Именем чужой империи

И правильно делали. Так чего её сторожить?

Квайд лениво отмахнулся от мухи. Та сделала круг, вернулась и уселась ему почти на нос.

— Вот же дрянь…

Он махнул рукой ещё раз. Муха отлетела ровно настолько, чтобы это можно было счесть издёвкой, и приземлилась на кончик сухой травинки.

Квайд прищурился. Набрал слюны. Плюнул. И промахнулся.

Муха снялась с травинки и с оскорблённым гудением полезла прямо ему в лицо.

— Чтоб тебя…

Он замахал рукой, чувствуя себя идиотом. День и без того складывался отвратительно, а теперь его ещё и эта муха.

Весь отряд сейчас сидел в форте, жрал жареное мясо и заливался красным портером, который Гутторм неизвестно где раздобыл. Хорошим портером, между прочим. Густым, сладковатым, с такой пеной, что аж губы липнут.

А Квайд торчал в кустах. Один. На пустой дороге. С палицей, мухой и собственными дурными мыслями.

И ведь какой день выбрал, скотина. Утром Гутторм был необыкновенно щедр.

— Хорошо поработали, ребята! — объявил он, выставляя на стол бочонок. — Завтра премия. По кошелю талеров каждому!

После такого известия даже самые недоверчивые решили, что командира наконец посетил кто-то из милосердных Хранителей. Или хотя бы ударило по голове чем-нибудь тяжёлым и благотворным.

А потом Гутторм ткнул пальцем в Квайда.

— Ты — на Белую Дорогу.

Вот тебе и милосердие.

Правда, фляжку с вином Квайд всё-таки прихватил.

Гутторм когда-то служил имперским лейтенантом, и некоторые армейские привычки из него так и не вытравились. Спящего часового он мог избить. Пьяного на посту — убить. Без лишнего шума, будто просто поправлял сбившийся ремень. Квайд предпочитал не выяснять, сохранилась ли эта традиция до сих пор.

За спиной хрустнула ветка. Он мгновенно развернулся, стиснув палицу обеими руками.

— Спокойно.

Из-за деревьев вышел Гутторм.

Руки за поясом, глаза ленивые. На лице — скука человека, которому даже чужой страх давно надоел. Он широко зевнул и оглядел дорогу.

— Что, никого?

Квайд опустил оружие.

— Говорил же. Не ездит тут никто.

— Всё равно сиди.

— Чего сидеть-то?

Гутторм посмотрел на него. Совсем недолго. Даже не прищурился.

Квайд сразу вспомнил, кто здесь командир.

— Сижу.

— Вот и молодец.

Гутторм подошёл к дороге и посмотрел в обе стороны. Светлый камень под его сапогами хрустнул мелкой крошкой.

— Гостя жду.

— Какого?

— Важного.

— А…

— Не твоего ума дело.

Он сказал это без злости. Почти рассеянно. Оттого прозвучало ещё неприятнее.

Квайд почесал шею.

— И как я его узнаю?

— Человек в мантии. На белой кобыле. Увидишь — сразу ко мне.

— Когда?

— Часа через два должен быть.

Гутторм повернулся к нему.

— И вообще смотри в оба. Никого лишнего сюда не пускай.

— А если…

Квайд не договорил. Гутторм вдруг шагнул ближе, сунул руку ему за пояс и вытащил фляжку.

— Эй!

Командир понюхал горлышко. Лицо у него стало таким, что Квайд пожалел: не выпил всё сразу.

— Заливать глаза будешь потом.

— Я только…

— Я сказал.

Гутторм сунул фляжку себе за пояс.

— А если пропустишь кого — глаза вырву.

Сказал почти ласково. И ушёл.

Квайд проводил его взглядом, дождался, пока треск веток стихнет, и только тогда позволил себе вздохнуть. Теперь и выпивки нет.

Он снова уселся в траву. Палица легла на колени. Солнце медленно ползло вниз, но делало это с такой ленцой, будто нарочно тянуло. Камни дороги белели в жарком мареве. В кустах что-то стрекотало. Где-то далеко каркнула ворона и тут же передумала продолжать.

Муха вернулась.

Квайд посмотрел на неё с ненавистью.

— Ну конечно же.

Он уже собирался всерьёз задуматься, не проклял ли его кто-нибудь из недобитых купцов, когда на дальнем изгибе дороги появилось движение.

Квайд вскочил.

— Наконец-то.

Он прищурился, прикрывая глаза ладонью.

Белая кобыла? Нет. Мантия? Тоже нет.

К нему приближался пеший человек, ведущий в поводу гнедую лошадь.

Квайд разочарованно сплюнул. Потом присмотрелся внимательнее — и настроение у него сразу улучшилось. Человек оказался женщиной.

Молодой.

Одна.

В нынешние времена этого уже хватало, чтобы заинтересоваться.

Одета она была странно: не в платье, а в мужские кожаные штаны, высокие сапоги и короткую куртку, потёртую на локтях. Рыжие волосы стянуты сзади ремешком. Лицо запылённое, бледное от дороги, но не измученное. Лошадь навьючена большими сумками — добротными, туго набитыми.

Квайд посмотрел на женщину. Потом на сумки.

Потом снова на женщину. Ни меча. Ни лука. Выходило очень неплохо.

Он поудобнее перехватил палицу и выскочил на дорогу.

— Стоять!

Гнедая шарахнулась, вскинув голову. Женщина тут же удержала повод и отступила на полшага — ровно настолько, чтобы лошадь не толкнула её плечом. Не закричала. Не бросилась бежать. Не схватилась за нож. Только быстро посмотрела вправо, влево, на кусты за спиной Квайда.

Потом — на его руки. На сапоги. На палицу.

«Ищет остальных. Соображает. Ну-ну.»

Это Квайду не понравилось.

— Кому говорят! Стой! Поклажу снимай!

Рыжая перевела взгляд ему в лицо. Глаза у неё оказались зелёные. Яркие, злые, холодные.

Страха Квайд в них не увидел. Вообще. Это было неправильно.

Он взмахнул палицей у неё перед носом — резко, со свистом, чтобы поняла.

— Ты глухая, что ли? Всё с лошади снимай!

Женщина посмотрела на палицу. Потом снова на него.

И опять не сказала ни слова. Квайд почувствовал, как раздражение поднимается где-то под рёбрами. Это должна была быть простая добыча. Одинокая баба на пустой дороге обязана либо плакать, либо умолять, либо хотя бы дрожать. На худой конец — торговаться.

Эта не делала ничего подобного. И, похоже, не собиралась.

Она лишь чуть сместилась в сторону и завела правую руку за спину.

Квайд заметил.

— А-а!

Кинжал. Ну конечно.

Он замахнулся уже по-настоящему. Не убивать — зачем портить товар и сумки кровью? Так, руку перебить. Чтобы дурь выбить.

Женщина вдруг рванулась вперёд. Квайд даже не понял зачем.

Она была слишком близко. Неправильно близко. А потом её сапог врезался ему между ног.

Мир взорвался ослепительно белым светом. Палица выпала из пальцев.

Квайд согнулся, хватая ртом воздух. Боли было столько, что она будто выжгла из головы всё остальное — дорогу, солнце, Гутторма, портер, проклятую муху. Осталось только это белое, ревущее, невозможное. Он даже не увидел клинка.

Только почувствовал холодный толчок под подбородком. Потом стало мокро. Он попытался вдохнуть — и не смог. Перед глазами стояли зелёные глаза рыжей женщины. Совсем близко. Спокойные.

А потом не стало и их.

Элайн подождала, пока тело перестанет дёргаться. Судорога ещё пару раз прошла по ногам Квайда, пальцы скребнули по траве — и всё. Он обмяк, уткнувшись щекой в дорожную пыль.

Тогда она вытащила кинжал. Кровь потянулась за лезвием тёмной, вязкой нитью и сорвалась вниз. Элайн несколько мгновений смотрела на мертвеца, потом криво усмехнулась.

— Прекрасно! – процедила она сама себе.

Домой она, конечно, шла замечательно. Просто великолепно.

Пять дней пролежала у доброй женщины. На шестой убила её гостя. Потом его приятеля. Теперь вот разбойника на дороге.

Если так пойдёт дальше, к Феннивару она подойдёт во главе собственной армии мертвецов. Очень удобно. Можно будет нести вещи по очереди.

Она опустила взгляд на кинжал — и нахмурилась. Кровь на волнистом лезвии чуть заметно дымилась. Не парила на прохладном воздухе. Именно дымилась: тонкой сероватой ниткой, лениво скручиваясь над металлом, будто клинок был раскалён. Только никакого жара от него не шло. Элайн осторожно поднесла ладонь ближе. Ещё ближе.

Тепла не почувствовала.

— Что ещё за дрянь?

Кинжал принадлежал Гардару. Уже одно это не обещало ничего хорошего.

Но разбираться было некогда. Она вытерла лезвие об одежду Квайда.

Потом обыскала тело.

Небольшой кошель. Несколько монет. И ничего полезного сверх того.

Элайн подняла с земли палицу. Тяжёлая дубина, окованная железными полосами. Грубая, уродливая, без единой попытки понравиться. Зато ей можно было проломить человеку голову.

— Мужичье…

Она покрутила палицу в руке, пробуя вес. Баланс был отвратительный. После Эрсиса это оружие выглядело особенно убого — как если бы после серебряного кубка тебе предложили пить из сапога.

С другой стороны, Эрсис остался дома. Вместе со всем остальным.

Мысль ударила неожиданно больно. Дом. Малькольм. Ребенок.

Элайн стиснула зубы от нахлынувших воспоминаний.

Палицу она всё-таки оставила. Кинжал хорош против одного человека. Но если из кустов полезут трое, длинная тяжёлая дубина станет куда убедительнее.

Элайн перехватила повод гнедой и осмотрела дорогу.

Никого.

Только ветер шевелил сухую траву между белыми плитами. Лошадь нервно фыркнула, косилась на тело и явно хотела оказаться где-нибудь ещё. Чуть дальше, среди редких деревьев, виднелась серая каменная кладка.

Башня. Или то, что когда-то считало себя башней.

Нижняя часть ещё держалась, вросшая в землю, тяжёлая и упрямая. Выше камни рассыпались неровными зубцами. В стене чернел провал — то ли окно, то ли бойница, то ли пасть, открытая в ожидании беспечного посетителя.

Элайн посмотрела на мёртвое тело. Потом на башню.

Разбойники редко сидят по одному. Особенно такие — с палицей, грязной одеждой и уверенностью, что дорога принадлежит им по праву рождения.

А значит, там могут быть люди. Еда. Карта.

И возможно, кто-нибудь, кто наконец сумеет объяснить, где именно она оказалась.

Разумеется, этот кто-нибудь может снова попытаться её ограбить.

Элайн вздохнула.

— Значит, поговорим обстоятельно.

Она потянула гнедую за повод и пошла к башне.

* * *

Гутторм оглядел пиршественную комнату и довольно потёр ладони.

Всё получилось, как нельзя лучше. Бочонок красного портера оказался прекрасной мыслью. Особенно после того, как туда добавили зелье Адлараса.

Его люди спали где попало.

На лавках. На полу. Под столом. Один умудрился обнять пустеющую бочку обеими руками и теперь похрапывал, прижавшись к ней щекой, будто к родной матери. Другой лежал лицом в миске с остатками подливы; жирная коричневая жижа медленно стекала у него по бороде.

В комнате стоял густой запах портера, жареного мяса, пота и дыма. На столах валялись обглоданные кости, корки хлеба, перевёрнутые кружки. Где-то под лавкой кто-то бормотал во сне и пытался ухватить несуществующий кубок.

Гутторм подошёл к тому, что спал в миске, и пнул его сапогом.

— Эй.

Тот что-то невнятно пробулькал в подливу.

Не проснулся.

— Отлично.

Гутторм ухмыльнулся.

Золото, которое Адларас обещал за Серебряные Доспехи, было слишком большим, чтобы делиться с этим стадом.

Премия. Ха! По кошелю талеров каждому!

Он чуть не рассмеялся вслух. Хорошая шутка. Почти добрая. Люди любят обещания. Обещания ничего не весят, места в сундуке не занимают, а работают иногда лучше кнута.

Если Адларас привезёт деньги — никаких премий не будет.

Вообще ничего не будет.

Гутторм дождётся ночи, возьмёт золото, а потом перережет этим идиотам глотки. Тихо, по одному. Кто-то даже не проснётся. Кто-то успеет захрипеть и испачкать пол. Неприятно, конечно, но это он легко переживет.

Зачем оставлять свидетелей?

Вот если колдун попытается обмануть — тогда другое дело.

Тогда люди ещё пригодятся. Не очень умные, жадные, но всё-таки с руками и железом.

Гутторм не был настолько глуп, чтобы убивать помощников раньше, чем деньги окажутся у него в руках. Он ещё раз окинул взглядом комнату.

Спят. Хорошо. Пусть спят. Он вышел в коридор.

За спиной остались храп, кислая вонь портера и слабое потрескивание углей в очаге. Коридор встретил его сырой прохладой, тёмным камнем и привычной тишиной старой крепости.

Форт Даррен был развалиной только снаружи.

Снаружи — да, смотреть было не на что. Башня частично обрушилась, стены поросли мхом,а на остатках дверей давно уже не висело ничего, кроме ржавых петель и вороньего дерьма.

Но Гутторм видел не это. Он видел толстые стены. Сухие комнаты. Несколько выходов. Узкие проходы, где трое удержат десяток. Подвалы, в которых можно прятать зерно, мясо, оружие, пленников и всё, что не должно попадаться чужим глазам.

Хорошие погреба.

А главное — форт стоял достаточно далеко от городов, чтобы Имперская Гвардия редко сюда заглядывала. Слишком далеко для патрулей. Слишком близко к Белой Дороге для тех, кто ещё был настолько глуп, чтобы по ней ездить.

Когда-то Гутторм сам носил знак Гвардии. Теперь вспоминал об этом без особой нежности.

Великая Смута многому научила. Например, тому, что приказ имеет силу ровно до тех пор, пока за спиной отдающего приказ стоят люди с оружием. Что знамёна горят одинаково — имперские, мятежные, любые. Что “честь” обычно произносят те, кто хочет, чтобы умирал кто-нибудь другой.

А ещё Смута научила простому: служить самому себе куда выгоднее.

Гутторм толкнул дверь в свою комнату.

Внутри было темнее и тише. На столе горела свеча, пламя подрагивало от сквозняка. Рядом стояли большие песочные часы. Тонкая струйка песка сыпалась вниз — терпеливо, беззвучно, равнодушно.

Гутторм посмотрел на них. До условленного времени оставалось немало.

Хорошо.

Он подошёл к чёрному сундуку у стены и достал ключ. Замок щёлкнул тяжело, с приятным металлическим хрустом. Крышка поднялась неохотно, будто сундук не хотел расставаться с тем, что лежало внутри.

В полумраке блеснул металл.

Серебряные Доспехи.

Так их называли все, кто хоть раз слышал о капитане Блайтхаре.

Гутторм провёл ладонью по кирасе. Холодная. Гладкая. Отполированная практически до зеркала. Ни следа ржавчины, ни грубых заклёпок, ни следов дешёвой работы. Свет свечи скользнул по выгнутому металлу, разбился на мяг блики и на миг осветил лицо Гутторма снизу.

Красиво. Дорого. И тяжело.

Надеть их он однажды попытался. Больше не пытался.

Не доспехи, а серебряная могила с ремнями. В таких хорошо стоять на площади, пока толпа восхищённо раскрывает рты. В таких хорошо умирать красиво. А Гутторм не любил умирать вообще — ни красиво, ни как получится.

Он отодвинул кирасу. Под ней лежал меч.

Чёрная Лилия. Оружие самого капитана Блайтхара. Гутторм осторожно приподнял рукоять.

Огромная двуручная штуковина. Даже для него тяжёлая. Чёрная гарда расходилась лепестками вокруг основания клинка, будто цветок, выросший в кузнечной печи. Воронёная сталь была прорезана тонкой золотой нитью, и при свете свечи узор казался глубоким, словно уходил внутрь металла.

Красота. По его мнению - совершенно бесполезная.

Гутторм предпочитал арбалет.

Арбалет не требовал танцевать перед человеком с железкой в руке. Не требовал красивой стойки и очень сильных рук. Натянул. Прицелился. Нажал.

Капитан Блайтхар убедился в этом на собственном опыте.

Гутторм усмехнулся.

Великий герой Империи добрался до Форта Даррен уже раненым.

Один. Без припасов. В плаще, пропитанном дождём и кровью. С лицом серым от усталости, но всё ещё таким, будто он имел право отдавать приказы даже камням. Он, должно быть, решил, что ему невероятно повез встретить в забытом форте бывшего имперского лейтенанта.

Блайтхар даже назвал Гутторма по званию.

«Лейтенант».

Потом снял шлем. Зря.

Арбалетный болт вошёл ему в лоб раньше, чем он успел закончить приветствие.

Гутторм тогда долго смеялся. После — уже меньше.

Стоило сначала расспросить, откуда Блайтхар ехал. Кто его так изуродовал. Почему капитан Империи оказался один на Белой Дороге с легендарным доспехом и мечом, за которые любой торговец в Феоре продал бы собственную мать, а потом ещё и долго торговался за бабку.

Но что теперь жалеть...

Зато доспехи остались. И меч.

Адларас покупал броню.

Меч Гутторм продавать ему не собирался.

С Чёрной Лилией стоило ехать в Феор. Там за старое мастерское оружие платили так, что можно было годами жить, не работая. Есть мясо каждый день. Пить не разбавленное. Спать на чистых простынях. Платить другим, чтобы они рисковали вместо тебя.

А работать Гутторм не любил. Он опустил крышку сундука.

В стене что-то зашуршало.

Гутторм замер.

Снова.

— Ах вы твари…

Из дыры между камнями показалась чёрная крысиная морда.

Красные глазки. Розовый нос. Крыса поводила усами, будто имела на это место какие-то права.

Этих дряней в форте было больше, чем людей. Жрали зерно, портили мясо, прогрызали мешки, гадили в углах и плодились с неимоверной наглостью

А всё сожранные и испорченные запасы - это прежде всего деньги. Его деньги.

Он снял со стены арбалет. Прицелился.

Крыса замерла, глядя на него бусинками глаз.

Гутторм прищурился. Потом опустил оружие.

— Ещё чего.

Болт стоил дороже крысы. Он положил арбалет на стол и стащил с ноги сапог. Каменный пол холодно лизнул босую ступню.

Крыса высунулась ещё чуть-чуть.

— Ну давай.

Гутторм занёс сапог.

И вдруг что-то изменилось. Не звук. Не движение. Воздух.

Тишина стала другой — туже, глубже, будто кто-то натянул невидимую струну. То самое чувство, которое много раз спасало ему жизнь ещё в армии. Чувство, от которого сперва действует тело, а уже потом голова придумывает объяснения.

Гутторм резко повернул голову.

В дверях стояла женщина. Рыжая.

В мужской кожаной одежде, запылённой и потёртой. Волосы выбились из ремешка и лежали по плечам огненными прядями. Лицо бледное, грязное, злое.

В руках — палица. Квайдова.

Гутторм не стал спрашивать, кто она. И где Квайд — тоже не стал.

А сразу швырнул в неё сапог.

Женщина уклонилась, коротко, без суеты. Сапог ударился о косяк и шлёпнулся на пол.

Гутторм уже рванулся к столу. К арбалету.

И сразу понял, что она поняла то же самое. Палица вылетела из её рук.

Но целилась она не в него.Дубина ударила по арбалету как раз в тот миг, когда Гутторм ухватился за ложу. Удар отдался в пальцах. Арбалет дёрнулся в сторону.

Щёлкнула тетива. Болт сорвался и с сухим треском ушёл в каменную стену, выбив серую крошку.

— Ах ты…

Рыжая уже была рядом. Гутторм бросил бесполезный арбалет. Женщина тоже осталась без палицы.

Что ж, посмотрим.

Он бросился на неё.

Близко, резко, всем весом. Так, как бросаются а врага, которого надо сломать до того, как он успеет удивить.

И увидел кинжал. Изогнутый с волнистым лезвием.

Знакомая рукоять. Такой кинжал был у Гардара.

Вот, значит, как.

Гутторм сделал ложный выпад.

Слишком высоко держит локоть. Клинок сжимает крепко, почти кулаком. Плечо напряжено. Ступни стоят неровно. С ножом обращаться по-настоящему не умеет.

Отлично.

Он поймал её запястье левой рукой.

Правой пошёл на выворачивание — быстро, привычно, с тем самым движением, от которого люди обычно вскрикивали и роняли всё, что держали.

И не смог сдвинуть её руку. Вообще.

Гутторм сначала даже не понял и попробовал ещё раз. Будто схватился не за женскую кисть, а за железную скобу, вбитую в стену. Рыжая вцепилась свободной рукой ему в предплечье. Пальцы сомкнулись и Гутторм зашипел.

Так мог кусать капкан. Кости не хрустнули только потому, что не успели.

Он ударил её коленом - она попыталась ответить ногой — он отбил бедром. Вот это уже знакомо. Бой. Нормальный бой. Вес, дыхание, равновесие, боль. Тут он уже знал что делать. И Гутторм коротко ударил снизу в челюсть. Попал.

Голова женщины мотнулась назад. Зубы щёлкнули. Кинжал выпал из её пальцев и звякнул о камень.

— Ага!

Теперь всё. Он отступил на полшага, перенося вес на босую ногу, и замахнулся.

Рыжая внезапно ухватила его руку обеими ладонями и рванула.

Не как женщина. Не как раненая путница. Как лошадь, шарахнувшаяся от огня.

Гутторм полетел вперёд. Успел удержаться, упёрся ступнёй, выругался сквозь зубы.

Но следующий рывок пошёл в сторону и вверх. Плечо вспыхнуло белой болью.

Он заорал. Сустав выскочил с отвратительным внутренним толчком — мягким, скользким, неправильным. Рука вдруг перестала быть его рукой и стала чем-то чужим, болтающимся на мясе и коже.

— Тварь!

Гутторм попытался ударить свободной рукой и не дотянулся. Женщина продолжила движение. Не остановилась там, где нормальный человек остановился бы.

Не испугалась крика. Не ослабила хватку. Она крутанула захваченную руку дальше.

В локте хрустнуло. Теперь Гутторм закричал уже без слов.

Не от злости. Не от угрозы. Просто от страшной, дикой боли.

Колени подломились. Он рухнул на каменный пол, ударившись плечом так, что из глаз брызнули слёзы. Комната качнулась. Свеча на столе расплылась жёлтым пятном. Где-то рядом пищала крыса — или это звенело у него в ушах?

Последнее, что он увидел, — рыжие волосы и зелёные глаза.

Спокойными они не были. Но и безумия в них не было.

Только холодная решимость закончить начатое. Элайн подхватила с пола кинжал. Ударила под левую руку. Туда, где броня отсутствовала вовсе.

Гутторм выгнулся, хватая ртом воздух. Потом обмяк.

Элайн осталась сидеть на корточках рядом с Гуттормом. Несколько секунд она просто смотрела, как из него уходит жизнь. Потом провела пальцами по губе и поморщилась.

Во рту стоял вкус крови. Губа разбита.

— Прекрасный день — сказала она.

Она уже повторялась, но других слов в голову не приходило.

Утром Элайн как раз решила, что день будет удачным. Мир, как выяснилось, охотно исполнял её желания в самой мерзкой редакции.

Она поднялась.

Ноги вдруг оказались ватными. Не больными даже — чужими. Элайн сделала шаг, потом второй, добралась до стула и села тяжелее, чем собиралась.

Бой был короткий. Совсем короткий.

Когда-то после такого она даже не почувствовала бы усталости. Сейчас сердце колотилось слишком быстро, дыхание цеплялось за рёбра, а мышцы мелко дрожали после напряжения. Тело в очередной раз напомнило: роды случились не полгода назад.

И даже не месяц. Элайн лишь вздохнула.

Она посидела немного, пока дыхание не стало ровнее, а комната не перестала чуть заметно плыть перед глазами. Комната, кстати, была обставлена слишком хорошо для обычного разбойника.

Тяжёлый стол из тёмного дерева. Хорошо сделанный стул. Шкаф. Ковёр на стене — пыльный, но настоящий, не тряпка с рынка. Широкая кровать, заваленная шкурами. Несколько сундуков у стены. На столе — песочные часы, серебряная тарелка с огрызками и недопитая бутылка вина.

Элайн посмотрела на сундуки. Потом на труп. Деньги её интересовали в последнюю очередь. Ей нужна карта. Любая. Пусть плохая. Пусть местная. Пусть нарисованная пьяным углём на куске кожи. Если Хорманн вообще существовал в Талларе, она узнает очертания материка. Феннивар можно было назвать хоть Задницей... этого как его - Воллуна — береговая линия от этого не изменится.

Элайн обыскала стол.

Бесполезно. В ящиках нашлись верёвки, обрывки бумаги, какие-то счета, ложка, два игральных кубика и засохшее яблоко, настолько сморщенное, будто оно пережило пару войн и теперь держалось из чистого упрямства.

Ни одной карты. Шкаф тоже не помог.

Мужские куртки. Штаны. Несколько хороших поясов. Одна куртка оказалась из тёмного бархата — мягкая, дорогая, с красивой вышивкой у воротника.

Элайн приложила её к себе. Посмотрела вниз. Покачала головой.

— Нет.

Кожаная одежда, найденная в вещах Гардара и Томлава, была удобнее. Перед дорогой красота занимала где-то последнее место после еды, сапог и возможности не умереть.

Оставались сундуки. Первый почти пустой. Холст. Два кожаных мешка. Какая-то старая перевязь с потемневшими пряжками. Элайн открыла второй.

И замерла. Металл блеснул даже в тусклом свете комнаты. Она откинула крышку полностью.

В сундуке лежал доспех. Нет. Не просто доспех.

Элайн медленно вынула шлем.

Работа была великолепная. Поверхность отполирована так чисто, что в ней отразилось её лицо — вытянутое, грязное, с разбитой губой и подозрительно злым взглядом, но всё-таки совершенно узнаваемое. Она повернула шлем к свету.

Никаких грубых заклёпок. Швы почти не заметны. Ни единой лишней детали. Ничего для красоты — и именно поэтому очень красиво.

— Кто же тебя сделал?

Сталь? Похоже. Но цвет был странный. Не серебро, конечно. Слишком живой блеск. Сильверит? Нет. Сильверит Элайн знала. Она положила шлем рядом и взялась за кирасу.

Та оказалась тяжёлой. Очень тяжёлой. Элайн приподняла её, напряглась — и увидела под ней меч. Она перестала дышать. Несколько мгновений просто смотрела.