Шоу разбитых звёзд
Я сглотнула, чувствуя, как в горле встал ком. Его слова падали тяжело, словно камни, брошенные в глубокий колодец. Я посмотрела на сундук, где теперь была заперта эта мерцающая смерть, и поняла, что мой мир только что стал намного темнее.
— Теперь ты знаешь нашу правду, — добавил Иво, не оборачиваясь. Он уже набрасывал на сундук грубую мешковину. — Вопрос в том, сможешь ли ты с ней спать.
Я промолчала. Синий цвет, который ещё десять минут назад казался мне осколком упавшего неба, теперь жёг память. Я знала: закрывая глаза, я буду видеть не звёзды, а те самые пульсирующие шляпки на дне чёрного, безжалостного океана.
После разговора с братьями мир вокруг меня окончательно потерял свои привычные очертания, сменившись оттенками соли, гнили и пугающего лазурного света. Пока я пыталась осознать услышанное, на палубе закипела работа — мрачная, привычная для этих людей, но оттого не менее жуткая для меня.
Мужчины занимались подготовкой похорон. Я наблюдала со стороны, как они с траурными, застывшими лицами молча омывают тело Каэла. Моряки оттирали кровь, успевшую запечься на раскалённом солнце, их движения были лишены всякой нежности — только суровая, отточенная годами необходимость. Рядом, под аккомпанемент глухих ударов молотков, двое матросов сколачивали надёжный плот из старых ящиков. Те, кто постарше, хмуро наставляли младших:
— Делай на совесть, парень. Забивай гвозди так, будто для себя стараешься. Кто знает, кому такой же плот пригодится завтра.
В этот момент из трюма вышел молодой моряк. Он бережно нёс в руках небольшой деревянный ящик, из щелей которого пробивалось неземное, переливчатое мерцание всех цветов радуги. Это свечение было другим — не тем холодным огнём «пульса», более живым, искрящимся, и в то же время зловещим.
— Что это? — спросила я у старика по имени Матиас, который примостился на бочке неподалёку, потягивая старую трубку.
— Это «слёзы морской девы», — прохрипел он, закашлявшись от едкого дыма. Он посмотрел на меня мутными, выцветшими глазами. — Погляжу, в твоей деревне не шибко интересовались, что в мире происходит… Редкая цацка. Мы добываем их из моллюсков, что облепляют остовы затонувших кораблей.
Старик кашлянул и продолжил:
— Эти твари питаются не планктоном. Они сосут магию и остатки жизненной силы из погибших моряков, что застряли в железных чревах судов. Оттого их жемчужины и светятся всеми цветами радуги — в каждой из них кусок чьей-то души. За одну такую в Этерии можно тысячу золотых получить. А сейчас… сейчас они нужны для оплаты последнего пути нашего доброго друга.
Голос старика дрогнул. Он заерзал на бочке, делая вид, что разминает затекшую спину, но я видела, как он украдкой смахнул скупую слезу. Когда старик успокоился и снова припал к своей дымящейся трубке, я решилась задать вопрос.
— Кому оплатить? — спросила я, чувствуя, как мой голос звучит слишком тонко в этом мире грубых мужчин и солёных ветров.
Старик медленно выдохнул клуб дыма, который тут же растворился в вечернем воздухе.
— На море свои законы, деточка… — Он глубоко затянулся, и огонёк в его трубке на мгновение осветил глубокие морщины. — У нас нет земли, чтобы предать тело, нет больших костров. Поэтому много сотен лет назад моряки заключили договор с Нави. Древний народ, застрявший между небом и бездной.
Он помолчал, затянувшись, и продолжил:
— Кто-то из сухопутных зовёт их русалками, но это глупости из сказок. Нави — они… другие. Они не просто рыбы с человеческими лицами. В них течёт тёплая кровь, как в нас с тобой. До пояса они — совершенные люди, с мягкой, нежной кожей, отливающей жемчугом. У них такие же сердца, такие же лёгкие, только под рёбрами — тонкие щели жабр, похожие на следы от ножевых ранений.
Старик помрачнел, и его голос стал тише, почти превратившись в шёпот.
— В этом их проклятие. Они слишком похожи на нас. Слишком… податливы. Они теплокровные, и это делает их беззащитными перед теми, в ком жадность и похоть сильнее страха перед морем. Рыбаки — народ грубый. Многие видят в Нави не мудрых хранителей течений, а просто красивую, безмолвную добычу, которую можно поймать в сети и… использовать.
Он сплюнул в сторону, словно избавляясь от горького привкуса этих слов.
— Они могут выходить на берег, если захотят, но на суше они слабы, как новорождённые. Мы ищем их течения, они как невидимая паутина по всему океану, спускаем плот с усопшим на воду, кладём на глаза две жемчужины в уплату и отпускаем. Нави забирают тело в свои подводные города. Никто из живых там не был… да и жабр у нас нет, захлебнёмся на полпути, — закончил Матиас.
По спине пробежал настоящий холод, я никогда раньше не сталкивалась со смертью так близко, но ещё страшнее было осознание того, что в этом мире даже другие существа не застрахованы от человеческой жестокости. К горлу подкатил ком, а в голове кружились образы: синие цветы, мерцающие жемчужины, закрывающие глаза мертвецам, отправляющимся в подводное царство. Море, которое я всегда считала просто опасным, теперь казалось живым, древним существом, полным тайн.
Я не стала донимать старика дальнейшими расспросами. Если мальчишки с радостью готовы были болтать хоть весь день, старик выглядел суровым и не склонным к долгим беседам. Да и мне не хотелось быть назойливой и казаться ещё менее образованной. Я ощущала себя глупым ребёнком, который только что вылез из своего уютного аквариума, не подозревая о существовании огромного, полного жизни океана, его бедах и чудесах.
Все мои прежние знания, вся моя жизнь казались теперь такими мелкими и незначительными по сравнению с тем, что открывалось мне здесь, на этом корабле, посреди бескрайнего моря. Я чувствовала себя потерянной, но в то же время в моей груди зарождалось странное, тревожное любопытство. Мир оказался куда сложнее, чем я могла себе представить, и я понимала, что мне предстоит узнать ещё очень многое, прежде чем я смогу хоть немного ориентироваться в этой новой реальности.
Плот уже стоял на крепких канатах, готовый к последнему путешествию. Матросы зажгли свечи, их дрожащее пламя отбросило причудливые тени на палубу. Последним появился Арас.
Он вышел из своей каюты, и я едва его узнала. Его глаза, обычно полные дерзкого вызова, теперь были словно мутное стекло, без малейшего признака жизни. В движениях и позе не было ни капли былого высокомерия, будто вся тяжесть мира повисла на его плечах, заставляя спину надломиться под непосильной ношей.
Он остановился, встретившись взглядом со своей командой. Я видела, как он собрал все силы в кулак, заставив себя выпрямиться. С видимым усилием он прошёл к помостку, на который моряки уже установили плот с телом. В его лице читалась борьба: он всеми силами пытался заменить давящую скорбь на злость, ярость, желание отомстить тем, кто это сделал. Он искал в себе эту злость, чтобы она дала ему силы устоять и не показать всем свою уязвимость.
Арас подошёл к плоту. Молодой моряк, тот, что принёс ящик, теперь стоял рядом, держа его открытым. Внутри, на тёмном бархате, мерцали «слёзы морской девы». Арас склонился над телом Каэла. Его пальцы дрогнули, когда он взял две крупные жемчужины. С нежностью, которой я не ожидала от него, он положил их на закрытые веки мертвеца. Каждая жемчужина вспыхнула, словно впитывая последние отблески света, прежде чем погрузиться в вечную тьму.
Затем Арас выпрямился. Его голос, поначалу хриплый, окреп с каждым словом, разносясь над палубой и растворяясь в шуме волн.
— Море, прими своего сына, — начал он, и остальные моряки подхватили, их голоса слились в низкий, гулкий хор. — Он жил под твоим небом, дышал твоим ветром, кормился твоими дарами.
— Море, прими его душу, — продолжил Арас, и его взгляд устремился в темноту. — Пусть жемчуг на глазах его станет платой за путь, пусть Нави укажут ему дорогу в свои подводные сады.
— Пусть волны унесут его боль, — подхватили матросы, и их голоса звучали как древний призыв. — Пусть течения ведут его к покою.
— Пусть кровь его не будет забыта, — закончил Арас, и в его голосе прозвучала стальная нотка, от которой у меня по спине пробежал холодок. — И пусть те, кто отнял его жизнь, найдут свою смерть в твоих глубинах.
С этими словами Арас кивнул. Канаты заскрипели, и плот медленно опустился на воду, покачиваясь на волнах, словно колыбель. Огоньки жемчужин на глазах Каэла были последним, что я видела, прежде чем плот подхватило едва заметное течение и унесло в непроглядную тьму. Море приняло свою жертву.
Когда плот совсем скрылся из виду, на палубе воцарилась тяжёлая тишина. Каждый из моряков стоял, опустив голову, словно прислушиваясь к эху ушедшей жизни. Арас, казалось, застыл, глядя в ту точку, где ещё минуту назад виднелись последние отблески света. Я ждала, что он сломается, что его маска треснет, но он лишь глубоко вдохнул солёный воздух, а затем медленно повернулся к команде.
— Сегодня вечером, — его голос был глухим, но твёрдым, — мы соберёмся в камбузе. Проводим Каэла, как положено. Вспомним его. Выпьем за его душу. И за то, чтобы море забрало его в покой.
Никто не возразил. Это был не приказ, а негласный закон моряков — почтить павшего и доверить его судьбу стихии.
Глава 8
Камбуз, обычно шумный и пропахший рыбой, сегодня был приглушённым и тесным. Масляные лампы отбрасывали желтоватый свет на потные лица моряков. На грубом деревянном столе стояли глиняные кружки, бутылки с тёмным, крепким ромом и несколько тарелок с простой едой — вяленой рыбой, жёстким хлебом и солёными овощами. Это были не поминки в привычном смысле, а скорее «прощальный ужин», где горе топили в алкоголе и воспоминаниях.
Я сидела в углу, стараясь не смущать своим присутствием расчувствовавшихся матросов. Моя льняная рубашка, когда-то светлая, сейчас была в тёмных пятнах. Плотный пояс туго стягивал талию, словно корсет, подчёркивая мою хрупкость среди этих грубых мужчин. Просторная юбка, хоть и скрывала ноги, но мне всё равно было некомфортно. Волосы, распущенные и влажные от морского воздуха, липли к щекам, я чувствовала себя неуместной, словно экзотический цветок, случайно занесённый на корабль.
Ром лился рекой, и с каждой кружкой голоса становились громче, а истории — живее.
— Помню, как Каэл однажды… — начал один из матросов, его лицо раскраснелось от выпитого. — Мы попали в шторм у Проклятых рифов. Все думали, конец. А он, старый чёрт, смеялся! Говорил, что его бабка-русалка ждёт, чтобы забрать его в свои объятия!
Другой подхватил:
— А как он однажды с огромной рыбой дрался? Говорит, чуть не утащила его за борт! А он её, значит, за хвост схватил, да так, что она еле уплыла! Вот сила была в руках!
Смех и грусть смешивались в воздухе. Они вспоминали Каэла — его силу, его упрямство, его странные шутки. Это был их способ справиться с потерей, сохранить его живым в своих историях.
Арас сидел во главе стола. Он пил ром наравне со всеми, слушал, иногда даже кивал или коротко усмехался. Он отвечал на вопросы, задавал свои, поддерживал беседу, словно ничего не изменилось. Но я видела его. Его глаза, хоть и смотрели на говорящего, были пустыми, словно он видел сквозь него, сквозь стены камбуза, сквозь сам корабль. Его мысли были далеко, в другом месте. Я чувствовала, как он напряжён. Его челюсть была сжата, а пальцы, вцепившиеся в кружку, побелели от усилия. Он был здесь, но его душа уже была там, в той бездне, где исчез Каэл.
Ночь опустилась на корабль, унося с собой шум и суету. Многие уже разошлись по своим койкам, оставив после себя лишь приглушённые голоса и запах рома. Я же не могла уснуть. Шум волн, казалось, стал громче, а звёзды на небе — ярче. Мне хотелось глотнуть свежего воздуха, отдохнуть от тесноты и запахов, но возвращаться в трюм, где меня, вероятно, ждали мои незваные соседки, совсем не хотелось.
Я тихонько выбралась на палубу. Прохладный морской бриз тут же коснулся моего лица, играя с прядями волос, которые я так и не удосужилась убрать. Я прошла к борту, подальше от освещённых окон, и прислонилась к холодному дереву. Внизу, в непроглядной темноте, плескалось море, а над головой раскинулось бескрайнее звёздное небо. Я стояла так, пытаясь привести мысли в порядок, когда услышала шаги. Арас.
Он подошёл и остановился рядом, не говоря ни слова. Мы стояли так какое-то время, каждый погружённый в свои мысли, под аккомпанемент шума волн.
— Он был мне вторым отцом, — наконец произнёс Арас, его голос был тихим, почти потерянным в шуме ветра. — Лучшим другом моего отца. После того, как он погиб… Каэл был тем, кто держал меня на плаву.
В его голосе звучала такая искренность, такая глубокая боль, что я впервые увидела в нём не просто грубого капитана, а человека, потерявшего близкого. Он не пытался казаться сильным, не пытался скрыть свою скорбь за яростью. Он был уязвим, и это было… трогательно. Возможно, он не такой уж плохой, как я думала.
— Мне очень жаль…
Я повернулась к нему, собираясь сказать что-то утешительное, но слова застряли в горле. В его глазах мелькнуло что-то похожее на желание. Он, казалось, почувствовал моё смятение, моё пробудившееся влечение, и тогда я поняла. Он не хотел привязанности. Он не хотел чувств. Он хотел оттолкнуть меня, чтобы не чувствовать самому.
— Ты думаешь, я такой же, как ты? — его голос стал низким, почти рычащим. — Думаешь, я могу позволить себе слабость? Ты ошибаешься.
Он сделал шаг ко мне, и я почувствовала, как моё сердце забилось быстрее — не только от страха. Что-то внутри меня, вопреки рассудку, потянулось ему навстречу.
Ночной океан ревел под килем, обдавая палубу ледяными брызгами, но мне было жарко от его близости. Арас вжал меня в фальшборт, его тело ощущалось как раскалённая стена. Его губы накрыли мои — и я ответила. Не отстранилась, не оттолкнула его руки, сжимающие мою талию. Я сама подалась вперёд, вцепившись пальцами в его рубашку, будто боялась, что он передумает и отступит. Поцелуй был грубым, солёным от морского воздуха, и я тонула в нём с постыдной, необъяснимой жадностью.
Он на мгновение отстранился, глядя на меня сверху вниз — в его глазах читалось что-то среднее между удивлением и торжеством, будто он не ожидал, что я отвечу так открыто. А затем, словно наказывая меня за эту слабость, за то, что я выдала себя, он снова прижался к моим губам — и резко впился зубами в нижнюю.
Вспышка боли прошила сознание, и я почувствовала на языке густой, металлический вкус крови.
Не давая мне опомниться, Арас схватил меня за плечи и одним мощным движением развернул спиной к себе. Он перегнул меня через перила так, что моя голова оказалась над самым краем борта, лицом к ревущей бездне. Шершавое дерево впилось в живот, выбивая дыхание.
Я видела, как тяжёлые, алые капли срываются с моей разбитой губы и исчезают в чёрной, фосфоресцирующей пене волн. Одна, вторая, третья… Они казались крошечными искрами жизни, поглощёнными вечным мраком.
Его рука по-хозяйски легла мне на шею, прижимая к дереву, а губы коснулись уха, обжигая горячим дыханием.
— В этой части моря живёт тварь, которая не знает пощады, — его голос вибрировал от скрытой угрозы. — Она слепа, но её нюх острее любого клинка. Она учует добычу по одной-единственной капле крови. Она уже знает, что ты здесь. Она уже поднимается из глубины.
Я вцепилась пальцами в край борта, глядя в непроглядную толщу воды, и мне показалось, что там, под слоем чернильных волн, шевельнулась огромная, бесформенная тень. Страх сковал мои мышцы, но его руки, сжимающие мои бёдра, были ещё страшнее. Он сделал это, чтобы отпугнуть меня, чтобы я не привязалась к нему, чтобы я не увидела в нём человека.
Но его жестокость, его сила, его боль — всё это лишь усиливало моё собственное, запретное влечение. Я была добычей, и он играл с ней, как хищник перед прыжком.
— Если будешь кричать, она услышит, — прошептал он, и я услышала звук расстёгиваемой пряжки его ремня. — Если будешь сопротивляться — она почувствует твои судороги через киль.
Моя юбка была задрана, плотный пояс врезался в кожу. Я почувствовала, как его горячий, твёрдый член упёрся в меня, и в следующий миг он вошёл. Резко. Без предупреждения. Острая, разрывающая боль пронзила меня, заставив выдохнуть сдавленный стон. Мир сузился до этого ощущения — жгучего, невыносимого, но в то же время…
Он взял меня резко, сносящей всё на своём пути волной. Удар был таким мощным, что я едва не соскользнула. Я закусила окровавленную губу, подавляя крик, который рвался наружу. Каждое его движение вбивало меня в дерево, заставляя чувствовать себя жертвой на алтаре.
В какой-то момент его голова склонилась к моему плечу, и я ощутила обжигающий жар его дыхания. Арас впился зубами в чувствительную кожу на изгибе шеи, оставляя там клеймо, которое будет гореть ещё долго после того, как всё закончится. Этот поцелуй заставил меня содрогнуться. Моё тело, предательски отзывчивое, горело от противоречивой страсти, которую я не могла — и не хотела — контролировать.
С последним, сокрушительным толчком он замер, навалившись на меня всем своим весом. Я чувствовала, как его мышцы стали каменными, а дыхание рваным и тяжёлым. Спустя мгновение, когда он медленно отстранился, я ощутила обжигающую, липкую влагу, которая потекла по внутренней стороне моих бёдер, напоминая о свершённом над моей волей и телом.
Я стояла, едва удерживаясь на ногах, пока мир вокруг всё ещё вращался. Арас молча смотрел на меня, его взгляд был нечитаемым, тёмным и всё ещё опасным. Не глядя на него, я дрожащими руками подхватила край своей юбки и грубо обтерла кожу, пытаясь избавиться от следов его присутствия, хотя понимала, что смыть это ощущение изнутри будет невозможно.
Над нами выл ветер, подо мной пульсировала бездна с её невидимым монстром, а за моей спиной стоял тот, кто оказался страшнее любого морского чудовища. И в этот момент, глядя на тёмные волны, я не знала, чего боюсь больше: того, что тварь из глубины нас найдёт, или того, что этот человек теперь навсегда стал частью моей судьбы.
Он отстранился так же резко, как и начал — жар его тела в одно мгновение сменился обжигающим холодом морского ветра. Я медленно повернулась, судорожно вдыхая солёный воздух и пытаясь поймать его взгляд, найти в этой непроглядной темноте хоть какое-то объяснение случившемуся. Но объяснений не было.
Арас молча застегнул ремень. Движения его были пугающе будничными, словно не произошло ничего из ряда вон выходящего. Не оборачиваясь, он бросил через плечо ледяное:
— Спи, где хочешь. Трюм всё ещё открыт.
Я смотрела, как его силуэт растворяется в густых тенях, и чувствовала, как внутри разливается новая волна — на этот раз не желания, а сосущей пустоты. Это было похоже на предательство. Мне до боли не хотелось верить, что он просто воспользовался мной, чтобы сбросить напряжение. Но ещё страшнее было признание самой себе: я никогда прежде не знала такой яростной, почти первобытной силы возбуждения. Эта страсть пугала меня больше, чем его безразличие.
В памяти невольно всплыл образ Лемана. Он всегда был воплощением нежности и такта. Наша близость была тихой гаванью — уютной, предсказуемой, наполненной тёплым доверием. В ней не было этого всепожирающего пламени, которое оставляет после себя лишь пепел. Других мужчин в моей жизни не было, и теперь эти воспоминания, как хрупкие обломки кораблекрушения, стучались о стенки моей души.
Подавляя разбушевавшиеся чувства, я заставила себя пойти вниз. Колени подкашивались. Я точно не могла и не хотела оставаться с ним в одной каюте, делить один воздух, тем более разговаривать.
Палуба уже опустела. Из кубрика доносился тяжёлый, мерный храп — моряки изрядно надрались после пережитого ужаса и теперь спали так крепко, что не услышали бы и пушечного залпа. Мои шаги были бесшумными, почти призрачными. Я добралась до помещения, отдалённо напоминавшего каюту, — того самого, где мне предложили приют в мою первую ночь на этом проклятом судне.
Тщательно подвернув края одеяла, я устроилась на соломенном ложе. Хрупкие стебли шуршали под моим весом, напоминая о том, что реальность теперь сурова и лишена всякого изящества. Я легла и сразу же свернулась в тугой клубок, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Уткнувшись лицом в руку, я попыталась спрятаться от всего мира, от холода, от себя самой.
Там, под кожей, всё ещё теплилась пугающая, жгучая вспышка — эхо его прикосновений. Виски пульсировали от бесконечных мыслей, не давая уснуть, но усталость была сильнее рассудка. Постепенно мысли становились тусклее, дробились, словно разбитые ракушки, и в этом шорохе приближающегося сна я вдруг поймала себя на жестоком признании.
Я не хотела, чтобы он остановился.
И это пугало меня больше, чем всё, что случилось на этом корабле.
Глава 9
Грохот. Резкий, оглушительный скрежет ломающегося дерева и тяжёлый, ритмичный топот кованых сапог прямо над головой.
Я подскочила на соломе, сердце мгновенно забилось где-то в горле. Сон слетел в секунду, оставив лишь липкий налёт тревоги. В кромешной темноте я лихорадочно нашарила ботинки — пальцы предательски не слушались, путаясь в шнурках. Подняла взгляд на крошечный квадрат люка: там, в лоскуте неба, всё ещё властвовала густая, чернильная ночь, но на палубе кипела жизнь. Чужая. Страшная.
А затем тишину разорвали выстрелы. Гортанные крики, звон стали о сталь…
Я замерла, боясь дышать, словно дикий олень, почуявший охотника. Страх не просто сковал — он парализовал, просачиваясь в кости ледяным свинцом. Ладонь сама метнулась к поясу, нащупав рукоять кинжала, который дала мне Ная. Холод металла отрезвил, но тут же пришло горькое осознание: чем он поможет? Я ведь ни разу в жизни не держала оружия ради боя.
Паника нахлынула горячей волной, а вместе с ней — жгучая, ядовитая ненависть к самой себе.
Дура… какая же я дура!
Перед глазами всплыло лицо Лемана. Сколько раз он предлагал научить меня стрелять? Сколько раз ласково убеждал, что я должна уметь постоять за себя, если его не будет рядом? А я лишь отмахивалась, лениво улыбаясь, уверенная, что моя жизнь всегда будет спокойной и безопасной. Я была слишком изнеженной, слишком самонадеянной. Теперь за эту наивность пришёл счёт.
В этой новой реальности не было места слабости. Теперь я знала: нужно быть готовой ко всему, иначе тебя просто сотрут в порошок.
— Ну же, шевелись, — прошептала я сквозь стиснутые зубы, заставляя своё мягкое, слабое, онемевшее от ужаса тело повиноваться.
Мне нужно было придумать план. Прямо сейчас. Я не собиралась подыхать в этом вонючем трюме в обнимку с крысами. Если мне суждено встретить смерть, она не застанет меня дрожащим комком на грязной соломе.
Я осторожно двинулась вверх по лестнице, впиваясь пальцами в холодную древесину. В голове всплыл прошлый раз, когда я едва не свернула шею, поскользнувшись на этих ступенях. Самая нелепая смерть — погибнуть, так и не добравшись до поля боя, став жертвой собственной неуклюжести.
Когда я выбралась наружу, на палубу обрушился ад.
Первым чувством, как ни странно, было облегчение: нападавшими были люди, а не чудовища из бездны. Но оно растаяло мгновенно — человек, как известно, самое изощрённое и опасное из всех животных.
В призрачном лунном свете, чередующемся со вспышками выстрелов, разворачивалась кровавая драма. Звон металла заглушал крики раненых, искры от пороховых бомб расчерчивали темноту, а воздух пропитался едким дымом и запахом жжёной серы. Ноги отказывались слушаться, разум вопил, приказывая забиться обратно в тёмный угол. Я понимала, что в этом хаосе я — лишь обуза, лёгкая мишень. Но один взгляд на палубу подсказал горькую правду: удача сегодня была не на нашей стороне. Нас было меньше, и враги действовали с пугающей слаженностью.
Мысль о бесславной смерти в обнимку с крысами вновь заставила меня сделать шаг вперёд.
Я выскочила на открытое пространство и тут же нырнула в тень за мачту, пытаясь оценить обстановку. Чужаки пришли не просто убивать — они пришли за наживой. Группа мародёров яростно теснила наших матросов, в то время как остальные целенаправленно пробивались к трюму и каюте Араса.
Доски под ногами стали скользкими и липкими. Опустив взгляд, я содрогнулась: палуба была залита кровью, блестевшей в лунном свете, словно чёрное масло. Страшно было даже представить, сколько жемчужин — и жизней — придётся уплатить океану за эту ночь, если мы вообще её переживём.