Дракорианец, запечатленный в сердце
А потом я почувствовала холод.
Не физический. Другой. Как будто кто-то открыл дверь. Впустил что-то. Что-то, чего не должно быть здесь. Что-то чужое. Древнее. Голодное.
Я села. Медленно. Осторожно. Огляделась. Ничего. Никого. Только Лэрас. Только приборы. Только белые стены.
Но холод не уходил. Он сгущался. Собирался в углу. Тёмном углу. Где не было света.
Я видела его. Не глазами. Кожей. Нутром. Кровью. Что-то там. Что-то смотрело на меня. Ждало.
А потом появился запах.
Сладковатый. Приторный. Как разлагающееся мясо. Как горелая плоть. Как что-то, что умерло давно и мучительно. Я знала этот запах. Чувствовала раньше. В пирамиде. В Амазонии. Когда вошла в третий зал. Когда нажала на символы.
Я замерла. Дыхание перехватило. Сердце остановилось. Потом забилось снова. Быстрее. Громче. В горле. В висках. В кончиках пальцев.
Тень шевельнулась.
Она отделилась от стены. Медленно. Плавно. Как будто вытекала из камня. Как будто рождалась из тьмы. Сначала — силуэт. Смутный. Тёмный. Потом — контуры. Руки. Ноги. Голова. Потом — детали. Кожа, переливающаяся, как жидкая кровь. Волосы, чёрные, живые, шевелящиеся, как змеи. Глаза — чёрные. Без белков. Без радужки. Без зрачков. Бездны. Которые смотрели на меня.
Я не могла пошевелиться. Тело не слушалось. Мышцы окаменели. Я хотела закричать. Позвать Лэраса. Позвать Нигса. Но голос не шёл. Только губы шевельнулись. Беззвучно.
Существо шагнуло ко мне.
Оно не шло. Плыло. Как будто пространство расступалось перед ним. Как будто время замирало вокруг него.
И тогда я увидела Лэраса. Он замер. Рука с планшетом остановилась в воздухе. Глаза застыли. Он не дышал. Не двигался. Как статуя. Как восковая фигура. Как мёртвый.
Время остановилось. Для него. Не для меня.
Существо подошло вплотную. Его когтистая рука протянулась ко мне. Длинные пальцы. Чёрные шипы. Острые, как лезвия. Я видела каждый. Чувствовала их вкус — металлический, холодный.
— Ш-ш-ш... — прошептало оно.
Голос был низким. Грудным. Почти бархатным. Он мог принадлежать мужчине. Или женщине. Или никому. В нём было что-то древнее. Как шёпот ветра в пещерах, где никто не ступал тысячи лет. Как скрип времени, которое вращает свои шестерёнки, не замечая тех, кто под ними. Как эхо забытых молитв.
— Ты не знаешь, что происходит, — сказало оно.
Я хотела ответить. Хотела спросить. Хотела закричать. Но голос не шёл. Только хрип. Только стон. Который застрял в горле.
Существо улыбнулось.
Его губы — тонкие, почти невидимые — изогнулись. И в чёрных безднах его глаз мелькнуло что-то похожее на... удовлетворение? Наслаждение? Предвкушение?
— Salve, puella (Здравствуй, девочка), — произнесло оно, и звуки древнего языка — мёртвого на моей планете — заполнили комнату, отражаясь от стен, проникая в каждый угол, в каждую щель, в каждую клеточку моего тела.
Я замерла.
Латынь? Здесь, на другом конце вселенной, среди звёзд, которые не видела ни одна земная обсерватория? Это было невозможно. Неправильно. Не должно было происходить. Латынь — мёртвый язык, на котором говорили две тысячи лет назад на планете, которую здесь даже не знают.
Но это происходило.
Проект «Выжившие» активирован. Твои тренировки усмирителя скоро начнутся. Будь готова. — продолжило существо, и в его голосе зазвучали торжественные ноты
Слова проникали в меня, как ледяные иглы — острые, обжигающие, боль, которая вонзалась в мозг, в сердце, в каждую клеточку тела. Я чувствовала, как они вжигаются в мою память, как они выжигают свои буквы на нейронах, как они становятся частью меня. Как клеймо. Как проклятие. Как дар.
Я не понимала, что происходит. Но инстинкты — древние, животные, те, что просыпаются только в момент смертельной опасности, — кричали: «Беги. Прячься. Выживай».
Но бежать было некуда.
— О чём вы говорите? Что за проект «Выжившие»? Какие тренировки? Кто вы?
— выпалила я на латыни, не успев подумать. Слова сами срывались с языка, как будто кто-то нажал кнопку «воспроизведение» в моём мозгу. Я не знала, откуда они берутся. Я никогда не учила латынь. Но они текли — гладко, уверенно, будто я говорила на этом языке всю жизнь.
Тихо, грудно, почти ласково. Этот смех был похож на шелест крыльев ночной бабочки — едва слышный, но от этого не менее жуткий. От него по коже бежали мурашки, а волосы на затылке вставали дыбом. Я чувствовала, что этот смех холодное, липкое скользит по позвоночнику.
— Много вопросов... Хочешь знать всё и сразу... Но разве так будет интересно?
— произнесло оно, и в его голосе зазвучало что-то похожее на одобрение.
Оно наклонилось ближе — так близко, что я почувствовала его дыхание. Оно пахло озоном и... древностью. Той самой древностью, от которой веет холодом и могильными плитами. Я чувствовала этот запах на языке — металлический, пыльный.
— Учись... Ищи ответы, читай... А самое главное — пойми...— прошептало оно. — ...кто такие Арахниды и откуда они... И кто — по чьей вине — их породил...
Я почувствовала, как холодок пробежал по спине. Арахниды. Те самые твари, которых боится Нигс. Те самые, от которых едва спаслись на планете Z-25. Те самые, что уничтожили целые миры. Существа, которые откладывают яйца в живых людей — и те умирают в конвульсиях, когда личинки вырываются наружу.
— Я археолог. Я не доктор медицинских наук, я не изучаю внеземные формы жизни. Я простая смертная без военной подготовки! — выпалила я, чувствуя, как страх смешивается с гневом, превращаясь в коктейль, который жжёт изнутри.
Я археолог. Я не доктор медицинских наук, я не изучаю внеземные формы жизни. Я простая смертная без военной подготовки!
Существо сжало мои виски.
Его пальцы — ледяные, несмотря на горячую кожу, — впились в кожу, в мышцы, в кости. Я почувствовала, как череп раскалывается на части — не физически, на каком-то другом уровне. На уровне сознания, которое трещало по швам, не выдерживая того, что в него пытались влить.
Боль была невыносимой.
Словно кто-то открыл кран в моей голове — и оттуда хлынул поток информации. Картинки, звуки, запахи, имена, даты, события — всё смешалось в единую какофонию, которая разрывала мой разум на куски. Я видела драконов — огромных, крылатых, дышащих огнём, чьи глаза горели, как звёзды. Видела звёзды, которые рождались и умирали за секунду, вспыхивая, как спички. Видела битвы, в которых сражались армии — люди, дракорианцы, кто-то ещё, кого я не могла опознать. Видела женщин, которые плакали над телами своих мужей. Видела детей, которые умирали от голода в тени роскошных дворцов. Видела кровь, пепел, слёзы, смерть — бесконечную, как космос.
А потом я увидела их.
Арахнидов.
Их рождение. Их распространение. Их голод, который невозможно утолить. Я видела, как они вырываются из тел — живых, ещё дышащих тел, — и их жертвы кричат, но крик тонет в собственной крови.
— Мы это исправим...— донёсся до меня голос существа сквозь шум и боль.
Его пальцы сжались сильнее. Я закричала — но звук утонул в бесконечной пустоте, которая разверзлась подо мной, затягивая в свои глубины. Как в чёрную дыру. Как в бездну.
Мир вокруг закружился. Краски смешались, звуки превратились в сплошной гул, время ускорилось, замедлилось, остановилось, пошло вспять. Я чувствовала, как меня выкручивает, как выжимает, как разрывает на части.
Я снова погружалась в темноту.
Но перед тем, как сознание окончательно покинуло меня, я услышала его последние слова:
— Будь готова, дитя. Ибо грядёт буря, и только ты сможешь её остановить.
А потом — ничего.
Только тьма. Только тишина. Только чувство, что кто-то большой и сильный держит меня на руках, прижимает к груди и шепчет:
— Вернись. Пожалуйста, вернись. Я не переживу, если ты уйдёшь.
И я хотела ответить. Сказать, что я здесь. Что я никуда не ухожу.
Но сил не было.
Только его голос, который звучал всё тише, всё дальше, пока не исчез совсем. А потом — ничего.
ГЛАВА 11. ГРОЗА И УЖАС
Часть первая: Медблок
Я очнулась от того, что кто-то держал меня.
Крепко. Отчаянно. Как будто боялся, что я исчезну. Я чувствовала его руки — сильные, горячие, дрожащие. Чувствовала его дыхание — прерывистое, неровное, на своей макушке. Чувствовала его сердце — гулкое, быстрое, как барабан. Оно билось где-то у моего виска, и каждый удар отдавался в моей груди, в моих костях, в моём горле.
Я открыла глаза.
Нигс.
Он стоял на коленях перед капсулой, прижимая меня к груди. Его лицо было искажено. Не яростью. Страхом. Глаза — янтарные, но тёмные, почти чёрные. Узоры на скулах — пульсирующие, живые, как будто под кожей текла раскалённая лава. Клыки — удлинённые, обнажённые, острые. Когти — впившиеся в мою рубашку так, что ткань трещала под ними.
Он был зверем. Тем самым. Которого боятся арахниды. Чьё имя шепчут в тёмных углах. Чьим именем пугают детей.
Я знала это. Видела. Слышала. Но сейчас — впервые — я чувствовала это кожей. Всем телом. Всем нутром. Тем самым древним инстинктом, который просыпается, когда рядом опасность.
Инстинкт сработал раньше разума.
Я дёрнулась. Резко. Отшатнулась. Руки сжались в кулаки. Ноги напряглись. Тхэквондо. Ударить. Оттолкнуть. Убежать.
— Не подходи, — прошептала я. Голос дрожал. Не от страха. От паники. От того, что не понимала, где я. Что не помнила, что произошло. Что видела перед собой чудовище.
Он замер.
Его руки разжались. Медленно. Как будто каждое движение причиняло ему боль. Он отстранился. На дюйм. На два. На три. Но не отошёл. Смотрел на меня. И в его глазах — янтарных, тёмных — что-то дрогнуло.
— Белла? — сказал он хрипло. — Это я. Нигс.
— Я... — я не узнавала свой голос. Он был чужим. Хриплым. Сломанным. — Я не... что произошло? Где я?
— Ты в медблоке. На крейсере. — Он говорил медленно. Тихо. Как будто успокаивал дикого зверя. — Ты была без сознания. Я принёс тебя. Лэрас осматривал.
— Лэрас? — я не помнила Лэраса. Не помнила ничего. Только тьму. Только холод. Только голос. — Я не помню...
— Я знаю, — сказал он. — Ты кричала. Ты... — он запнулся. — Ты говорила на языке, которого я не знаю. Ты билась. Я не мог тебя удержать. Я не мог...
Он замолчал. Сжал кулаки. Его хвост дёрнулся. Я вздрогнула. Инстинктивно. Он заметил. И его лицо потемнело.
— Ты боишься меня, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. Голос глухой. Мёртвый.
Я не ответила. Не могла. Потому что боялась. Не его. Себя. Того, что чувствую. Того, что не понимаю. Того, что вижу перед собой зверя — и не знаю, кто он.
Он отвернулся. Резко. Как будто кто-то ударил его. Встал. Пошёл к двери. Каждый шаг — тяжёлый. Гулкий. Как приговор.
У двери он остановился. Не обернулся. Положил руку на сенсорную панель.
— Я не хотел тебя пугать, — сказал он тихо. — Я просто... я испугался. За тебя. Ты умирала у меня на руках. И я ничего не мог сделать.
Пауза.
— Прости.
Дверь зашипела, открываясь. Он шагнул в коридор. И со всей силы ударил кулаком по створке.
Металл прогнулся. Дверь сорвалась с петель. Пролетела пару метров по коридору и с грохотом врезалась в противоположную стену. Звук был оглушительным. Я зажала уши руками. Закрыла глаза. Эхо прокатилось по коридору, отразилось от стен, вернулось ко мне — и я почувствовала, как оно отдаётся в груди, в животе, в костях.
Когда я открыла глаза, Нигса не было.
Только дверной проём, зияющий пустотой. Только следы его когтей на косяке — глубокие борозды, расщепившие металл. Только тишина — тяжёлая, давящая, полная того, что осталось невысказанным.
Я сидела на кровати. Смотрела на пустой проём. И чувствовала, как что-то сжимается в груди. Не страх. Другое. Хуже.
Я оттолкнула его. Я испугалась его. Я сделала ему больно. Я увидела в нём зверя — и отшатнулась. Как от чудовища. Как от чего-то, чего нужно бояться.
А он просто хотел меня защитить.
Слёзы потекли по щекам. Я даже не заметила, когда начала плакать. Тихо. Без всхлипов. Просто влага на щеках. Горячая. Солёная. Бесконечная.
— Прости, — прошептала я в пустоту. — Прости меня.
Ответа не было.
Я обхватила себя руками. Прижала ладони к плечам. Попыталась успокоиться. Не получилось. Руки дрожали. Тело трясло. В голове — белый шум. В груди — пустота.
Я не помнила, что произошло. Не помнила, как оказалась в медблоке. Не помнила, почему Нигс был в боевой форме. Не помнила, что говорила на языке, которого он не знает.
Но я помнила его лицо. Когда он отстранился. Когда он отвернулся. Когда он ушёл.
И это было хуже всего.
***
Часть вторая: Коридор
Нигс вышел из медблока, не оглядываясь.
Осколки сенсорной панели хрустели под подошвами. Дверь — та самая, которую он сорвал с петель минуту назад, — лежала на полу коридора, скрученная, как фольга. Он не смотрел на неё. Не смотрел назад. Знал: если обернётся, если увидит её лицо — бледное, сжатое, с мокрыми дорожками на щеках, — вернётся. А вернувшись, сделает только хуже.
Её страх шёл по связи. Не мысль — ощущение. Сжатые мышцы. Перехваченное дыхание. Тошнота под рёбрами. Он чувствовал её панику так, будто она была его собственной.
И не мог от неё отмахнуться.
Он остановился. Прислонился спиной к холодной стене. Закрыл глаза.
Просит отпустить руку.
Её руку. Которую он сжимал, потому что боялся — если разожмёт пальцы, она растворится в воздухе, как мираж. И он снова останется один. Навсегда.
Он открыл глаза. Посмотрел на свои руки. Они дрожали. Мелкая, противная дрожь. Как у старика. Как у раненого зверя. Он сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Больно. До крови. Он не заметил.
«Я чуть не убил её».
Эта мысль ударила в грудь. Резко. Как нож. Как ток. Он замер. Дыхание перехватило. Он смотрел на свои руки. На кровь под ногтями. На дрожь, которую не мог остановить.
Ярость ушла. Растворилась. Остался только страх. Не за неё. За себя. Того, что он может. Того, что он сделает. Того, что он не остановится.
Он сполз по стене. Сел на пол. Прислонился затылком к холодному металлу. Закрыл глаза.
«Дыши. Просто дыши».
Он считал. До десяти. Потом ещё раз. Потом ещё. Медленно. Глубоко. Как учил отец. Как учил себя сам. Когда-то. Давно. В другой жизни.
— Красного гиганта тебе на голову, — выдохнул он.
Ударил ногой по обшивке. Металл прогнулся. Гул пошёл по коридору — низкий, злой.
Система среагировала мгновенно. Красные лампы замигали по всему коридору — пульс, ритм, тревога. Сигнал взвыл.
— Внимание, — сказал корабельный ИИ. Голос ровный, без эмоций. — Обнаружено вмешательство в структуру корабля. Сектор В25. На борту посторонние. Охране прибыть на место.
Сектор В25.
Его каюта. Та, которую выделили для Беллы. Рядом с медблоком. Рядом с Лэрасом. Рядом с ним.
Посторонние?
Когти удлинились сами. Хвост метнулся в сторону. Из горла вырвался рык — низкий, утробный.
Кто посмел? Кто посмел подойти к ней? Отголоски разума еще говорили, что это он сам там все разнес и «посторонний» был ОН.
Но… инстинкты взяли верх… Он развернулся, готовый бежать обратно — рвать, ломать, убивать, — но сбоку раздался дрожащий голос:
— К-капитан Нигс…
Нигс обернулся.
Перед ним стоял молодой дракорианец — сержант, судя по нашивкам. Бледный, как мел. Руки дрожали. Колени подкашивались. Но он стоял. И это требовало мужества.
— Тебе что, жить надоело? — прошипел Нигс.
Хвост описал дугу — чуть не сбил парня с ног. Глаза горели янтарным. Голос был низким, с рычащими нотками, от которых кровь стыла в жилах.
— Н-нет, капитан, — парень отшатнулся. Потом взял себя в руки. — Я хочу жить.
Он сглотнул. Провёл рукой по лбу. Выпалил:
— Вас ищет адмирал Ганс.
Нигс замер.
Адмирал Ганс. Отец Марил. Тот, кто когда-то предложил союз — скрепить рода браком. Тот, кто после отказа сослал его на передовую. Подальше от столицы. Подальше от элиты. Подальше от всего, что имело значение.
— Что ему нужно? — прорычал Нигс.
Когти впились в ладони. Больно. До крови. Он не заметил.
— Не сказал, — парень трясся, но говорил чётко. — Приказал найти вас и передать: связаться.
— Ясно. Иди.
Парень исчез так быстро, что Нигс не успел моргнуть. Только ветерок по коридору. Только эхо шагов.
Он был напуган. И это правильно. Нигс в таком состоянии не разбирал, кто перед ним.
Капитан развернулся и направился к кабинету. Каждый шаг давался с трудом — ноги сами тянули обратно, к ней, к её испуганным глазам, к её дрожащим губам. Но он знал: сейчас нельзя. Сначала — взять себя в руки. Стать тем холодным, расчётливым капитаном, которого боялись арахниды и уважали союзники.
Нельзя появляться перед адмиралом в таком состоянии. Нельзя показывать слабость. Нельзя давать ему козыри.
В кабинете он закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Выдохнул.
Хвост бился по полу — ритмично, тяжело, оставляя в металле царапины. Из горла вырывался рык. Когти выросли до опасной длины — чёрные, острые, как бритвы. Челюсть менялась. Клыки удлинялись. Татуировки альфы проступали на шее, на скулах, на предплечьях — тёмно-красные, мерцающие, живые.
Он становился зверем. Тем самым, которого боялись арахниды. Тем самым, чьё имя шептали в тёмных углах.
— Я так даже на Лею не реагировал, — пробормотал он.
Закрыл глаза. Вдохнул — медленно, протяжно. Представил, как ярость вытекает через пальцы ног, через кончики пальцев, через кончик хвоста. Как на смену ей приходит холод. Тот самый, профессиональный, который помогал выживать.
— Лэрас прав, — сказал он вслух. — Со мной что-то не так.
Он подошёл к зеркалу — большому, во всю стену, с затемнённой поверхностью.
На него смотрел дракорианец в боевой форме. Машина для убийств. Горящие глаза. Оскаленные клыки. Чешуйчатая броня, переливающаяся на свету.
Зверь, который жаждал защитить.
Зверь, который боялся потерять то, что только начал обретать.
— Она боится тебя, — сказал он отражению. — И она права.
Он отвернулся.
Коммуникатор мигал. Вызов от адмирала Ганса.
— Чтоб тебя чёрная дыра разорвала, хрыч старый, — выругался Нигс.
Он активировал соединение. На экране появилось изображение.
Адмирал Ганс. Крупный. Невысокий, но широкий. Седые волосы коротко стрижены. Лоб в глубоких морщинах. Лицо грубое, почти зверское — широкие скулы, массивный подбородок, нос, который ломали не раз. Шрам от виска до подбородка.
Но страшнее всего были глаза. Тёмно-карие, почти чёрные. Они смотрели так, будто видели всё — каждую мысль, каждый страх, каждую слабость.
— Здравствуй, Нигс, — сказал Ганс.
Голос ровный. Спокойный. Даже дружелюбный. Нигс знал, что за этим спокойствием — сталь.
— Светлого неба, адмирал Ганс, — ответил Нигс, сжимая челюсть так, что зубы заскрипели.
Старая формула приветствия. Та, что принята в элитных войсках. Напоминание: он не рядовой, которому можно приказывать.
— У меня всё прекрасно, — продолжил он, не дожидаясь вопроса. — Чем обязан вашему звонку?
— Хотел узнать, как тебе работается с рядовыми — бетами и гаммами? — спросил Ганс, сверля его взглядом.
В глазах мелькнула лёгкая насмешка. Едва заметная. Но Нигс её уловил. Старый лис знал, что делает. Знал, что это больная тема.
— Прекрасно, товарищ адмирал, — ответил Нигс ровно. — Отличные ребята. Преданные. Смелые. Умеют держать удар.
— Нигс, неужели ты не понимаешь? — Ганс подался вперёд, и его лицо на экране увеличилось, став ещё более пугающим. — Твоё место среди элиты. Ты — альфа. Один из лучших. А ты из-за своей упёртости теряешь драгоценное время на передовой, где рискуешь жизнью каждый день.
— Это вы так завуалированно говорите, — Нигс позволил себе лёгкую усмешку, — что если бы я не отказался от союза с вашей дочерью, то всё было бы хорошо?
— Ты всегда был сообразительным, — усмехнулся адмирал. В усмешке не было ничего весёлого.
Он откинулся на спинку кресла. Сложил руки на груди. Посмотрел на Нигса с высоты своего положения — буквально и фигурально.
— Хватит мотаться по космосу, — сказал он. — Возвращайся в штаб. Приходи в гости. Обсудим твою... капитуляцию.
Нигс почувствовал, как внутри что-то оборвалось.
Капитуляция. Старый хрыч всё ещё надеялся. Что он сдастся. Переступит через себя. Через гордость. Через душу. Ляжет в постель с женщиной, которая вызывала только отвращение.
— Простите, адмирал, — сказал он ровно. — Я отказываюсь становиться супругом вашей дочери.
— Нигс...
— При всём уважении, — он подался вперёд. Глаза — янтарные, горящие — оказались в сантиметрах от камеры. — Драконью кровь насильно не заставишь. Вам ли не знать?
Пауза.
— Хотите, чтобы я убил вашу дочь? — спросил он тихо. — В порыве гнева? Потому что если вы заставите меня быть рядом с ней... я не ручаюсь за себя. Мой дракон её не принимает. И никогда не примет.
Тишина.
Адмирал смотрел на него. Ни одна морщинка не дрогнула. Но что-то в глазах изменилось.
— Арахнид глубокого космоса! — взревел он. Хлопнул рукой по столу. Коммуникатор задрожал. — Чем она тебе не угодила?!
— Всем, товарищ адмирал, — ответил Нигс, не отводя взгляда. — Всем.
Он не уточнял. Не нужно было. Дочь адмирала была надменной, капризной, эгоистичной. Она не умела любить — только требовать. Не умела заботиться — только приказывать. Чудовище в красивой обёртке.
— Я лучше останусь на передовой, — добавил он тихо, — чем переступлю через себя.
Адмирал долго молчал. Смотрел на него. В взгляде читалось что-то похожее на уважение. Или на сожаление. Или на то и другое.
— Упёртый, — сказал он наконец. — Весь в отца.
— Уж какой есть.
Повисла пауза. Адмирал взял со стола планшет. Пробежался взглядом. Снова посмотрел на Нигса.
— Ничего не хочешь мне рассказать? — спросил он.
Голос изменился. Стал спокойнее. От этого — только опаснее.
Нигс почувствовал, как внутри поднимается тревога. Старый лис что-то знал. Вопрос — что именно.
— Что уже доложили?
— А как же! — Ганс хлопнул рукой по столу. — Рассказывай, кто она и откуда. И как так получилось, что ты, гроза и ужас арахнидов, стал запечатлённым?
Нигс замер.
Запечатлённым.
Значит, слухи дошли. Кто-то из экипажа — или сама система — передал на базу. О Белле. О странной девушке с другой планеты. О том, как его хвост реагирует на неё. Как его дракон требует защиты. Как он готов убить любого, кто посмотрит на неё не так.
— Это не запечатление, — сказал он. — Она — моя подопечная. Я спас её на Зет-25. Она сирота. У неё никого нет. Я взял ответственность.
— Врёшь, — спокойно сказал адмирал. — Я знаю тебя. Я знаю твоего отца. Я знаю твоего деда. Я знаю, как выглядит запечатление. То, что происходит с тобой — это оно.
Нигс молчал.
— Рассказывай, — повторил адмирал. — Всё. От начала до конца.
Нигс вздохнул. Провёл рукой по лицу. Начал рассказывать.
О планете Зет-25. О буре, которая защищала пещеру. О женщине, которую он нашёл внутри — с серыми глазами, полными боли. О том, как его хвост обвился вокруг неё. Как его дракон зарычал, когда кто-то подошёл слишком близко. О том, как он пообещал защищать её. О том, как связь стала... странной. Не как с родственницей. Не как с парой. Чем-то средним.
Адмирал слушал молча. Не перебивал. Глаза — тёмные, пронзительные — бегали по экрану. Изучали.
Когда Нигс закончил, Ганс долго молчал.
— Она видит векторы квазаров? — спросил он наконец. — И может их трогать?
— Да.
— Это невозможно.
— Я знаю.
— Ты уверен, что она не врёт?
— Она не умеет врать, — Нигс покачал головой. — Она слишком честная. Слишком прямая. Говорит то, что думает — даже когда это больно.
Адмирал снова замолчал. Потом откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза.
— Привези её в главный штаб.
— Что? — Нигс не поверил.
— Ты слышал. Привези её. Я хочу посмотреть на неё. Поговорить.
— Нет, — твёрдо сказал Нигс. — Она не готова. Она только начала привыкать. Ей страшно. Она не доверяет никому, кроме меня и Лэраса. Если я привезу её в штаб, где полно незнакомцев, она сломается.
— Ты думаешь, она такая слабая?
— Я думаю, она прошла через ад, — голос Нигса дрогнул. — Она потеряла мужа. Потеряла сына. Потеряла свой мир. И теперь пытается собрать себя заново. Я не позволю никому — даже вам — разрушить то, что мы строим.
Адмирал посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.
— Хорошо. Три месяца. Я даю тебе три месяца. За это время ты подготовишь её к встрече с Советом. Научишь нашим обычаям. Расскажешь о нашей истории. И привезёшь.
— А если она откажется?
— Ты уговоришь, — усмехнулся адмирал. — Ты же Нигс. Ты умеешь убеждать.
Пауза.
— Береги её, капитан. Такие женщины — как звёзды. Они редки. И если потерять одну — следующей можно не дождаться.