Агенство полосатых маскеров. Золотой компас и ключ

Он сделал мысленную заметку.

---

Примечание Ремингтона:

«Пыль на полу у входа сбита не так, как сбивали бы её служители. Если бы человек шёл со мокрыми лапами, он бы оставил чёткие отпечатки. Здесь же — размытая полоса. Значит, он либо хромал, либо тащил что-то за собой. Что-то, что касалось пола.»

---

Ремингтон приблизился к витрине медленно, с той осторожностью, с какой опытный следопыт приближается к раненому зверю. Он знал, что торопливость убивает наблюдение, а наблюдение — это единственное оружие, которое действительно работает в мире, где все остальные предпочитают шум и суету.

Он остановился в двух шагах от витрины, не касаясь её, и просто смотрел. Долго. Так долго, что директор Кроп, стоявший за его спиной, издал беспокойный вздох и переступил с лапы на лапу.

— Мистер Тьюз? — осторожно спросил филин. — Вы что-то нашли?

— Пока нет, — ответил Ремингтон, не оборачиваясь. — Я смотрю. Это первая стадия. Смотреть, не думая. Позволить глазу впитать всё, не давая мозгу интерпретировать раньше времени. Интерпретация — это вторая стадия. И она должна быть чистой, не замутнённой первым впечатлением.

Он шагнул ближе и присел на корточки, оказавшись на одном уровне с замком витрины. Замок был массивным, старым, но явно модернизированным. Кто-то заменил классический механизм на более сложный, с несколькими ригелями, которые запирали не только дверцу, но и верхнюю и нижнюю части витрины. Такие замки ставили на сейфы в банках, а не на музейные экспонаты.

Ремингтон протянул лапу, но не прикоснулся к замку. Он просто держал её на расстоянии, чувствуя холод, исходящий от металла. И тут он заметил.

Вокруг скважины, там, где ключ входит в механизм, были едва заметные царапины. Настолько тонкие, что обычный посетитель никогда бы их не увидел. Но Ремингтон смотрел не глазами. Он смотрел опытом и знанием, что мир состоит из деталей, а детали — из ещё более мелких деталей.

— Директор, — позвал он. — Не будете ли вы так любезны подать мне мою лупу? Она в левом кармане моего жилета. И, если можно, ещё и перчатки.

Кроп неловко приблизился, протянул лапу к жилету Ремингтона, но тот ловко перехватил его запястье.

— Прошу прощения, — сказал Ремингтон. — Я забыл, что вы филин, а у вас когти, которые могут повредить инструмент. Если не трудно, принесите мне мою сумку. Она осталась в экипаже. В ней есть всё необходимое.

Кроп смешался, захлопал глазами, но послушно засеменил к выходу. Ремингтон остался один у витрины. Он подождал, пока шаги директора стихнут в коридоре, и только тогда позволил себе улыбнуться. Это была маленькая хитрость. Он отправил филина за сумкой не потому, что боялся повредить инструменты, а потому что хотел остаться наедине с уликой. Иногда присутствие клиента, особенно такого нервного, как Кроп, мешало сосредоточиться. Клиенты всегда ждали немедленного результата. А правда не любила спешки.

Ремингтон вытащил из кармана жилета миниатюрную лупу, которую носил всегда, и приложил её к глазам. Стекло было идеально чистым, оправа из полированной латуни лежала в лапе как влитая. Он склонился над замком и начал медленно, дюйм за дюймом, изучать царапины.

Они были странными. Они были почти не видны глазу, как паутина на запотевшем стекле. Но при увеличении они превращались в чёткую картину.

Царапины были аккуратными, параллельными. Они шли не хаотично, как оставляют отмычки. Нет, они были чёткими, словно их оставил инструмент, который идеально подходил к замку. И, что самое важное, они были покрыты микроскопическими частицами бронзового цвета.

Ремингтон поднёс лупу ещё ближе, почти касаясь стеклом замка. Частицы блестели, переливаясь в свете лампы, словно драгоценная пыль. Он понюхал их. Запах был маслянистым, металлическим, сладковатым, как старая бронза, смешанная с воском. Это не было похоже на обычную смазку для замков, которую использовали в музеях. Там обычно применяли графитовую пыль или машинное масло. Здесь же было нечто иное.

Ремингтон присмотрелся внимательнее. Частицы были очень мелкими, но он мог различить их форму. Небольшие округлые чешуйки, словно от металлических опилок. Явно от бронзы. И они были смешаны с каким-то густым веществом, которое не высыхало, не застывало, а оставалось эластичным, почти живым.

— Интересно, — прошептал он. — Очень интересно.

Он пошарил в кармане и нашёл крошечный конверт, который всегда носил с собой для образцов. Осторожно, кончиком пинцета, он снял несколько частичек с замка и поместил их внутрь. Затем он запечатал конверт, пометил карандашом: «Витрина, замок, царапины», и убрал в тот же карман.

И тут он заметил ещё кое-что, что на первый взгляд казалось незначительным, но при более детальном рассмотрении вызывало вопросы. На той части замка, где ключ касается механизма, был едва различимый след — как будто кто-то вставлял ключ слишком много раз, да ещё и с усилием. Металл был слегка затёрт, словно по нему прошлись абразивом.

Но затирание было не по всей поверхности, а только на двух участках: сверху и снизу от скважины. Как если бы кто-то использовал ключ с неправильным профилем, но очень близким к оригинальному, и проталкивал его, проворачивая в разные стороны.

Ремингтон выпрямился, положил лупу обратно в карман и задумался.

Замок не взломан, — подумал он. — Но вокруг замочной скважины есть царапины, которых не могло быть от обычного использования. Они слишком свежие. И смазка Смазка не стандартная. Кто-то смазал замок перед тем, как открыть его. Не взламывал, а именно открывал. Но делал это не ключом, а инструментом, который был похож на ключ, но не идеально подходил. Специалист. Опытный и знающий.

Он сделал шаг в сторону и начал обходить витрину по периметру. Стекло было чистым. На нём не было отпечатков лап, только пыль, осевшая естественным образом. Бархатная подушка внутри, на которой лежал компас, была нетронутой, если не считать вмятины в форме артефакта. Никаких следов борьбы. Никаких следов крови, перьев, когтей. Ничего.

Только замок. Только эти странные царапины и бронзовая смазка.

Ремингтон остановился у задней стенки витрины и присмотрелся к месту, где дубовые доски крепились к полу. Тут он заметил ещё одну деталь, которая выбивалась из общей картины.

Одна из досок, образующих основание витрины, была слегка приподнята — буквально на толщину спички. Невооружённым глазом этого было не увидеть, но Ремингтон, который специально оценивал всё с высоты своего роста, заметил, что тень от этой доски падает чуть иначе, чем от остальных.

Он снова присел и провёл лапой по стыку. Доска не была прибита — она лежала свободно, словно её кто-то поднимал и ставил обратно. И под ней, в зазоре, он увидел ещё одну частицу бронзовой смазки.

Значит, вор не только открывал замок, — подумал Ремингтон. — Он знал, что эта доска снимается. Что под ней есть ход. Или, по крайней мере, он проверял это.

Он встал и отошёл от витрины на шаг, чтобы увидеть всю картину целиком. Пустая витрина, запертая, но открытая неправильным ключом. Подвижная доска в основании. Белый след на полу. И тишина.

— Профессор! — раздался голос Кропа, который уже возвращался с сумкой в лапах. — Я принёс всё, что вы просили! И даже больше, я захватил план музея, вдруг он пригодится!

— Благодарю, — Ремингтон принял сумку и аккуратно положил её на пол. — Скажите, директор, у вас есть ключи от всех витрин?

— Конечно, — ответил Кроп. — Мы храним их в сейфе, в моём кабинете. Доступ есть только у меня и у смотрителя.

— А Георг?

— Георг? — Кроп удивлённо заморгал. — Но зачем ему ключи? Он работает с чучелами, а не с экспонатами. Ему не нужны ключи.

— Тем не менее, — сказал Ремингтон, — он работает в музее. И у него есть доступ к мастерским, где хранится инструмент. Он может сделать слепок или имитацию ключа, не зная, что вы храните его в сейфе.

Кроп побледнел. Его оперение на голове встало дыбом, что придало ему сходство с растрёпанной подушкой.

— Вы думаете, что Георг — прошептал он. — Но он такой тихий! Такой скромный! Он даже голоса не повышает!

— Именно тихие и скромные часто оказываются самыми опасными, — сказал Ремингтон. — Но я не делаю выводов. Я лишь собираю факты. И факт в том, что замок этой витрины открывали не ключом, а инструментом, который очень близок к ключу, но оставляет царапины. И на этом инструменте была специальная смазка — бронзовая, для тонких механизмов. Такая смазка обычно используется в часовом деле или в изготовлении сложных приборов. У Георга есть доступ к таким веществам?

Кроп задумался.

— Он он недавно реставрировал старые часы для нашей коллекции, — сказал он. — Он просил специальную смазку. Я дал ему разрешение на заказ.

— И этот заказ был сделан? — спросил Ремингтон.

— Да. Через нашу бухгалтерию. Но я не знаю, где он хранит смазку.

Ремингтон кивнул.

— Это уже кое-что, — сказал он. — И ещё один вопрос. Скажите, у вас в музее есть часовые механизмы? Не просто часы, а именно сложные механизмы, которые требуют специального ухода?

— Есть! — с готовностью ответил Кроп. — В подвале хранятся старые астрономические приборы, которые не экспонируются. Там же — механический глобус XVIII века. Но они давно не работают, и никто их не трогает.

— А доступ к подвалу есть у Георга?

Кроп задумался и, похоже, не нашёл, что возразить.

— У него есть ключи, — выдавил он. — Он убирается в мастерских, и у него есть доступ ко всему зданию. Но я не думаю, что он мог что-то скрывать от меня

— Директор, — спокойно сказал Ремингтон, — вы бы удивились, сколько люди скрывают друг от друга, живя в одном здании. Особенно те, кто считает себя незаметным.

Он снова повернулся к витрине и ещё раз внимательно осмотрел замок, на этот раз с большим увеличением. В сумке у него была более мощная лупа и даже миниатюрный микроскоп, который он прикреплял к глазу.

Частицы смазки, которые он видел ранее, при большем увеличении оказались ещё более интересными. Это была не просто бронза. Это был особый сплав, который использовался в самых дорогих часовых механизмах швейцарского производства. В Стальбурге такой сплав можно было найти только в нескольких мастерских, и все они были хорошо известны.

Ремингтон сделал пометку в блокноте: «Проверить все часовые мастерские города, особенно те, что работают с импортными механизмами».

Он выпрямился, убрал инструменты и посмотрел на директора.

— Я хочу проверить подвал, — сказал он.

Кроп дрогнул.

— Подвал это очень грязно, — сказал он. — Там сыро, темно и пахнет плесенью. Может, лучше вы осмотрите другие залы? У нас есть прекрасная коллекция

— Подвал, — повторил Ремингтон.

Филин обречённо вздохнул и развернулся, показывая дорогу.

Ремингтон последовал за ним, но перед тем, как покинуть зал, он на мгновение задержался у входа и обернулся. Пустая витрина, залитая тусклым светом, выглядела, как раскрытый зев сейфа, который проглотил своё содержимое. И в этом зеве, казалось, пряталась некая насмешка.

Витрина закрыта, — подумал Ремингтон. — Вор не оставил следов, кроме замка. Но замок говорит мне, что он был здесь. Он пришёл с инструментом. Он пришёл со смазкой. Он знал, что делает. Он был спокоен. Он не торопился. И он, возможно, знал больше, чем должен был знать.

Он вышел из зала и догнал директора в коридоре.

— Директор, — сказал он негромко, — у вас в музее есть мастер-ключ?

Кроп замер на полпути.

— Мастер-ключ? — переспросил он. — Нет. У нас есть только ключи от конкретных помещений. Мастер-ключа, который открывает всё, не существует.

— Значит, вор не мог иметь мастер-ключа, — сказал Ремингтон. — Но он мог иметь слепок или доступ к чужому ключу. Или он знал, какой ключ нужен, и заказал его копию. Георг — крот, ему не составило бы труда сделать слепок, если бы он тайком снял размеры с замка.

— А как он мог снять размеры, не оставив следов? — спросил Кроп.

— Он оставил следы, — ответил Ремингтон, поправляя пенсне. — Он оставил царапины. И он оставил смазку. Но он оставил их так, что вы, не зная, куда смотреть, никогда бы их не заметили. А я их заметил. Потому что я ищу то, что скрыто.

Они пошли дальше вниз по лестнице, в подвал. И Ремингтон знал, что там, внизу, он найдёт ещё что-то, что приблизит его к разгадке. Или, по крайней мере, к следующей загадке.

---

Примечание Ремингтона:

«Бронзовая смазка для часовых механизмов — это не просто смазка. Это ключ. Буквально. Вор использовал специализированный инструмент, который оставляет микроскопические частицы сплава. Я никогда не видел таких частиц на замках, кроме тех, что стоят на сейфах с особо ценными документами. Значит, вор либо имел доступ к ювелирным или часовым мастерским, либо сам работал в них. Георг — крот — таксидермист. Но он мог иметь доступ к таким мастерским через старые связи. В любом случае, это уже что-то.»

---

И он шагнул в темноту, которая ждала его внизу.

---

Воздух в подвале был густым, тяжёлым, словно его не проветривали десятилетиями. Пахло плесенью, старым камнем, мокрой штукатуркой и остатками химикатов из давно забытых лабораторий. Лестница была крутой, ступени скользкими от влаги, и Ремингтон то и дело ловил себя на том, что инстинктивно хватается за перила, хотя они были покрыты слоем патины и казались ненадёжными.

Директор Кроп спускался первым, тяжело дыша и то и дело оступаясь. Его филинское зрение, столь острое в темноте, здесь, похоже, мало помогало. Слишком много было препятствий, слишком много теней, которые двигались непредсказуемо. Он то и дело взмахивал крыльями, чтобы сохранить равновесие, и выглядел при этом как огромная, неуклюжая ночная бабочка, залетевшая в погреб.

— Здесь никто не бывает, — говорил он, не оборачиваясь. — Только иногда приходят реставраторы, чтобы проверить старые приборы. Но в основном это место забыто. Мы храним здесь то, что не помещается наверху.

Ремингтон не отвечал. Он шёл медленно, изучая стены, которые были сложены из грубого серого камня, кое-где покрытого зелёным налётом мха. На некоторых участках каменная кладка выглядела старой, почти античной, а на других более новой, с более аккуратными швами. Он заметил это, сделал мысленную заметку, но не остановился.

Внизу, в самом сердце подвала, было темно, и только редкие газовые рожки, висящие на стенах, отбрасывали слабый, дрожащий свет. Тени плясали на сводчатом потолке, создавая иллюзию движения там, где никакого движения быть не могло.

Ремингтон остановился в центре подвала и огляделся. Комната была прямоугольной, с низким потолком, под которым угадывались старые трубы и вентиляционные ходы. Вдоль стен стояли массивные дубовые стеллажи, заставленные ящиками и коробками. На некоторых из них красовались даты: «1870», «1865», «1849». На других надписи, сделанные от руки, но уже поблёкшие от времени: «Чертежи водостоков», «Планы мостов», «Старые карты».

Старые карты.

Ремингтон подошёл к стеллажу с этой надписью. Коробки, которые лежали на нижней полке, были пыльными, но на некоторых из них он заметил следы от лап. Свежие следы. Кто-то недавно рылся в этом стеллаже.

— У вас есть доступ к этим документам? — спросил он, указывая на коробки.

Кроп подошёл ближе, прищурился.

— Не у меня, — ответил он. — Эти документы числятся в архиве, но мы не работали с ними много лет. Последний раз их заказывал — он замолчал, нахмурившись. — Кажется, Георг. Он говорил, что изучает старые методы таксидермии для какой-то реставрации. Но таксидермия и старые карты — вряд ли они как-то связаны.

Ремингтон открыл одну из коробок. Внутри лежали свёрнутые в рулоны чертежи, пожелтевшие от времени, с ломкими краями. Он осторожно развернул один из них и при свете газового рожка увидел сложную схему. Что-то, напоминающее систему водоотводов и дренажных каналов, пронизывающих всё основание города. Схема была помечена пометками на старом языке, почти нечитаемыми, но на одном из углов кто-то недавно, явно не профессионально, приписал карандашом: «Вход через музей».

— Кто сделал эту пометку? — спросил Ремингтон, показывая чертёж директору.

Кроп посмотрел, покрутил головой.

— Я не знаю, — сказал он. — Это не мой почерк. И не Георга, насколько я могу судить. У Георга почерк мелкий, аккуратный, а это это какое-то нацарапанное, небрежное.

Ремингтон аккуратно свернул чертёж.

— Я возьму это с собой, — сказал он. — Для изучения.

— Но это же собственность музея! — запротестовал Кроп.

— Которую кто-то использовал, возможно, для кражи, — спокойно ответил Ремингтон. — Я верну его, как только мы разберёмся в этом деле. И, поверьте, я сделаю это аккуратно.

Кроп не нашёл, что возразить. Ремингтон огляделся ещё раз и вдруг понял, что пол подвала тоже был покрыт тем же белым следом, который он заметил наверху. Только здесь он был более размытым, словно кто-то ходил по нему много раз, входя и выходя. След вёл к дальней стене, где стоял старый сейф, весь покрытый ржавчиной и паутиной.

— Что там? — спросил Ремингтон.

— Старый сейф, — ответил Кроп. — Мы никогда не открывали его. Он был здесь ещё до моего назначения. Говорят, там хранятся какие-то старые бумаги, но ключ потерян, и никому нет до этого дела.

Ремингтон подошёл к сейфу и провёл ладонью по его поверхности. Она была холодной, шершавой, с острыми краями ржавчины. Но когда он наклонился, чтобы рассмотреть место, где должна была быть замочная скважина, он увидел, что её нет. Сейф был заперт не на ключ, а на какую-то сложную систему, которая не имела видимого замка. Возможно, он открывался поворотом ручки или какой-то комбинацией.

Он не стал тратить время на сейф, это было не главное. Вместо этого он развернулся и начал подниматься обратно наверх. Кроп следовал за ним, всё более обеспокоенный.

Когда они вернулись в зал, где находилась пустая витрина, Ремингтон остановился на пороге и стал осматривать пространство, которое он до этого не успел изучить.

Зал был большим, квадратным, и в нём царил беспорядок. Настоящий, тяжёлый, осмысленный беспорядок. Статуи, несколько бронзовых изваяний с табличками, посвящённых основателям города, были сдвинуты с мест. Некоторые стояли под странными углами, словно их пододвинули к стене. Одна из статуй, изображающая бобра с циркулем, была повёрнута на девяносто градусов и теперь смотрела не на вход, а на витрину. Вторая, лось с книгой, была придвинута ближе к колонне, хотя обычно стояла в центре зала.

Это нельзя было назвать случайным. Ремингтон сразу понял, что статуи сдвигали с определённой целью. Но какой?

Он прошёл вдоль стены и заметил, что некоторые книги, которые раньше лежали на полках, теперь были разбросаны по полу. Это были в основном старые фолианты, переплётённые в кожу, с золотым тиснением на корешках. Некоторые были открыты, другие лежали лицом вниз, словно их небрежно бросили. Ремингтон нахмурился. Если бы вор искал что-то ценное, он бы не трогал книги. Книги — это слишком очевидно, слишком шумно. Но если он искал информацию, книги могли стать идеальным прикрытием.

Он присел на корточки и начал осматривать пол. Мраморные плиты были тёмно-серыми, с прожилками белого и золотого, и на них, среди беспорядочных следов, которые оставили и полицейские, и служители, он заметил кое-что необычное.

Чистые участки. Небольшие, но очень чёткие участки пола, на которых пыли было заметно меньше, чем на остальной поверхности. Словно кто-то аккуратно, почти ритуально, расчищал путь от двери к витрине. Прямоугольник чистоты, который начинался у входа и заканчивался у пустой витрины.

— Вы видите это? — спросил Ремингтон, указывая на пол.

— Пыль? — переспросил Кроп, наклоняясь. — Да, пыли много. Я скажу уборщице

— Нет, — перебил его Ремингтон. — Посмотрите внимательнее. Здесь пыль есть, а здесь — нет. Кто-то расчищал путь. Специально. Это не случайность.

Кроп наклонился ниже, почти касаясь клювом пола, и его глаза округлились.

— Вы правы, — сказал он. — Но зачем? Зачем вору расчищать путь?

— Затем, чтобы не оставлять следов, — ответил Ремингтон. — Или, наоборот, чтобы их оставить. Чтобы мы думали, что он идёт по одному маршруту, а на самом деле — по другому.

Он выпрямился и подошёл к одной из сдвинутых статуй. Это была бронзовая фигура лося, одного из основателей города. Статуя стояла на массивном постаменте, и Ремингтон с трудом мог представить, как кто-то смог сдвинуть её в одиночку. Но следы на полу говорили, что статую действительно передвигали.

— Это не мог сделать один человек, — сказал он. — Для этого нужны как минимум двое. Или специальное оборудование.

— Но у нас нет такого оборудования, — сказал Кроп.

— Значит, его принесли, — ответил Ремингтон.

Он отошёл от статуи и вернулся к разбросанным книгам. Они лежали в беспорядке, но Ремингтон заметил, что одна из них лежит не так, как остальные. Она была открыта, лицом вверх, и на ней не было пыли, в отличие от остальных.

Он поднял её. Это был старый фолиант, переплётённый в тёмно-коричневую кожу, с застёжками из потускневшей бронзы. На обложке золотом было вытиснено: «Стальбург. Карты и планы. 1740–1820». Ремингтон открыл его на той странице, на которой книга была развёрнута, и увидел старую гравюру, изображающую центр города, где сейчас стоял музей. Но гравюра была странной. Она показывала не только наземные строения, но и разрез подземных коммуникаций. Туннели, каналы и дренажные системы. Схема была детальной, почти хирургической.

И на ней, рядом с изображением музея, была пометка. Нарисованная от руки, тонкой линией, почти незаметной, но очень чёткой. Пометка изображала маленькую дверь. В том месте, где сейчас, по плану музея, находился подвал.

Ремингтон провёл пальцем по рисунку. И тут он заметил закладку, которая выпала из книги, когда он её поднял. Это был кусочек пергамента, желтоватый, с неровными краями, словно его вырезали из чего-то большего. На нём был набросок. Торопливый, карандашный, но очень выразительный. Набросок изображал коридор, ведущий вниз, с какой-то разветвлённой системой ходов. В конце коридора был нарисован крест, как на старых картах, где пираты отмечали место клада.

— Что это? — спросил Кроп, заглядывая через плечо Ремингтона.

— Это — Ремингтон на мгновение замолчал, рассматривая набросок. — Это похоже на схему подземного хода. И он начинается здесь, в этом здании.

Кроп побледнел ещё больше, если это было возможно.

— Но у нас нет подземного хода, — сказал он. — Мы проводили инспекцию несколько лет назад. Там только старые водостоки и трубы.

— Возможно, вы не знали, куда смотреть, — ответил Ремингтон, аккуратно вкладывая закладку между страницами книги. — Я возьму эту книгу с собой.

Он поднялся и оглядел зал ещё раз. Беспорядок, статуи, книги, чистые участки на полу — всё это складывалось в картину, которая пока не имела для него смысла. Но Ремингтон знал, что смысл приходит не сразу. Иногда нужно просто дать деталям созреть в голове, как хорошему вину.

Он уже собирался уходить, когда услышал шёпот за дверью. Два голоса, тихие, но отчётливые в пустом коридоре музея. Ремингтон сделал знак Кропу, чтобы тот молчал, и сделал шаг к двери, не выходя из зала.

— Видел я вчера Крота, — говорил один голос, старческий, сиплый. — Он из музея после полуночи выходил. И пальто новое, дорогое.

— Да брось, — отвечал второй, молодой. — Крот? Ты его перепутал с кем-то.

— Никого я не перепутал! — обиделся первый. — Я его знаю, я с ним двадцать лет бок о бок работаю. Он, конечно, тихий, но я его походку узнаю из тысячи. Он шёл, оглядываясь, и пальто на нём было. Сукно, тёмно-серое, с ворсом, как у тех, кто в Гленморе живёт. Откуда у Крота такое пальто? У него зарплата двенадцать пенсов в неделю!

— Может, выиграл в карты?

— В карты он не играет. Он весь день в мастерской сидит, с чучелами. Какие карты? Нет, тут что-то нечисто. Я говорил инспектору, а он только махнул лапой. «Нет, — говорит, — кроты — народ тихий, они не воруют». А я тебе скажу: самые тихие и есть самые опасные. Они как вода — подточат, и ты не заметишь.

— А ты уверен, что это был Крот? Может, он просто домой шёл?

— В полночь? Из музея? Домой? — голос стал ещё тише. — Иди сюда, я тебе скажу Он не домой шёл. Он пошёл к Риверсайду. Я проследил. Он шёл по Гленморской набережной, потом свернул на Доковую. А там, сам знаешь, кто живёт.

— Там Синдикат, — с уважением сказал второй голос.

— Вот именно. Так что не говори мне, что я ошибся.

Ремингтон стоял неподвижно, слушая. Затем, когда шаги стихли, он повернулся к Кропу.

— Вы это слышали? — спросил он.

— Да, — прошептал филин. — Это наши сторожа. Они часто болтают, но я никогда не придавал этому значения.