Именем чужой империи

У двери стояла старушка. Не служанка. Не лекарка. И уж точно не Лойва.

— Где я?

Голос вышел хриплым и слабым, что ей явно не понравилось.

Она облизнула пересохшие губы.

— Что это за место?

— «Белое Седло», солнышко. Хутор наш. — Этил поспешно подошла ближе. — Нас тут многие знают. Ты лежи, лежи пока. А звать-то тебя как?

Незнакомка несколько секунд молчала.

— Элайн. Элайн Кусланд.

Слова вырвались почти привычно:

— Королева Феннивара.

Этил заморгала.

— Фе… Феннивара?

— Феннивара.

— Далековато же тебя занесло, видно. Не слыхала я такого места. А от нас до столицы всего ничего — десять миль, пожалуй.

Элайн приподнялась на локтях. Мир немедленно качнулся.

Она переждала, пока потолочная балка перестанет медленно сползать в сторону.

— Какой столицы?

— Да Рауссборга же. — Этил посмотрела на неё с нарастающим беспокойством. — Ох, солнышко, да ты и правда совсем плоха…

Рауссборг. Элайн знала много городов.

Раннор. Эрмонтис. Крейлан. Блэктанн. Вилленрен. Бастернет.

Рауссборга среди них не было.

— Как называется страна?

Этил уже открыла рот, но вдруг посмотрела ниже — и лицо её переменилось.

— Ох ты ж…

Элайн проследила за её взглядом.

По грубой простыне между ног медленно расползалось тёмно-красное пятно.

Тело напомнило о себе сразу, будто только и ждало этого взгляда: тупой болью внизу живота, тяжестью налившейся груди, ломотой в пояснице. Вчера.

Создатель!

Вчера она родила. Элайн закрыла глаза.

На одно короткое мгновение всё вернулось: жар комнаты, голоса, чьи-то руки, Малькольм — растерянный, счастливый, почти испуганный. Детский крик.

Её сын. Она даже не успела толком взять его на руки.

Элайн распахнула глаза.

— Где мой ребёнок?

Этил застыла.

— Какой ребёнок, солнышко?

Вот теперь стало по-настоящему страшно.

Не бой. Не Архидракон над Раннором. Не демонорождённые, поднимавшиеся из-под земли.

Там всё было понятно.

А здесь были деревянные стены, незнакомая старуха и город, которого не существовало ни на одной известной Элайн карте.

— Ребёнок, — повторила она медленнее. — Мой сын. Где он?

— Не было с тобой никакого ребёнка.

Этил сказала это тихо. Элайн откинулась на подушку.

Нет! Нет!!! Нет.

Паниковать потом. Сначала понять. Последнее, что она помнила… Зеркало.

Потом свет. Кажется, свет. И больше ничего.

— Когда меня нашли?

— Ночью. У старой дороги. Прямо под дождём лежала, вся насквозь мокрая. Хорошо ещё Хильда тебя заметила.

Элайн повернула голову.

— Одна?

— Одна-одинёшенька.

Внутри стало очень холодно. Этил тем временем уже засуетилась.

— Ты погоди, лежи. Холста чистого принесу. Негоже тебе так…

Она выбежала за дверь. Элайн тут же попыталась сесть.

На этот раз получилось хуже. Комната сначала накренилась, потом рванулась куда-то вверх. Элайн успела схватиться ладонью за стену и только поэтому не свалилась с кровати.

Несколько мгновений она сидела, тяжело дыша.

Прекрасно.

Победительница Мора. Королева Феннивара. Черный Клинок.

Не может встать с кровати без помощи стены.

Она почти рассмеялась — зло, без всякого веселья.

— Просто великолепно.

Ладонь всё ещё упиралась в неструганые доски.

Элайн посмотрела на неё. Пальцы были её. Шрамы тоже её. Значит, разберётся.

Сначала встать на ноги. Потом выяснить, что такое Рауссборг и где находится этот проклятый хутор.

Потом найти того, кто понимает в магии достаточно, чтобы объяснить, каким образом человека можно выдернуть из собственной спальни и бросить посреди чужой дороги.

А потом…

Она вспомнила детский крик. Доска под ладонью хрустнула.

Элайн медленно разжала пальцы. На дереве остались глубокие вмятины.

— Ладно, — прошептала она. — Сначала я тебя найду.

Кого именно — сына или того, кто всё это устроил, — она и сама сейчас не знала.

Вернулась Этил с охапкой чистого холста и ветошью.

— Ну вот. Давай-ка, солнышко. Нечего тебе в крови лежать.

Элайн молча позволила помочь себе. Ненавистное положение.

Она терпеть не могла, когда с ней возились как с беспомощной. Но сейчас спорить с действительностью было бессмысленно. Старуха ловко убрала испачканное бельё, обтёрла ей ноги, перестелила постель и помогла лечь обратно. Элайн внимательно следила за её руками.

Крепкие узловатые пальцы. Чистый холст. Никаких украшений. Никакого оружия. Запах дыма, молока и лошадей.

Самая обыкновенная женщина. Во всяком случае, на первый взгляд.

— Как тебя зовут? — спросила Элайн.

— Этил. Этил Троберг. Я тут с внучкой хозяйничаю.

— Этил, — повторила Элайн.

Следовало запоминать имена.

— А внучку?

— Хильда.

— Ты сказала — меня нашли у дороги?

— Хильда нашла. Под утро. Дождь лил, словно Воллун небо опрокинул. Ты холодная была, мокрая. Мы тебя еле дотащили.

Воллун. Ещё одно незнакомое имя.

Элайн запомнила и его.

— А страна?

— Так Хорманн же.

Хорманн. Тоже ничего.

— Хорманн — это королевство?

Этил удивилась ещё сильнее.

— Наша Империя.

Стало не лучше. Элайн откинула голову на подушку. Незнакомый город. Чужая Империя. Непонятный бог. Можно было предположить, что её перенесло куда-нибудь далеко за пределы Феннивара. Очень далеко. В какую-нибудь страну, о которой даже при дворе почти ничего не знали.

Можно.

Если не считать того, что королева государства обязана хотя бы приблизительно представлять, какие государства существуют в мире.

— А тебя-то как сюда занесло? — осторожно спросила Этил. — Из этого твоего… Пеннивара?

— Феннивара.

— Ну да.

— Не знаю.

Этил посмотрела на неё, потом на испачканный холст.

— Ты ведь родила недавно?

Элайн стиснула зубы.

— Вчера.

Старуха медленно села на край табурета. В её лице не осталось ни любопытства, ни улыбки.

— А ребёнок остался там?

Элайн отвернулась. Вот этого вопроса она выдержать не смогла.

Глаза обожгло. Она яростно моргнула раз, второй, но слёзы всё равно покатились по вискам в волосы. Проклятье!

Только не сейчас. Элайн прикрыла лицо ладонью. Этил ничего больше не спрашивала.

Просто придвинулась и осторожно положила руку ей на плечо.

— Поплачь, солнышко.

Элайн хотела сказать, что королевы не плачут перед незнакомыми старухами.

Потом вспомнила Интарген. Крейлан. Диртена. Родителей.

И поняла, что это была бы откровенная ложь.

— От этого ничего не изменится, — прошептала она.

— Иногда и не должно меняться. Иногда надо просто поплакать.

Элайн коротко, болезненно рассмеялась сквозь слёзы. Этил погладила её по плечу.

— Придёшь в себя. На ноги встанешь. А дальше видно будет. Всё в руках Хранителей.

Элайн вытерла глаза.

— У нас говорят иначе.

— И что говорят?

Она посмотрела на незнакомый потолок.

— Что Создатель не делает за людей то, что они могут сделать сами.

Это было не совсем то, чему учила Церковь. Но сейчас Элайн предпочитала именно такую версию.

* * *

Тело возвращалось к ней быстрее, чем можно было ожидать. На второй день Элайн уже могла самостоятельно вставать. На третий — медленно ходила по комнате, придерживаясь за стену лишь на поворотах. На четвертый день — тупая боль в животе почти ушла, хотя после нескольких лишних шагов слабость накатывала внезапно и зло, заставляя садиться где придётся.

Это раздражало. Но раздражение было полезнее отчаяния.

Элайн превратила восстановление в работу. Проснуться. Поесть. Пройти от кровати к двери. Вернуться. Отдохнуть. Ещё раз. Тело умело подчиняться. Его просто требовалось заставить вспомнить.

Хуже было с тем, чего приказами не исправишь.

Молоко прибывало исправно, будто ребёнок находился в соседней комнате и вот-вот заплачет. Приходилось сцеживаться, перетягивать грудь холстом и терпеть ноющую тяжесть.

Каждый раз Элайн ненавидела собственное тело за то, что оно ничего не знало.

Сын остался там.

Где бы это «там» теперь ни находилось. Кормили её просто, но сытно: хлеб, молоко, овсяная каша, иногда с кусочками сала или мяса. На четвёртый день Элайн начала подозревать, что если когда-нибудь вернётся в Раннор, то потребует запретить овсянку королевским указом.

Хотя бы на неделю.

Этил с утра исчезала по хозяйству и возвращалась зачастую уже к вечеру. Хильда появлялась чаще, но разговаривать явно не стремилась.

Внучка Этил оказалась высокой, крепкой девушкой лет двадцати — с тяжёлыми светлыми косами, широкими плечами и вечно недовольным лицом. Она приносила еду, воду, чистый холст, молча забирала грязное и на вопросы отвечала так, словно за каждое лишнее слово с неё брали деньги.

— Далеко Рауссборг?

— Не очень.

— Сколько ехать?

— Смотря как ехать.

— Там есть маги?

Хильда пожала плечами.

— Наверное.

— Какие земли лежат к югу от Хорманна?

— Просто земли.

После этого Элайн прекратила расспрашивать её о географии. Зато слушала.

Этил говорила много. С батраками, с Хильдой, с приезжавшим однажды кузнецом, с самой собой. Из обрывков разговоров постепенно складывалась картина.

«Белое Седло» было не бедной крестьянской хижиной, как Элайн сперва решила, а довольно зажиточным хутором, на котором разводили лошадей. Дом — большой, на несколько комнат. Амбар. Сараи. Навесы. Просторная конюшня. Несколько батраков. Шесть взрослых лошадей, не считая жеребят. Этил, несмотря на возраст, управлялась со всем этим хозяйством уверенно и быстро. Старушкой она была только на вид.

На четвёртый день Элайн впервые вышла на крыльцо.

Солнце оказалось тёплым. Самым настоящим. Это почему-то удивило её больше всего.

Она остановилась, прикрывая глаза ладонью.

Двор был совершенно обычным: сарай с перекошенной дверью, копна сена, колодец, изгородь, навоз у конюшни. Под стрехой суетились ласточки. В траве возле забора валялась перевёрнутая деревянная кадушка.

Из конюшни неуверенно выбрался жеребёнок.

Он был весь ноги, колени и удивление перед огромным миром. Сделал несколько осторожных шагов, шарахнулся от собственной тени, потом попробовал взбрыкнуть и едва не сел задом на траву.

Элайн улыбнулась. Улыбка исчезла почти сразу. Ребёнок.

Она отвернулась.

У колодца женщина в выцветшем платье тянула вверх ведро. Одна из батрачек. Элайн осторожно спустилась с крыльца. Под босыми ступнями оказалась тёплая трава. Она сделала шаг, потом ещё один. И вдруг поняла, что идёт к воротам.

Элайн остановилась. Там, за изгородью, лежала дорога. Домой.

Тело двинулось раньше мысли. Всего несколько шагов — и будто бы путь уже начат.

Она посмотрела на собственные босые ноги. На шерстяное платье Хильды, коротковатое в рукавах.

На пустые руки. Ни оружия. Ни денег. Ни еды. Ни карты. Элайн тихо выругалась.

Подойдя к колодцу, она спросила:

— Где Этил?

Батрачка даже головы не подняла.

— На выгоне. С Хильдой. К вечеру будут.

— Далеко?

Женщина махнула рукой куда-то за конюшню.

— Там.

Невероятная точность.

— А Рауссборг в какой стороне?

Теперь батрачка задумалась. Потом показала в сторону, куда к вечеру должно было опускаться солнце.

— Туда вроде.

— Вроде?

— Ну.

Элайн посмотрела на неё. Женщина наконец подняла голову.

— Я-то почём знаю? Не езжу я в ваш Раусс… Раус…

— Рауссборг.

— Во. Туда.

— Это столица Хорманнской Империи?

Батрачка пожала плечами.

— Наверно. Нам-то чего?

И снова принялась за воду. Элайн чуть не рассмеялась.

Когда-то она несколько часов спорила с баннами из-за распределения королевских земель. Люди были готовы перерезать друг другу глотки из-за того, где пройдёт граница между двумя владениями.

А здесь женщина жила в десяти милях от столицы собственной Империи и едва могла вспомнить её название.

Мир, похоже, оставался миром. Элайн оглянулась на конюшню. Лошади были.

Это уже кое-что.

Верхом она пока, пожалуй, не выдержит целого дня. После родов даже мысль о седле вызывала неприятные ощущения. Но одну лошадь можно вести в поводу, нагрузив едой и одеждой.

Оставалась небольшая сложность. Заплатить было нечем.

Совсем. Элайн задумчиво потёрла подбородок.

Не самая большая проблема, с которой ей приходилось иметь дело.

— Этил вернётся вечером?

— Сказала же.

— Хорошо.

Она ещё раз посмотрела на дорогу.

Рауссборг. Столица означала людей, карты, учёных и, если ей хоть немного повезёт, магов.

А маг означал ответы. И, возможно, путь домой. Элайн повернула к дому.

Ветер скользнул по двору, и голые ступни сразу ощутили прохладу. До вечера следовало придумать, как убедить Этил расстаться хотя бы с одной лошадью.

И желательно не начинать знакомство с Хорманнской Империей с конокрадства.

* * *

Поговорить с Этил вечером не удалось.

Хильда вошла уже в сумерках, неся миску густой овсянки, крынку молока и свёрток чистого белья.

Элайн посмотрела на кашу. Овсянка казалось, тоже посмотрела на неё. Овсянка победила. Опять.

— Где Этил?

— В конюшне.

— Я хотела бы с ней поговорить.

— Потом поговоришь.

Хильда поставила миску на стол и подошла к кровати.

— У нас ещё одна кобыла ожеребилась. Жеребёнок слабый. Бабушка там.

Невинные слова ударили точнее ножа. Элайн замерла. Жеребёнок слабый.

Значит, рядом с ним мать. Этил хлопочет вокруг обоих.

Кто сейчас хлопочет вокруг Роланда? Малькольм? Конечно, Малькольм. Если не сошёл с ума и не поднял на ноги весь Раннор.

Мысль была такой отчётливой, что Элайн почти увидела его — взъерошенного, небритого, орущего на магов, стражу, служанок и любого, кому не посчастливится попасться под руку.

Стало одновременно больнее и легче.

— Элайн?

Она поняла, что Хильда смотрит на неё.

— Ничего.

— Бабушку позвать?

— Не надо. Пусть занимается жеребёнком. Скажи только, что я хочу поговорить, когда она освободится.

Хильда кивнула. Она нагнулась за бельём, и из-за ворота платья наружу выскользнуло ожерелье.

Элайн уже видела его раньше. И каждый раз оно нравилось ей всё меньше.

Крупные жемчужины — почти одинаковые, ровные, с мягким чистым блеском. Такие не висели на шеях хуторянок. Такие доставали из шкатулок перед королевскими приёмами.

У жены корлайлского посла было жемчужное ожерелье похуже. Но страннее всего выглядел не жемчуг.

В середине нити висел крупный прозрачный кристалл в серебряной оправе. Не бриллиант — блеск был другой, холоднее и глубже. На драгоценный камень он походил ровно настолько, чтобы любой богатый дурак захотел его купить. Цена всего украшения могла легко превысить стоимость здешних лошадей.

Возможно, всех вместе.

Хильда заметила её взгляд и тут же заправила ожерелье под платье.

Интересно. Очень интересно.

— Что? — спросила она неприязненно.

— Ничего.

Элайн улыбнулась.

Расспрашивать сейчас было бессмысленно. Если девушка прячет вещь от взгляда, то на прямой вопрос тем более ничего не расскажет. Хильда собрала грязное бельё и вышла.

Элайн проводила её взглядом до самой двери.

Зажиточный хутор объяснял хорошую еду, крепкий дом и шесть лошадей.

Жемчуг такого размера он не объяснял. Кристалл — тем более.

Она отломила кусок хлеба и задумчиво пожевала. За пять дней Рауссборг не стал понятнее. Хорманн тоже. Зато вопросов становилось всё больше.

Ничего. Завтра она уйдёт. Каким-нибудь способом. Элайн доела кашу, выпила молоко и почувствовала, как на неё наваливается усталость. Слишком резко.

Ещё минуту назад она собиралась походить по комнате перед сном, размять ноги, подумать о разговоре с Этил. Теперь же кровать выглядела почти неодолимым искушением.

Организм, очевидно, имел своё мнение насчёт того, насколько хорошо он уже восстановился.

— Ну вот, — пробормотала Элайн.

Она легла поверх покрывала, собираясь лишь немного полежать. И уснула прежде, чем успела закончить мысль. Через полтора часа, когда за окнами окончательно стемнело, дверь тихо приоткрылась. Этил заглянула внутрь.

Элайн спала не раздеваясь, свернувшись на боку и подложив ладонь под щёку. Во сне она казалась гораздо моложе — почти ровесницей Хильды. Ни короны, ни мужа, ни какого-то неведомого Феннивара рядом, конечно же, не было.

Этил долго смотрела на неё. Потом вздохнула, подошла и накрыла лоскутным одеялом.

Элайн не проснулась.

* * *

— Н-но! Пошла!

Томлав раздражённо тронул кобылу пятками. Та нехотя перешла на рысь, продержалась шагов двадцать и снова замедлилась, косясь на густые заросли дикого овса вдоль дороги.

— Да чтоб тебя…

Ехавший впереди Гардар оглянулся.

— Чего, опять?

— Не видишь?

— Плеткой её. — Гардар расплылся в ухмылке. — Плеткой, хы-хы!

— Свою плёткой охаживай.

Вороная под Гардаром шла мерно, легко, будто дорога сама стелилась ей под копыта.

Томлав ненавидел эту лошадь. Точнее, ненавидел тот факт, что она досталась не ему.

— Завидуешь, малявка? — Гардар заухал от удовольствия. — Учись, как добычу делить надо. Нечего клювом щёлкать.

Томлав промолчал. Щёлкать клювом он не щёлкал.

Он в тот момент катался по траве, пытаясь придушить разведчика из форта Даррен.

Задохлик выглядел так, будто его можно переломить пополам одним коленом, но умирать почему-то не хотел. Цеплялся за руки, лягался, чуть глаз Томлаву не выдавил. Пока он с ним возился, остальные успели снять всё ценное с трупов и разобрать лошадей.

Потом подошёл Гардар и дважды ударил задохлика шестопером по голове.

На этом сопротивление наконец прекратилось. Томлав посмотрел на широкую спину напарника.

Гардар вообще успел многое. В том числе обыскать Хаммельна.

То, что Хаммельн был заместителем командира отряда и всего несколько минут назад сражался рядом с ними, Гардара нисколько не смутило. Арбалетный болт прошил Хаммельну горло, тот захлебнулся собственной кровью, а когда всё закончилось, его труп оказался таким же трупом, как остальные.

Гардар рассудил именно так. И теперь к его седлу был приторочен «Дымящийся Клинок».

Томлав снова помрачнел. Хаммельн был мерзкой скотиной — наглой, спесивой и жадной.

Но всё-таки обидно, что его оружие досталось скотине ещё хуже.

«Дымящийся Клинок» Томлав хотел давно.

Не потому, что особенно нуждался в хорошем оружии.

Просто вещь была необычная. А необычные вещи полагалось иметь людям необычным.

Себя Томлав считал именно таким человеком. Он умел читать. Немного писать. Дважды бывал в Рауссборге. Знал людей, которых Гардар не сумел бы отличить от конюшенного навоза, даже если бы ему объясняли целый день. Для полного счастья Томлаву не хватало сущей мелочи.

Удачи.

У Хаммельна удачи всегда было вдоволь. Командир постоянно отправлял его в столицу с поручениями, и тот каждый раз возвращался, не только выполнив приказ, но и провернув что-нибудь для себя. Деньги, вещи, знакомства. Оттуда же привёз и Клинок.

Хотя…

Томлав задумался. Насколько можно считать удачливым человека, которому арбалетный болт вошёл ровно под кадык и вышел через шею?

Он усмехнулся. Пожалуй, сегодня удача Хаммельна закончилась.

Кобыла опять сбавила ход.

— Пошла, волчья сыть!

Томлав дёрнул повод и ударил её каблуками. Лошадь недовольно фыркнула.

— Этак мы до «Белого Седла» и к обеду не доберёмся! — крикнул он.

Гардар снова оглянулся.

— Доберёмся. Куда оно денется?

И хлопнул ладонью по ножнам «Дымящегося Клинка». Томлав посмотрел на оружие.

Потом на дорогу впереди. Хутор действительно никуда не денется.