои потуги высвободиться и стал вглядываться в бездну его глаз, слыша лишь, как с натугой бьется в тощей груди перепуганное сердце.

Видя подчинение, создание неестественно изогнулось и оказалось возле самого лица Кощея.

– Слыш-шиш-шь? – протянуло оно, и загадочное видение снова раскатилось клубами черного дыма. – С-с-стены… Дыш-ш-ш-ша-а-ат…

Кощей едва разобрал слова духа и обомлел. Холодный пот скатился по его плечам, на секунду облегчив бремя лихорадочного жара. Колючий ком прополз по глотке и провалился дальше, карябая горло.

Стены и вправду дышали.

Старая древесина, из которой были сделаны стены избы, размягчилась, став похожей на пористую плоть гриба. Каждая ее ворсинка, каждое чернеющее склизкой дырой устьице, все ужасно, жарко, тяжело и гнойно дышало, шумно впитывая в себя затхлый воздух крестьянской избы. Что-то стучало внутри этих стен – какая-то ворвань бежала между пластов древесного сала уверенной, полужидкой струйкой. – и Кощей со страхом сообразил, что бежит это растительный сок, смола, давно затвердевшие в мертвом массиве многолетнего дома. Но теперь, сжиженная и чемто разбавленная, неслась она по вновь нарощенным сосудам этого колоссального чудовища, бывшего всего секунды назад обыкновенным крестьянским жилищем, где все еще дремал один из его обитателей.

Ощущая стук ядовитой крови в теле зародившегося ужаса, видя сползающую со стен грязную слизь, более напоминающую загустевшую мокроту, слыша, как сокращается натянутый бычий пузырь на окне, превращенный в уродливую перепонку, захотел Кощей закричать, разбудить этим криком ничего не подозревающую Феклу и кинуться с нею бежать из этого проклятого дома, уводя за собой вслед всю мирно дремлющую деревеньку…

Но кошмар не отпускал его.

Кощей почувствовал новый прилив тяжести в ногах и посмотрел на них. На ступнях все сидело дымное чучело, но теперь тряска его головы стала настолько буйной, что контуры черепа полностью расплылись в черном тумане, а жуткий вой перешел на столь низкий и пронзительный звон, что из ушей Кощеевых, казалось, вот-вот хлынет кровь.

Мычание и писк исчезли, взамен них появилось странное, корявое стрекотание и раскатистый хохотливый лай, сквозь который можно было четко расслышать хриплый человеческий смех.

– Сш-ш-шь, сте-е-е-е… – все сипело и сипело оно.

И стены дышали. Содрогаясь, сокращаясь и расслабляясь, шумно вдыхая и выдыхая воздух каждой своей порой, наполняя избу лихорадочной жарой и тухлой вонью болота и погреба.

Вдох-выдох, вдох-выдох.

Скрежет по стене. Удар по груди.

Что-то похожее на огромного паука соскочило со стены и вырвало Кощея в реальный мир. Существо прыгнуло, надавив на низ живота, и помогло выдохнуть. А вместе с выдохом послышался отчаянный перепуганный крик.

Кощей грохнулся с лавки на пол и растянулся там, тяжело дыша и осматриваясь по сторонам. Стены вновь стали деревянными, замерев без жизни и движения. Страшный дух пропал, рассеявшись вместе со сном, а вместо него, уже на груди, сидело другое существо – маленькое, мохнатое, напоминающее большую крысу. Неведомый спаситель моргнул красными глазками, шмыгнул горбатым человеческим носом и, спрыгнув с Кощея, клубком укатился к печке.

– Что это? – послышался испуганный голос Феклы, разбуженной криком и вглядывающейся во тьму.

– Да Кощей с лавки шлепнулся… – ответил Кузьма, только вошедший в избу.

Он услышал лишь вскрик и звук падения; паука-крысу он заметить не успел.

– Это ты, Кузьма? – дрогнула Фекла, всматриваясь в темную фигуру супруга.

– Я-я, Феклуша… Я.

– Быстро ж ты с полатей соскочил!

– Стараюсь, – хмыкнул Кузьма, пяткой незаметно прикрывая сенную дверь.

Подойдя к Кощею, он ловко подхватил его под микитки и усадил на лавку. Тот не противился, не мог от перепуга.

– Фекла! Слушай, больно у него сердце бьется…

Да и в поту он весь… в холодном. Не падучая ли?

– Как знать? – заинтересованно ответила Фекла. – А мож, нечистые? Трясовицы там…

– Ага, трясовицы. Его уже столько за сегодня этой полынью околесили, да Родом помянули, что сам Чернобог без боя не возьмет!

Фекла хихикнула и соскочила на пол:

– Ладно, кто ж знает… Где лучина?

– Зачем зазря жечь? – остановил ее Кузьма.

– Ну-ка! – Он провел ладонью по губам Кощея, отчего тот отбрыкнулся и поморщился. – Пены нет, значит, не падучая! Э, брат, как ты дико дышишь… Давай тебя на воздух!

– А чем это от тебя пахнет? – поинтересовалась Фекла, подошедшая к Кузьме поближе.

– На воздух-на воздух! – будто не слышал Кузьма, он ухватил Кощея за плечо и поволочил следом за собой на улицу.

Ночь стояла хорошая, звездная. Спокойно спали люди в избах, дремала за холмами могучая река Днепр, неторопливо неся свои воды к далекому Понтийскому морю, да колыхал полевые травы гуляющий там теплый ветер. А на востоке уже зеленело небо.

Кузьма обвел Кощея вкруг дома, остановившись возле небольшого дровяного сарая, неказистым флигелем приклеенного к крестьянской избе. Замка на дверце не было, его защищала лишь нехитрая задвижка, открываемая двумя пальцами. Впрочем, обороняться было не от кого: в деревушке все друг друга знали, да и воровать в дровяном сарае было в общем-то нечего.

– Погоди, – сказал Кузьма Кощею, убежав за дом.

Скоро он вернулся с копной сена.

– Вот тут сегодня будешь спать! Ладно?

Кощей вгляделся в темноту пристройки, на всякий случай даже пощупав стену – кабы не живая?

Не живая. Хорошо все.

– Ладно, – кратко согласился он, забирая копну и уходя в черноту сарая.

Кузьма с подозрением посмотрел ему вслед, даже подумав накинуть задвижку на дверь.

«Скотина он, что ли, какая?» – воспротивился разум и велел оставить дверцу открытой. Гость все ж таки, пусть и на неопределенное время, а уж, почитай, член семьи.

Тем паче шли сейчас на ум Кузьме шальные мысли. Выпитая брага взбаламутила кровь, да и перепуганная происшествием Фекла вряд ли сможет скоро заснуть. Так чего ночи пропадать? Тем более что Кощей уже загнан в сарай, да ничего лишнего не углядит…

С такими мыслями поспешил Кузьма в избу, а Кощей повалился на сено, ушел в задумчивость.

Что это за тварь была? Как она его морочила – наяву, во сне ли? Что за существо его спасло?

Мысли плавали в голове все медленнее и медленнее, веки тяжелели, а куча заготовленных на зиму дров у головы теперь казалась не такой уж и твердой.

Кощей зевнул, небрежно прикрывая рот бледной ладонью.

– Надо поспать… – прошептал он себе, устраиваясь поудобнее на мягком сене.

В сарае было тихо. Из избы слышалась едва заметная возня, на которую Кощей не обращал никакого внимания. С поля доносилась ночная песнь сверчков, ароматно пахли усыпанные росой травы, где-то вдалеке, ближе к реке, трещали великим хором многочисленные лягушки…

Запахи и звуки плавно сливались с терпким лесным духом, стоявшим в сарайчике из-за сложенных здесь поленьев, и смешивался с благовонием сена, в которое с головой укутался Кощей.

Было хорошо. Особенно после такого кошмара.

Он сам не заметил, как уснул…

…зато отчетливо запомнил, как проснулся.

Дверь в дровяной сарай тихо скрипнула, притворившись шире. Кощей оторвал голову от сена и приподнялся на локтях.

– Кто там? – полушепотом спросил он.

Ответа не последовало.

– Фекла, Кузьма?

– Нет, – прошептал незнакомый голос.

Женский, молодой голос.

Кощей вгляделся в дверной проем и заметил невысокий силуэт. Он стоял ровно и неподвижно, но какая-то робость чувствовалась в этом человеке.

– Для начала сам представься, – шепотом попросила она.

– Хорошо. Кощей я.

– Кощей? – В голосе девушки проскользнули облегчение и радость. – Чудесно, я Сорока!

– Сорока? – сомнительно проговорил Кощей, смерив взглядом вошедшую.

Весь прошедший день он практически ничего не говорил и не делал, но не значит, что не слушал. Слово «сорока» уже крепко вязалось в его памяти с птицей – одной их разновидностью, что заполняли собой то поле, откуда, собственно, и родилась, и пошла его память. Там ее название помянули пугливо переговаривающиеся бабы.

Но чтобы девушка была сорокой?

– Это имя мое, – видя его смятение, поспешила объясниться Сорока.

– Ага… – смекнул Кощей, садясь на сене и подпирая коленом локоть, а локтем подбородок. – И зачем ты ко мне наведалась?

Сорока ничего не ответила, лишь приблизилась к Кощею и склонилась, ставя перед ним плетеный кузовок:

– Это вам.

– Садись, – кивнул он.

Сорока села.

– Вопрос не забыт, – припомнил Кощей, впрочем, уже переводя взгляд с ее лика на содержимое корзинки.

Видел он во тьме не столь умело, как кошка или сова, но все же острее человека. В кузовке лежало съестное: небольшой ломоть ржаного каравая и горсть ягод разных размеров и форм.

Кощей заинтересованно подвинулся к дарам, протягивая к ним бледные длинные пальцы с выпирающими костяшками. Не заметив настороженного взгляда Сороки, он выудил одну ягодку и положил ее в рот. Та оказалась тверда кожурой и кисла водянистым соком.

Кощею вкус показался незнакомым, но он, сам того не ожидая, спросил:

– Смородина?

Его пальцы потянулись за новой ягодой, а оживленная вопросом Сорока, которую словно толкнули посреди дремы, скороговоркой протараторила:

– Да-да, черная смородина! А эта, – она указала на маленькую ягодку, которую сжимали персты Кощея, – земляника!

Кощей изучающе посмотрел на нее и по-доброму усмехнулся, заметив мимолетный блеск в глазах девушки. Кажется, ему раскрылась причина ее прихода.

«Любопытство. Обычное, девичье. Летавец все-таки!»

Впрочем, вполне вероятно, он был не прав, но винить его не за что. Разум и чувства Кощея только-только оттаивали от того комка снега, из которого пыталась выбиться на свободу его память.

Он положил ягоду на язык, но теперь уже ощутил не кислоту и не горечь, а слабую, едва заметную и чрезвычайно разбавленную водой сладость сахара, скопленную в этой ягодке вместе с соком в последние дни умирающего лета.

– Вкусно, – не без удовольствия кивнул Кощей.

– Благодарю, – с неожиданной застенчивостью отвела взгляд Сорока.

– И то верно, – согласился Кощей, разобрав ее ответ по слогам.