Бей в бубен, Хис!

Для господ в синем мы были не людьми. Мы были пылью под их подошвами.

Я выпрямился, оглядывая лагерь, и зубы невольно стиснулись с глухим скрежетом. Долина была завалена горами поклажи: тюки соболиных и бобровых шкур, бочонки с медом, кованые сундуки с резной костью, связки пергаментных свитков.

Они обчистили не только Нигрох. Они прошлись огненным гребнем по десяткам стойбищ и усадеб предгорий, выгребая все до последней чаши. Грабеж таких масштабов был не просто набег. Это было осквернение земли отцов, хладнокровное разорение целого народа.

Внезапно тяжелый, как падение бревна, хлопок опустился мне на правое плечо.

Сердце пропустило удар и рухнуло куда-то в пятки. Рука рефлекторно метнулась под полу робы, пальцы почти коснулись шероховатой оплетки рукояти «Пламенеющего». Разоблачили?

Но над самым моим ухом раздался свирепый рев:

— Земляной червь, ты чего застыл, как истукан?!

Я замер, медленно убирая ладонь от клинка, и склонил голову. Передо мной высился грузный, оплывший жиром детина в таком же коричневом ханьфу, с сальными щеками и узкими заплывшими глазками.

— Живо тюк в зубы и на корабль, если не хочешь, чтобы я тебе спину плетьми изукрасил! – проорал он, забрызгивая все вокруг слюной.

Я воздел перед носом сложенные вместе ладони, пряча за поклоном бешеный блеск в глазах.

Мне именно это и было нужно!

Я подхватил тяжеленный продолговатый тюк, обтянутый просмоленной холстиной. Внутри глухо звякнул металл — должно быть, охотничьи наконечники или утварь. Вскинув ношу на плечо, я поспешно встроился в бесконечную цепочку носильщиков.

Лагерь секты жил судорожной, нервной суетой. Повсюду с треском складывали полотняные шатры, скручивали бухты пеньковых канатов, сгоняли в загоны испуганно храпящих мохнатых коней Нигроха.

Младшие ученики сновали с опущенными головами, сбивая ноги в кровь, подгоняемые криками старших. Чен называл их учениками, как Иых когда-то называл меня. Но какая же чудовищная пропасть лежала между старшими и младшими учениками!

Мой старый наставник был суров, не скупился на увесистые оплеухи и гонял меня по ледяным кручам до седьмого пота, но он передавал мне душу, учил слышать духов и видеть мир. Здесь же людей превратили в тягловый бессловесный скот, расходный материал ради чужого благополучия.

Цепочка медленно поползла вверх по шатким дощатым сходням к вершине причальной мачты.

Чем выше я поднимался, тем сильнее дрожали деревянные опоры под ногами сотен людей. Горный ветер крепчал, трепал полы одежды, бросал в лицо холодную водяную пыль от близкого водопада. На высоте добрых пятнадцати саженей мы вышли на узкую погрузочную площадку.

От нее к борту темного палисандрового корабля был перекинут шаткий мостик. Всего три доски в ширину, без перил, без веревочных упоров — узкая полоска над зияющей пропастью.

Взглянув вниз, я едва сдержал спазм в горле. Лагерь на дне долины казался горстью рассыпанных ракушек, крошечные фигурки лошадей едва различались в надвигающейся тени, а заходящее солнце заливало вершины скал багровым, яростным пламенем. Стоявший на фальшборте корабля практик в синем халате лениво оперся на рукоять своего меча, взирая на закат и совершенно не обращая внимания на копошащихся под ногами муравьев.

Шагавший позади меня долговязый ученик покачнулся под тяжестью дубового ящика. Угол окованного железом короба с силой врезался мне под лопатку.

Нога соскользнула с настила.

Тюк сорвался с плеча и полетел в бездну, а я полетел следом, судорожно растопырив пальцы. В последний миг ногти с хрустом впились в край шершавой поперечной балки площадки. Тело повисло над пустотой, ветер засвистел в ушах.

Толкнувший меня даже не сбавил шага — он просто переступил через мои побелевшие пальцы, упрямо глядя в затылок впереди идущего.

Стиснув зубы до скрежета, я подтянулся на одних жилах, закинул колено на помост и перевалился обратно на доски. Сердце колотилось в ребра, как обезумевшая птица. Никто даже не обернулся. Жизнь одного коричневого здесь не стоила ровным счетом ничего.

Переведя дух, я сплюнул на настил и спустился вниз за новым грузом.

Солнце стремительно провалилось за острые зубья дальнего хребта. На моем севере вечернее зарево держалось часами, растекаясь по снегам молочным светом белых ночей. Здесь же тьма рухнула внезапно, словно на долину накинули тяжелое войлочное одеяло. Небо вмиг прорезали колючие, чужие звезды, а в прибрежных зарослях с оглушительной силой завели свою яростную песню цикады.

В воздухе над кораблями бесшумно вспыхнули парящие светильники — тусклые стеклянные шары, внутри которых без дыма и тепла трепетало холодное белое пламя.

Мышцы спины и бедер гудели от нечеловеческой усталости. Руки дрожали, колени подгибались. Я с трудом волочил ноги, окончательно сравнявшись по виду с окружающими меня доходягами.

— Шевелитесь, сонные трутни! — надрывался Чу-Жоу. Этот толстяк, казалось, обладал даром появляться именно там, где я позволял себе небольшую передышку. — Погрузка завершена! На борт, или останетесь здесь, среди варваров!

Толпа зашевелилась быстрее. В воздухе вокруг кораблей замелькали синие всполохи: мечники секты поднимались в воздух, облетая борта и проверяя крепления парусов перед взлетом. От парящих клинков тянуло разрядами молний и легким прохладным ветром.

Снова поднявшись по скрипучим сходням на самый верх, я без колебаний шагнул на качающийся мостик над чернотой бездны.

Три быстрых, пружинистых шага — и я спрыгнул на палубу корабля из темного палисандра.

Под подошвами матерчатых туфель отозвалось не привычное живое дерево, а глухой, ледяной, словно каменный стук. Палуба была монолитной, лишенной тепла.

Людской поток подхватил меня, толкая в спину, и потянул вниз — в распахнутую черную пасть грузового люка, прямо во чрево летающего чудовища.

Крутые дощатые трапы вели все глубже в сумрачные потроха летающего судна.

Мы спускались плотной, молчаливой толпой. Здесь уже не пахло свежим ветром долины: воздух становился густым, спертым, пропитанным запахом сотен немытых тел, кислого пота, старой ветоши и сырого, прелого дерева. Узкие переходы напоминали кишки гигантского мертвого чудовища.

По обе стороны коридора под низкими потолками мерно покачивались парящие светильники. На одном из поворотов, улучив миг, когда впереди идущий споткнулся, я украдкой поднес ладонь к парящему прозрачному шару.

Жара не было вовсе. От бесцветного язычка веяло лишь тонким, щекочущим кожу сквозняком, пахнущим грозой и озоном. Но стоило моим пальцам приблизиться к стеклу, как огонек испуганно дернулся, затрепетал и едва не угас.

Я поспешно отдернул руку и опустил глаза в доски, но вокруг никто даже не шелохнулся — изможденные ученики не замечали ничего дальше собственных стоптанных туфель.

Чем ниже мы спускались, тем уже становились переборки и тем гуще сгущался мрак. Редкие тусклые огоньки на темных перекрестках служили лишь скупыми маяками в лабиринте корабельных трюмов.

Наконец людской поток выплеснулся в просторный полутемный отсек на самых нижних ярусах.

Здесь обстановка резко переменилась. Едва сойдя с последнего трапа, рабы, вернее младшие ученики, словно сбросили невидимое ярмо. Плечи распрямились, послышались оживленные шепотки, усталый смех.

В полумраке замелькали лица. Даже показалось пара девичьих — их грубые робы были так же перепачканы дорожной грязью, но в волосах блестели дешевые деревянные шпильки.

Весь отсек был разбит массивными опорными столбами. На полу ровными рядами лежали продавленные соломенные тюфяки, а между толстыми балками покачивались на веревках полотняные гамаки.

Ноги подкашивались, в пояснице разливался тупой ноющий огонь. За последние трое суток я не знал ни отдыха, ни сытости: смертельный бег по перевалам, прыжок со скалы в водопад и каторжная погрузка выпили все соки без остатка.

Заметив у дальней стены пустующий гамак, висевший в тени между двумя массивными шпангоутами, я шагнул к нему, забрался в грубое полотно и без сил откинул голову. Качание было мерным, убаюкивающим. Сознание погасло в то же мгновение, ухнув в глухую, бездонную черноту.

***

Пробуждение вышло сокрушительным.

Тяжелый удар носком под ребра буквально вышвырнул меня из сна. Я с грохотом вывалился из гамака на холодные, щербатые доски. В глазах брызнули искры, воздух со свистом выбило из легких. Рукоять отцовского меча под ханьфу больно врезалась в бок.

Первым инстинктивным движением я судорожно скользнул ладонью под полу робы: кожаная мембрана бубна была цела, шнуры держали крепко. Артефакт не пострадал.

— Ты занял мой гамак, падаль! — рявкнул голос.

Я попытался подняться на четвереньки, упираясь сбитыми ладонями в настил, но следом в живот прилетел второй тяжелый пинок.

Тело скрутило спазмом, во рту разлилась едкая горечь желудочного сока. Однако вместе с болью в жилах вспыхнула яростная, жгучая волна. Усталость смыло, словно весенним половодьем.

Я медленно поднял голову.

Надо мной возвышался рослый, плечистый парень с холеным лицом и высокомерным изгибом тонких губ. Его черные смоляные волосы были тщательно уложены в сложный узел и зафиксированы лакированной гребенкой — редкое щегольство для обитателей нижних ярусов.

Братец Чунь, как звали его шепотом вокруг. Местный заводила и любитель утверждать свою власть за счет слабых. Он стоял, победно уперев руки в бока, явно рассчитывая устроить показательную расправу на потеху собравшейся толпе.

Вокруг уже смыкалось кольцо зевак. Ученики переглядывались, кто-то сочувственно вздыхал, но вмешиваться никто не спешил.

Чунь сделал шаг вперед, занося ногу для третьего удара в лицо.

Он ожидал покорных слез и мольбы о пощаде. Но я не был согбенным имперским рабом.

В долю секунды сместив корпус влево, я пропустил его тяжелый башмак над плечом. Опора под его ногой дрогнула, и в этот краткий миг я резко качнулся вперед, вкладывая весь вес тела, плеча и ненависти в один короткий, сокрушительный удар кулаком снизу. Прямо под правые ребра, в печень.

Глухой хруст разорвал гул трюма.

Спесивое выражение на лице Чуня мгновенно сменилось гримасой дикого, ошеломленного ужаса. Глаза вылезли из орбит, изо рта вырвался надсадный, свистящий хрип, и рослый заводила мешком сложился пополам, рухнув на колени и хватая ртом воздух, точно выброшенная на прибрежные камни камбала.

Не успел он коснуться настила, как сбоку с ревом метнулась грузная тень. Прихвостень Чуня — широкоплечий верзила с бычьим загривком — бросился на меня, растопырив ручищи, намереваясь просто раздавить чужака массой.

— Как ты посмел ударить брата Чуня! — ревел он, раскинув руки.

Я даже не стал тратить силу на блок. На моем севере так бросались пьяные лесорубы на празднике Розбара — прямолинейно и бестолково.

Легко скользнув в сторону на полусогнутых ногах, я пропустил тушу мимо себя, выставил жесткую подсечку под опорную голень и щедро отвесил нападающему увесистого пинка под зад.

Верзила с грохотом пропахал носом дощатый настил добрых три сажени, вздымая пыль. В толпе послушников послышались несмелые смешки. Заносчивого щеголя и его цепного пса здесь явно недолюбливали.

— Ты об этом пожалеешь! — зашипел пришедший в себя Чунь. Он все еще кривился, держась за бок, но уже был на ногах и горел жаждой мщения.

Я выпрямился, разминая затекшие пальцы, и широко, волчьим оскалом усмехнулся ему в лицо. Драка разогнала застоявшуюся кровь, выбила остатки липкого сна.

Чунь шагнул было вперед, но вдруг замер, вглядываясь в меня с растущим недоумением и подозрением. Спесь в его взгляде стремительно сменялась тревожным изумлением.

— Ты… ты как выглядишь?! — выпалил Чунь, глядя на меня с яростью и подозрением. — Ученик секты Парящего Журавля не может быть таким… уродом! Что у тебя с лицом? Кто ты вообще такой?

— Мошка покусала, — отрезал я, выдавая заготовленную легенду.

Не давая ему времени что-то сказать, я шагнул на сближение. Короткий, хлесткий удар справа со свистом рассек воздух и впечатался Чуню точнехонько в челюсть.

Звук вышел сочный, как удар обуха по мерзлой колоде. Голова красавчика дернулась назад, лакированная гребенка из волос со звоном отлетела в темноту, а сам Чунь пластом рухнул на доски, раскинув руки и отправившись в глубокий, безмятежный обморок.

Вскочивший было с пола верзила-прихвостень зарычал, но я просто встретил его повторной жесткой подсечкой, впечатав затылком в массивный деревянный столб. Парень обмяк и тихо сполз по балке, пуская пузыри.

Ученики встретили этот финт хохотом и одобрительным свистом, а затем веселье в трюме мгновенно захлебнулось, сменившись мертвой, пугающей тишиной.

Толпу учеников бесцеремонно раздвинули тяжелые локти.

— Так, полоумные черви! — выбрался на шум Чу-Жоу, — Что здесь происходит?

Грузный надсмотрщик тяжело дышал, его сальные щеки тряслись от возмущения, а толстый палец с грязным ногтем угрожающе уперся в пространство. Взгляды учеников мгновенно потухли, люди испуганно вжали головы в плечи, расступаясь перед старшим.

Глазки-щелочки Чу-Жоу скользнули по распростертому Чуню, по его пускающему слюни дружку и намертво вперились в меня.

Он замер. В полутьме отсека его взгляд удивленно остановился на мне.

— Что?.. Что у тебя с лицом?

— Мошка покусала, — выдал я снова свою легенду.

Лицо надсмотрщика побагровело. Сальные складки на его шее надулись, в глазах мелькнула злость.

— Взять его! — взвизгнул он, отступая за спины подчиненных.

Несколько рослых учеников нехотя, с виноватыми лицами шагнули вперед, готовясь навалиться на меня гурьбой. Выхода не оставалось. Игра в прятки закончилась.

Одним слитным, молниеносным движением я завел руку за спину и сорвал ханьфу с плеча.

Воздух трюма с сухим треском разорвала вспышка.

«Пламенеющий» покинул ножны. Багровое, густое сияние зачарованного клинка хлестнуло по переборкам, вспарывая мрак и озаряя пространство зловещим кровавым светом. По лезвию пробежали багровые рунные сполохи, в воздухе отчетливо запахло кровью.

— Всем стоять! — рявкнул я, рассекая воздух багровым полукругом.

Оружие взвыло низким, басовитым гулом, от которого завибрировали доски под ногами.

Толпа взвыла от ужаса. Ученики с воплями шарахнулись назад, давя друг друга и падая на тюфяки. Чу-Жоу взвизгнул, как резаный кабан, и попытался вжаться в переборку, прикрываясь телами тощих соучеников.

Не теряя времени, я рванул к распахнутой двери отсека.

На выходе у косяка сиротливо стояла березовая метелка на толстом гладком черенке. Подхватив ее на бегу, я выскочил в пустой коридор, с силой захлопнул тяжелую дверь трюма и намертво вогнал черенок в кованую дверную скобу и настенное кольцо.

Изнутри в доски с глухим грохотом врезались первые тела, послышались панические вопли и ругань Чу-Жоу, но прочный березовый брус держал намертво. Я выиграл немного времени.

Развернувшись, я припустил вперед по узким, залитым полумраком переходам.

И в этот самый миг корабль под моими ногами плавно, невесомо качнулся. Скрип обшивки внезапно затих, сменившись пугающей тишиной. Палуба наполнилась глухой, едва ощутимой дрожью.

Летающий корабль вошел в астрал.

Время прятаться вышло. Пора было вершить суд.

Я бежал по темным кишкам нижних ярусов, сжимая в правой руке обнаженный «Пламенеющий».

Багровые отсветы отцовского клинка метались по гладким деревянным переборкам, плясали на низких балках потолка, превращая лабиринт переходов в зловещую огненную нору.

Дерево здесь было чужим, холодным, отполированным до скользкого мертвого камня. В нем не было шероховатой, пахнущей сосновой смолой честности наших северных драккаров. В Нигрохе каждая доска обшивки хранила след топора мастера, тепло его ладоней и запах костра, на котором варили деготь. Здесь же все было подчинено бездушному, чуждому порядку.

Пару раз мне навстречу попадались одинокие служки в коричневых робах. Завидев несущегося на них полубезумного чужака с пылающим кровавым мечом в руке, они с дикими, перекошенными от ужаса лицами вжимались в стены, сползали на пол или с визгом бросались назад в темноту.

Я даже не смотрел на них. Я прекрасно осознавал свои силы: недоучившийся юный шаман, дикарь с окраины мира, забравшийся в логово могущественных врагов. Если сюда спустятся старшие практики с верхних палуб — те, что парят на летящих мечах и сжигают селения взмахом рукава, — моя жизнь оборвется за долю вдоха. Но пока в трюмах царила паника и сумятица, у меня оставалось несколько драгоценных мгновений.

Все летающие корабли мира ходили под небесами по одним законам.

Старики Нигроха сказывали, что в незапамятные времена великий Розбар спустился с небес и подарил северным кланам Камни Грызха — осколки древних звезд, способные удерживать вес дерева в воздухе и прокладывать тропы сквозь изнанку мира.

Имперцы хвастались, что научились сами гранить и питать подобные артефакты в своих алхимических печах, но их глубинная суть оставалась неизменной. Камень Грызха был сердцем любого небесного судна. И это сердце билось в ритме астрала.

Я закрыл глаза на бегу, выпуская наружу свое шаманское чутье, которому так терпеливо учил меня Иых.

Обычный мир померк, уступив место духовному зрению. Переборки корабля стали прозрачными, сквозь них проступили синие и багровые силовые жилы, сходящиеся к одной точке.

Глубоко в недрах судна пульсировало нечто огромное и чудовищно мощное. Тяжелые, размеренные толчки этой пульсации отдавались мелкой дрожью в костях моих ног, вибрировали в зубах, гудели в грудной клетке.

Туда. К самому сердцу.

Я бежал сквозь коридоры, а затем, свернув за очередной крутой поворот, вылетел на широкую полукруглую развилку.

Сумрак трюмов здесь отступал. Пространство было залито ярким, холодным молочным светом парящих сфер. А прямо передо мной высились массивные двустворчатые врата в два человеческих роста, срубленные из того же темно-красного, почти черного палисандра.

На толстых створках золотом и киноварью были начертаны сложные защитные иероглифы, испускавшие легкое лазурное свечение.

Я налетел на створки всем телом, готовый вышибать их плечом, но тяжелое дерево поддалось удивительно легко и абсолютно бесшумно, точно скользило по свежему маслу.

Я влетел внутрь и тут же навалился спиной на створки, с грохотом захлопывая их за собой.

Зал поражал своими размерами. Он был огромен, словно тайная лесная поляна, спрятанная в самом чреве исполинского левиафана. Сводчатый потолок терялся на высоте трех саженей, поддерживаемый толстыми колоннами. Воздух здесь был сухим, раскаленным, пахнущим толченым стеклом, едким купоросом и разрядами молний.

У входа до самого верха высились ровные штабеля массивных деревянных ящиков, стянутых бронзовыми полосами.

Не теряя ни мгновения больше, я сунул «Пламенеющий» в ножны за спиной и вцепился в ближайший короб. Он сначала показался мне неподъемным. Мышцы взвыли от напряжения, жилы на шее вздулись, но я волоком потащил его к дверям, затем второй, третий…

На пределе сил, сдирая кожу с костяшек пальцев, я нагромоздил перед палисандровыми створками глухую, тяжелую баррикаду. Если слуги Чу-Жоу или стражники попытаются ворваться, эта преграда подарит мне немного времени.

Один из ящиков треснул от удара, и наружу тонкой серебристой струйкой посыпался ослепительно белый, искрящийся порошок.

Песок Шыма.

Я взял щепоть холодного вещества, и кончики пальцев тут же обожгло ледяным покалыванием. Иых рассказывал об этой алхимической драгоценности. Стоимость одного такого ящика на рынках юга равнялась цене целого поселения.

Имперцы использовали песок Шыма как стабилизатор и проводник духовной силы: он принимал на себя чудовищную нагрузку при переходе сквозь грань миров, позволяя вести небесный корабль навигатору со средними способностями, обычному практику, не обладающему врожденным шаманским даром.

Но самое жуткое зрелище ждало меня у дальней стены зала.

Там, в массивной каменной раме, покоилось Зеркало Шыма.

Это не было стеклом. В раме застыла маслянистая, абсолютно черная гладь, похожая на колышущуюся лужу густой смолы. Она не отражала ни света парящих шаров, ни блеска золота. Это был открытый нарыв на теле мироздания — истончившаяся до предела грань между материальным миром и бездной астрала. Сюда, в эту холодную пустоту, навигаторы сбрасывали избыточный жар работающих артефактов. Я знал: стоит пленке истончиться еще сильнее или лопнуть — и сквозь прорыв в корабль хлынут алчущие твари астральной глубины, для которых духовная плоть культиваторов была слаще свежего меда.

А в самом центре зала, на ступенчатом возвышении из черного базальта, покоились они.

Три Камня Грызха.

Каждый размером с голову взрослого быка. Они парили в воздухе в локте над каменными гнездами, медленно вращаясь вокруг собственной оси. По их кристаллическим граням переливался ртутный, переменчивый свет — от ядовито-зеленого до лазурного и пурпурного. От них исходил непрерывный, утробный низкий гул, сотрясавший воздух и саму ткань пространства.

Они были прекрасны.

Дрожащими от волнения пальцами я развязал тесемки под ханьфу и извлек на свет свой шаманский бубен. Овальный деревянный обод, туго натянутая кожа горного тура, вымоченная в отваре трав, железные подвески на сыромятных ремешках.

Мой единственный верный спутник. Наследие Иыха.

Пути назад не было. Я не собирался угонять этот корабль или торговаться с врагами. Я пришел сюда умереть — но умереть так, чтобы пепел Нигроха не остался неотомщенным.

Если раскачать Камни Грызха, нарушить их гармонию и столкнуть их колебания, разлад в системе разорвет судно на части или выбросит его прямо в пасть чудовищам изначальной тьмы.

Я перехватил колотушку и глубоко вздохнул.

Бум!

Первый удар раскатился по залу тяжелым погребальным громом. Звук не заглох — он ударил в стены, вонзился в деревянные балки потолка и отозвался низким дребезгом в глубине черного Зеркала Шыма.

Бум! Бум-бум-бум!

Я шагнул вперед, начиная священный танец духов. Рваный, ломаный ритм древних северных троп ожил среди переборок имперского корабля. Шаг, полуоборот, резкий выброс бедра, гортанный выкрик, рвущийся из самого нутра:

— Йо-хо-зо! Розбар, прими их души! Иых, взгляни на своего ученика!

Воздух вокруг меня начал сгущаться. Шаманская сила хлынула наружу бурным, неудержимым потоком. Пространство в зале закрутилось тугой невидимой воронкой.

Бубен выбивал ритм метели, треска горящих бревен Нигроха, предсмертных криков моих братьев и плача матерей. Я вкладывал в каждый удар всю свою нерастраченную боль, всю ядовитую, черную ненависть, которая копилась в сердце.

Три Камня Грызха на постаменте внезапно вздрогнули.

Их слаженное, размеренное вращение сбилось. Ртутный лазурный свет пошел грязными багровыми пятнами. Камни словно заколебались, запинаясь в своей вековой песне, прислушиваясь к новому, дикому и властному зову северного ритма.

Я ускорил шаг, кружась вокруг возвышения. Удар колотушки — и правый камень вильнул в сторону, вспыхнув ослепительным зеленым пламенем! Удар — и левый артефакт завыл, начав раскачиваться, как безумный маятник! Третий камень завис на месте, наливаясь тяжелой, давящей тьмой.

Их гармония рухнула. Частоты столкнулись, порождая невидимые волны пространственного прибоя.

Внезапно маслянистая гладь Зеркала Шыма у дальней стены вздулась.

Черная пленка, до того гладкая, как лед, натянулась огромным пузырем, покрылась уродливыми буграми и складками. Казалось, за тонким полотном смолы кто-то яростно колотится изнутри. Под маслянистой поверхностью скользнула исполинская, костистая тень с десятками мерцающих багровых глаз.

Тварь астрала почуяла хаос и кровь. Она рвалась наружу.

Реальность вокруг трещала по швам. Доски под ногами ходили ходуном, воздух вибрировал так, что из носа у меня потекла тонкая струйка крови. Но я не останавливался.

Я плясал на самом краю разверзшейся преисподней, колотя в бубен с диким, пьянящим восторгом смертника, знающего, что его враги сгорят вместе с ним. Механизм корабля рушился в небытие!..

Удар невидимого тарана обрушился внезапно и безжалостно.

Меня вышибло из транса сокрушительным толчком чудовищной духовной силы. Воздух выбило из легких, тело подбросило, и я кубарем полетел через весь зал, с грохотом впечатавшись спиной в толстую палисандровую переборку.

В глазах полыхнуло белым огнем, в черепе взорвался звон сотен расколотых колоколов. Резкий, насильственный обрыв связи с духами отозвался во всем теле леденящей судорогой. Руки и ноги мгновенно отнялись, колени подломились, а к горлу подступил тошнотворный ком желчи.

Я с трудом проморгался, смаргивая мутную пелену.

Моя баррикада у дверей перестала существовать. Тяжелые дубовые ящики были буквально разнесены в щепы, расколоты на мелкие куски.