Новая жизнь Элис
Он сидел на кухне. На столе стоял стакан воды, он налил его машинально, когда вернулся, и с тех пор не притронулся.
Леон набрал номер на своем телефоне и нажал на вызов абонента «Марта» первой. Три гудка. Четыре.
— Алло?
— Марта, добрый вечер. Это Леон, партнёр Элис Коэн. Из редакции.
Секундная пауза, но достаточная, чтобы он успел подумать, что она не знает, кто он такой.
— Да, здравствуйте. Что-то случилось?
Голос у неё был аккуратный, немного осторожный.
— Я пытаюсь найти Элис. Вы не могли бы сказать, она была на работе в пятницу?
— Была. — Пауза. — Как обычно. Тихая, ни с кем особо не разговаривала... Она что, пропала?
Слово ударило неожиданно. Марта произнесла его так обыденно, словно для неё это была не немыслимая вещь, а просто уточняющий вопрос.
— Я пытаюсь её найти, — повторил он, не став ничего уточнять.
— Понятно. — Снова пауза, и в этот раз чуть длиннее. — Ну... она всегда была немного странная. В хорошем смысле. Я хочу сказать, не плохая, просто... своя. Как будто где-то немного в другом месте. Вы понимаете?
Леон сказал, что понимает. Попрощался. Нажал отбой.
Немного в другом месте.
Он смотрел на стакан. Пузырик воздуха прилип к внутренней стенке у самого дна — маленький, идеально круглый, неподвижный.
Кейт не отвечала. Он слушал долго, потом услышал голос автоответчика — молодой, слегка смеющийся, будто записывала его между делом, и после сигнала оставил сообщение. Коротко: имя, причина, номер. Он не знал, что сказать о причине, и в итоге произнес: «Элис пропала, я пытаюсь найти людей, которые могли бы помочь». Звучало почти как объявление. Как заметка в газете.
Сара взяла трубку сразу.
— Лео! — Голос у неё был тёплый, живой, с лёгким удивлением человека, которому звонит тот, кому обычно не звонят. — Сто лет не слышала. Всё нормально?
— Нет, — сказал он. — Элис пропала. Я ищу её. Вы с ней общались в последнее время?
Теплота в голосе изменилась, стала другой. Собранной.
— Господи. Пропала — это как?
— Сегодня в аэропорту. — Он не стал вдаваться в подробности, потому что подробностей не было, была только вытянутая рука и...все. — Вы говорили с ней недавно?
— Мы... нет. Наверное, месяца три не общались. Может, больше. — Пауза, и в этой паузе Леон слышал что-то похожее на вину, хотя Сара её ни в чём не была виновата. — Она как-то отдалилась. Ещё раньше. Я несколько раз писала, но она отвечала коротко, потом вообще...
— Она говорила тебе что-нибудь? — Он поймал себя на том, что перешёл на «ты», не заметив когда. — О нас. О себе. О том, как ей было.
Сара помолчала.
— Лео, — сказала она наконец, и в голосе было что-то усталое и нежное одновременно. — Она вообще мало говорила. Ты же знаешь.
Он знал.
Он нажал отбой и положил телефон на стол рядом со стаканом.
Элис и правда говорила мало. Элис отвечала, но редко начинала разговор сама. Элис сидела рядом, и он привык к тому, что она рядом, и ему казалось, что это и есть близость. Что вот она, вот он, вот они вместе в одной квартире едят один и тот же хлеб и спят под одним одеялом, и разве этого недостаточно?
Он поднял стакан и сделал наконец глоток. Вода была тёплой и безвкусной.
Три человека. Больше людей, связанных с Элис, он не нашёл. Три человека, один из которых не взял трубку, один из которых знал её только как «тихую» коллегу, один из которых не разговаривал с ней три месяца. Он знал её дольше всех. Он жил с ней под одной крышей.
После двадцати четырёх часов можно подать официальное заявление. Леон знал это из каких-то давних теленовостей. Завтра с утра он займется этим в первую очередь. Он даже мысленно выстроил маршрут: ближайшее отделение открывается в восемь, значит нужно встать в семь.
Леон сел за стол. Элис называла его «твоим штабом», потому что он был завален стикерами и распечатками. Он отодвинул в сторону чью-то давнюю статью с жёлтым маркером и открыл ноутбук. Экран ударил по глазам белым светом.
Фотографий Элис у него было несколько. Он прокручивал их дольше, чем нужно. Вот корпоратив у неё в редакции, она стоит у стены с бокалом, смотрит в сторону, чуть поджав губы. Вот они на пикнике, апрельский ветер, она щурится. Вот она сидит на подоконнике, и в кадр попала только половина её лица, но эта половина смотрит куда-то вправо, мимо, как всегда.
Он выбрал эту. Объявление писал долго, пытаясь точно сформулировать, но в итоге получилось коротко: имя, возраст, аэропорт, дата. Если вы её видели — свяжитесь. Номер телефона. В графе «кем вам приходится» — он остановился.
Друг. Бойфренд. Партнёр. Все эти слова были правдой и ни одно не звучало как достаточная причина, по которой люди должны были перезвонить незнакомцу посреди ночи. Он подумал секунду и написал: жених.
Они не были помолвлены. Он никогда не делал ей предложения. Это была ложь, но такая маленькая на фоне всего остального, что он даже не почувствовал укола.
Нажал «опубликовать». Фото Элис повисло на экране. Он сидел и смотрел на неё.
Жених. Он никогда не спрашивал, потому что боялся, что она скажет нет. Нет, не так. Он никогда не спрашивал, потому что не был уверен, что она вообще думала об этом. О них. О том, чем они, собственно, являются. Она редко говорила о будущем, ее это будто особенно не занимало. Он не знал, что с этим делать. Он думал, что так бывает, потому что просто люди разные, что она просто не из тех, кто строит планы вслух. Он думал, что это нормально. Что притрётся. Теперь он сидел в пустой квартире один, смотрел на её фото в интернете и думал, что, может быть, на этом фото, да и в целом в жизни она смотрела мимо не потому что так вышло, а потому что там, куда она смотрела, он не находился.
Он закрыл ноутбук, встал и подошел к креслу, на подлокотнике которого лежала недочитанная книга Элис. Потрёпанный корешок, страница 84, закладка из старого трамвайного билета. Он держал книгу в руках и думал, что она читала медленно, с остановками, иногда по несколько дней не открывала и потом листала обратно, искала место, где потеряла нить.
Она не дочитала.
Значит, она вернётся. Дочитать.
Глава 5
Элис
Утром Анна позвала на завтрак, снова налив мне кофе. Еле дотащив себя до стола, я тяжело села и смотрела молча в окно. Кофе давно остыл, я чувствовала через керамику что-то уже почти комнатной температуры, но продолжала держать кружку обеими ладонями, как будто это было обязательным условием сидения здесь.
За окном что-то происходило, наверное, воробьи, или ветер в ветвях той сливы, что росла у самого забора. Я не вникала, просто сидела и держала кружку. И где-то на третьей или четвёртой минуте этого сидения сообразила, что не думаю ни о чём конкретном. Не о Нью-Йорке. Не о редакции с её флуоресцентными лампами и запахом чужого обеда из микроволновки. Не о Леоне. Это было странно, потому что обычно пустота в голове ощущается именно как воздух, который ты замечаешь только когда его не хватает. А сейчас было иначе. Тихо, просто тихо, и всё.
Анна мыла посуду. Она стояла спиной ко мне, и это было... правильно, наверное. Я не знала другого слова. Она не ждала, что я скажу что-нибудь. Не проверяла, как я там. Просто мыла тарелки в ритме, в котором были и ополаскивание, и тихий стук фаянса о металл раковины, и ровный шум воды. Она занималась своим делом, и это давало мне право заниматься своим, которого у меня, по правде, не было.
Я не умею быть благодарной вслух. Никогда не умела. Что-то происходит между тем местом, где чувство возникает, и тем, откуда выходят слова, и к тому моменту, как они добираются до воздуха, это уже звучит либо неловко, либо как реплика из плохого фильма. Но сейчас что-то похожее на благодарность было — за ненадзор, за то, что она не смотрела на меня с тем выражением, с каким обычно смотрят на человека в затруднительном положении.
Свет лежал на подоконнике. Не рассеянный, не «утренний» в том смысле, каким это слово пишут в плохих описаниях, а конкретный, угловой, с хорошо различимой границей между тенью и желтизной дерева. На подоконнике стоял горшок с геранью. Листья крупные, с волосками по краям, чуть пыльные, как будто их протирали, но уже несколько дней назад. Цветки ярко-красные, почти неприлично яркие на фоне всей этой тихой деревянности. Я смотрела на них. Потом смотрела ещё. Потом поняла, что уже долго смотрю, и всё равно не отвела взгляд.
— Мария тоже всегда смотрела на цветы, когда не знала, что сказать.
Анна произнесла это тихо, не оборачиваясь. Или обернулась, я не уловила момента, уже стояла вполоборота, вытирала руки полотенцем, но всё ещё смотрела не на меня, а куда-то между мной и окном.
— Кто такая Мария?
Это не было вежливостью. Я не обязана была спрашивать, и я это понимала. Но что-то в самом звуке этого имени, в том, как Анна его произнесла, зацепило.
Анна повесила полотенце на крючок у раковины. Подошла к столу, села напротив. Несколько секунд она смотрела на свои руки, лежавшие перед ней на клеёнке в мелкий голубой цветочек, слегка выцветшей у края.
— Моя сестра, — сказала она. — Младшая. Умерла три года назад.
Слова были короткие, без лишнего. Я подождала.
— Она приходила ко мне каждую субботу, — продолжила Анна, и в её голосе не было надрыва, именно это было странно, именно это заставило меня слушать по-настоящему. — Садилась вон там, где ты сейчас. Пила кофе. Никогда не допивала горячим, всегда давала остыть, а потом удивлялась, что холодный. Я ей говорила: ты сама его остудила. А она только смеялась.
Анна подняла взгляд — не на меня, а на герань.
— Смотрела на цветы. Я спрашивала, что случилось. Она говорила: ничего, просто думаю. Я переставала спрашивать.
Тишина легла между нами. Я держала кружку. Кофе был совсем холодный уже, это я знала точно, но поставить её на стол сейчас казалось неправильным, как будто это прервало бы что-то, что ещё не кончилось.
—Мария пила чай без сахара, — Анна сказала это как будто между делом, ставя на стол опустевшую сахарницу — убирала со стола лишние вещи, а не накрывала, и вот так, сбоку, сказала. Просто бросила в воздух, не глядя на меня.
— Все говорили ей: горько, зачем так. А она говорила, что сахар мешает почувствовать сам чай. Она вообще всегда так делала — убирала лишнее, чтобы добраться до чего-то настоящего.
Я держала кружку обеими руками. Правая ладонь немного ныла там, где кожа стягивалась. Тепло шло сквозь керамику ровно, без перепадов. Я ничего не ответила, и Анна не ждала ответа. Продолжала.
— Она боялась грозы. Взрослая женщина, а как первые раскаты — сразу ко мне. Я ей говорила: Мария, это просто электричество в небе. А она говорила: я знаю, что просто. Но всё равно боюсь.
Анна продолжила:
— Она уехала учиться в Клуж. Каждое воскресенье звонила, без исключений. Даже когда у неё были экзамены, даже когда она была на практике где-то в горах, где плохо ловила связь. Всё равно дозванивалась.
Я слушала. Не ждала паузы, чтобы что-то вставить. Не искала глазами выход из разговора, не прикидывала, что будет вежливым ответом. Просто сидела и слушала человека, который говорил о сестре.
— Три года назад она перестала звонить, — Анна сказала это без интонации — не как удар и не как факт из энциклопедии. Просто сказала.
Я не спросила, как. Анна не объяснила. Где-то в доме тихо тикали часы. Я не замечала их раньше, а сейчас слышала отчётливо. Анна смотрела на меня. Долго смотрела, без смущения, и я не отвела глаза сразу, как обычно делала с незнакомыми.
— Ты не похожа на неё внешне, — сказала она наконец. — Но у тебя такой же взгляд. Как будто ты всё время ищешь что-то. Сама не зная — что.
Что-то сжалось в груди. Не больно, скорее, как когда долго сидишь в одной позе и вдруг меняешь её: ощущение возвращающегося кровотока, неудобное и живое одновременно. Я опустила взгляд на кружку. На тёмную поверхность, на маленькое искажённое и смещённое отражение окна в ней.
— Я не знаю, что я ищу, — я произнесла это тихо.
Анна в ответ просто кивнула.
— Александр позвонит сегодня вечером, — сказала она, уже стоя ко мне спиной, поправляя баночки со специями на полке. — Хочет поговорить с тобой сам.
— Кто он? — спросила я.
Анна повернулась ко мне.
— Живёт в большом доме за холмами. Час езды отсюда. Понимает такие вещи.
Я ждала продолжения, но его не последовало. «Понимает такие вещи», но что за вещи, она не сказала. И я, что было совсем уж странно, не стала переспрашивать. Большой дом за холмами. Я повторила это про себя, и звучало это как начало сказки, которую я никогда не дочитывала до конца, обычно засыпала на третьей странице или бросала без причины.
— Мария тоже не сразу согласилась.
Анна стояла у плиты, ничего не готовила, просто держала ладонь на краю столешницы, как будто проверяла, твёрдая ли.
— Но потом говорила, что это было лучшее решение в её жизни.
Большой дом за холмами. Час езды. Я не знала, что там. Не знала, кто такой этот Александр, кроме того, что Анна произносит его имя без оговорок. Не знала, что значит «понимает такие вещи» применительно к женщине, которая провалилась сквозь аэропорт и очнулась на чужом перроне без телефона, без документов и без денег. И я не отвергла это автоматически. Это было странно само по себе. Я привыкла отвергать новое по умолчанию, не из страха, а потому что любое новое требует энергии, а энергии обычно не было. Редактор предлагал другой отдел — нет, спасибо. Леон хотел куда-то поехать на выходные — может, в следующий раз. Подруга звала на вернисаж — я отвечала «посмотрю» и не смотрела. Но сейчас идея об Александре оседала на дне, как осадок на дне кружки, не требуя, чтобы я её рассматривала прямо сейчас, но и не растворяясь.
***
За огородом холм поднимался пологим горбом, заросший густым кустарником у подножия и более открытый к вершине. Где-то за ним, я знала это теперь, стоял большой дом. Человек, который, по словам Анны, «понимает такие вещи». Анна сказала это коротко, без объяснений, с той же ровной интонацией, с которой говорила всё остальное. Я посмотрела на холм в окне. Где-то там есть кто-то, кто, может быть, знает что-то, чего не знаю я. Это могло бы быть ничем, просто словами пожилой женщины о соседе. Но внутри, в каком-то неудобном и непривычном месте, поднялось что-то маленькое. Не решение, не надежда, скорее вопрос, который впервые захотел быть вопросом, а не просто существовать в фоне.
Телефон завибрировал в кармашке домашнего халата Анны. Она посмотрела на экран — одна секунда, не дольше. Потом на меня.
— Это он, — сказала она.
Я не спросила, кто. Я знала. Она взяла трубку и заговорила по-румынски, негромко, ровно, с теми интонациями, которыми разговаривают с людьми, которых давно знают и которым доверяют. Я слышала только звук: мягкие согласные, долгие гласные, пару пауз, в которых она слушала что-то с той стороны. Потом она протянула телефон мне. Голос был низким, с лёгким акцентом, который я не смогла опознать.
— Как вы себя чувствуете?
Не «добрый вечер». Не «меня зовут». Просто "как вы себя чувствуете". И спросил так, что я почти поверила: ответ важен. Не из вежливости, а по-настоящему.
— Нормально, — сказала я.
Пауза. Я не добавила ничего, ни «спасибо», ни «а вы кто», ни «что вообще происходит». Просто нормально. Как будто это было правдой.
— Анна рассказала мне, — сказал он. — Я думаю, вам стоит приехать.
Я подождала. Он не торопился объяснять, и это само по себе было странно. Люди обычно торопятся заполнить паузу, если сказали что-то, что требует объяснений. Он не торопился. Как будто знал, что я жду, и давал мне подождать ровно столько, сколько нужно.
— Я смогу объяснить то, что вы сейчас не можете объяснить себе сами.
Раздражение пришло быстро, то самое, которое я чувствую, когда кто-то говорит мне, что знает, как мне лучше, прежде чем я успела об этом подумать. Леон так делал иногда. Редактор на работе делал постоянно. Я не ответила ничего. Он не стал ждать ответа.
— Я вызову вам такси утром, если вы согласны.
— Я подумаю, — сказала я.
— Хорошо, — сказал он. Без нажима. Как будто «я подумаю» его устраивало.
Разговор занял меньше двух минут. Я вернула телефон Анне. Она убрала его в карман платья автоматическим движением, как убирают вещи, которые всегда лежат в одном и том же месте.
Он сказал: «я смогу объяснить то, что вы сейчас не можете объяснить себе сами». Это должно было звучать самонадеянно. В принципе, так и звучало. Но под этим был другой слой — не уверенность в себе, а что-то другое, похожее на осведомлённость. Как будто он не утверждал, что умнее меня, а просто сообщал факт. Я не знала его. Я не знала, что он за человек, зачем Анна ему позвонила, почему он сразу согласился принять у себя незнакомую женщину, у которой нет документов и которая непонятно как оказалась в Румынии.
Но в том, как он молчал между словами — не заполнял паузы, не торопился — было что-то, что я не смогла просто оставить без внимания. Я не сказала ни да, ни нет, но что-то уже было решено, не мной и не им, а где-то в промежутке.
Глава 6
Элис
Такси остановилось у края гравийной дорожки, дальше которой дорога, судя по всему, не предполагалась. Водитель пожилой, с седым затылком и молчаливостью человека, давно перевозившего людей в места, о которых лучше не спрашивать. Он развернулся и кивнул вперёд. Денег с меня почему-то не требовали, но меня это особо и не волновало. Хлопнула дверца. Машина укатила, и гравий затих под колёсами раньше, чем я успела передумать.
Особняк стоял в конце дорожки. Не замок, я ожидала чего-то более карикатурного, башен или рва. Просто очень большой дом из серого камня с окнами в полную высоту этажа, облепленный плющом так плотно, что местами казалось, будто плющ держит стены, а не наоборот. По левую руку шла живая изгородь, давно переставшая быть ровной. Кусты росли куда хотели, и никто, очевидно, не возражал. По правую руку кованые ворота, приоткрытые ровно настолько, чтобы в щель протиснулся один человек.
Я остановилась перед воротами и не нажала на звонок. Нет, звонок был, латунный, с зелёной окисью в завитках, и рука даже потянулась к нему, но передумала на полпути и опустилась. Особняк смотрел на меня окнами. Я смотрела на особняк. Где-то внутри, по словам Анны, жил человек, который «понимает такие вещи», то есть, по всей видимости, понимал, как женщина может оказаться в Румынии без паспорта, телефона и внятного объяснения, как она сюда попала. Я не знала, чего ожидать от человека с таким описанием.
Секунд через тридцать, или минуту, или три, я просто протиснулась в щель ворот. Входная дверь оказалась незаперта. Не просто незаперта, она была открыта на несколько сантиметров, как будто меня ждали и при этом не собирались встречать. Голос Анны всплыл где-то в районе затылка: «он ждёт тебя».
Я толкнула дверь и вошла. Коридор оказался длинным. Потолки выше, чем я привыкла, выше, чем нужно для практичного жилья, высота ради высоты, ради того, чтобы воздух не давил. Под ногами деревянный пол, потемневший от времени, не крашеный и не лакированный, просто старый, вытертый в середине и более тёмный у стен.
Я шла медленно. Мне хотелось понять, куда я попала, прежде чем меня кто-то встретит и начнёт объяснять. Объяснения имеют свойство заполнять пространство так, что потом не продохнуть. Лучше сначала увидеть самой.
Запах я почувствовала раньше, чем заметила что-либо ещё. Дерево — это понятно, старый дом всегда пахнет деревом и временем. Но под деревом было что-то травяное, пряное, чуть горьковатое, как аптека, в которой продают не таблетки, а что-то в бумажных пакетах со шнурками. Я не могла опознать запах точнее, но он не был неприятным.
Справа по коридору высокие двери, плотно закрытые. Слева ещё одна, приоткрытая, из-за неё пробивался свет, и где-то внутри что-то тихо тикало, часы или механизм. Фотографии вдоль стены. Я остановилась, положила ладонь на штукатурку между двумя рамками. Прохладная, чуть шероховатая. Я провела пальцами и почувствовала, как под подушечками ловятся мелкие выпуклости, неровности старой побелки. В фотографиях пейзажи: горы, лес, один раз море. Всё в рамках без стекла.
Коридор кончился, и я оказалась в гостиной. Ноги сами остановили меня у порога. Комната была просторной и почти пустой: мебели мало, но каждый предмет занимает ровно столько места, сколько ему полагается. Диван тёмно-зелёного сукна с деревянными подлокотниками. Кресло в красной бархатной обивке, на вид не из старых, но с продавленным сидением. Полки с книгами вдоль всей стены, на которых книги стояли горизонтально поверх вертикальных, торчали корешками наружу и боком, их явно читали, а не расставляли. А в дальней стене стеклянные двери. Я подошла к ним и встала.
За стеклом был сад. Не тот ухоженный тип сада, который фотографируют для журналов, а настоящий, немного вышедший из-под контроля, с дорожками, которые угадывались скорее по намерению, чем по исполнению. И в нём цветы. Много, сплошными пятнами, и я не сразу поняла, что смотрю именно на лилии, потому что ждала чего угодно, только не этого цвета: розовые, насыщенные, почти неправдоподобно розовые на фоне яркой зелени. Лилии были розовые насыщенно, без стеснения, будто кто-то взял краску и не знал, что такое умеренность. Их было много. Неприлично много для одного двора, для одного сада, для одного человека, который, по всей видимости, должен за этим следить.
Я приложила лоб к стеклу, и острый холод пришёл мгновенно. Дыхание осело на поверхности тонким туманом, маленьким непрозрачным пятном, которое появлялось и таяло, появлялось и таяло. Я не двигалась. Стекло нагревалось там, где к нему прижималась кожа, но по краям оставалось ледяным, и этот контраст был почему-то приятен, словно только он держал меня на месте.
Лоб немного онемел от стекла, но я не отодвинулась. Затылок уже почти не болел. Я осторожно, без нажима, потрогала место за ухом, там, где еще недавно пульсировало что-то горячее и тугое, и обнаружила только слабую чувствительность, остаточную, как эхо. Шишка была, но меньше, чем должна была быть. Ладонь тоже: ссадина на правой руке стянулась подсохшей кожей, уже не саднила при касании, только слегка при сгибании пальцев.
Дыхание снова осело на стекле. Я смотрела, как туман появляется и тает, появляется и тает. Лилии за стеклом стояли тихо. Я закрыла глаза и слышала, что дом жил — не активно, не шумно, но жил: где-то скрипнула половица, а может мне это показалось.
Я открыла глаза. Лилии качались, и что-то изменилось в воздухе. Не звук, звука не было никакого, я же слышала: тихое дыхание особняка, скрип старого дерева где-то в глубине, снаружи ветер, перебирающий лепестки. Что-то другое. Как меняется комната, когда в неё входят, и ты чувствуешь это ещё до того, как успеваешь обернуться. Я обернулась. Он стоял в нескольких шагах от меня. Не у двери, уже внутри, уже здесь, и непонятно, сколько именно он там стоял: секунду или пять минут. Руки в карманах брюк. Смотрел на меня так, будто тоже только что что-то почувствовал.
Мы несколько секунд просто смотрели друг на друга. Я почему-то ожидала человека старше. Строже. Кого-то с готовыми ответами и правильным выражением лица, такого, что сразу ясно: вот человек, который все знает. Анна говорила о нём как о чём-то устоявшемся, вне сомнений. «Александр понимает такие вещи.» Я слышала в этом что-то монументальное. Кабинет, заставленный книгами. Бородатый, с тяжёлым взглядом... Но ему было лет тридцать пять, может, чуть больше. Черные волосы. Неплохо скроен — это я отметила автоматически, почти смущённо, потому что это было первое, что пришло в голову, и это было совершенно неуместно. Главным было другое: он выглядел немного растерянным. Не испуганным, не напряжённым, именно растерянным. Сложилось впечатление, будто он готовился к одному разговору, а увидел что-то, к чему оказался не готов.
— Лилии, — сказал он наконец.
Я моргнула.
— Что?
— Розовые. — Он чуть качнул подбородком в сторону стеклянных дверей, за которыми лежал сад. — Я сажал их три года назад. Думал, что они белые. На пакете была нарисована белая лилия, написано — белая. А выросли вот такие.
— Симпатичные, — ответила я. — Розовые.
— Да. — Пауза. — Потом привык.
Что-то похожее на улыбку прошло по его лицу и не задержалось. Я не знала, куда смотреть. На него — слишком в упор, у меня не было для этого никакой почвы под ногами, никакого контекста. За окно — глупо, я уже насмотрелась на лилии. Я остановилась на его плече, что было компромиссом между «смотрю на вас» и «никуда не смотрю».
— Анна позвонила, — сказал он. — Она сказала...
Небольшая пауза, и я почувствовала в ней что-то аккуратное, взвешенное, как будто он подбирал слова, потому что знал слишком много и выбирал, какие именно выложить сейчас.