Корона Мечей

— Так ты что же, Барнад, так мальчишке не рассказал, что у него есть выбор? — хмурясь, но пряча в усах подрагивающие в улыбке уголки губ, вместо приветствия произнес Ольрик, когда к концу лета приехал за Аэдом сам. — Ты же обещал, что разрешишь ему выбрать открыто, кем ему быть!

— Я надеялся, что Аэд ощутит вкус к учебе, — с легкой досадой, за которой прятал смущение, произнес Барнад.

— В итоге довел пострела до того, что он сбежал, как вороненок из гнезда! — уже открыто хохотнул Ольрик. — Ну, молодой сир, скажи-ка, что мне говорил, когда приехал к Летним Огням?

— Я хочу стать оруженосцем сира Ланстевана. Выучиться всему, что должен знать воин. И быть достойным рыцарем, когда стану старше, — произнес Аэд, глядя отцу в глаза.

— У мальчишки не только желание, но и богами пожалованная искра к этому. Вспомни, что я говорил — не зарывай золото в солому, — веско добавил Ольрик.

И тогда отец впервые на памяти Аэда дал волю душевным порывам — склонился перед сыном, обнял его, похлопал по плечу и сказал так:

— Будь достоин меча, сынок. Не посрами имени, и… помни, я действительно хочу лишь блага тебе и лучшей судьбы для тебя.

С тем они и уехали.

***

Когда Ольрик сказал, что учиться придется усерднее, чем Аэд мог даже подумать, он вовсе не шутил. Мальчик догадывался, что заниматься придется куда как больше, чем раньше — но все равно каждый вечер засыпал, казалось, еще до того, как успевал коснуться головой подушки.

Аэд, конечно, думал по началу — его вряд ли чем-то удивишь, он же не с самого детства просиживал часы за книгами. Можно ли удивить долгими физическими упражнениями паренька, любому развлечению предпочитающего охоту на лесных куропаток или рыбалку с копьем, а пока он был помладше — так вовсе лазание по деревьям днями напролет? Ни взобраться на лошадь без седла, ни вскарабкаться по обратной стороне лестницы с помощью только рук не казалось Аэду в его двенадцать чем-то сложным — но все-таки та сила и сноровка, что потребовали от него сейчас, должна была быть еще выше. Сверстников среди оружного люда замка у Аэда практически не было — лишь несколько пареньков-щитоносцев года на три постарше, держащихся скромно и больше дружащих со слугами с конюшен и псарями, чем с прочими воинами — ребята невысокого происхождения, как выяснил он позже, оттого старающиеся не высовываться. А остальные и того старше, от молодых, вроде его среднего брата, двадцати с небольшим лет, до почтенных седоусых ветеранов вроде Хью, старого оруженосца самого Ольрика. Детей младше десяти в расчет брать не стоило вовсе — те, даже если их отцы были воинами, еще слишком малы, чтобы тренироваться со всеми. Поэтому Аэд оказался среди тех, кто старше — но виду не подал. Ему было такое дело привычно — в Эрвенсине дела обстояли примерно так же, разве что там его учили и тренировали все-таки отдельно: отец отрядил старого фехтовальщика Трефара, что занимался некогда и с его братьями Эмрисом и Родриком — да еще изредка средний брат, единственный из старшей кровной родни, кто уделял Аэду времени больше, чем требовал этикет.

— Ты легок на ногу и проворен, это хорошо, — заметил, понаблюдав за первыми тренировками, Ольрик. Аэд в то утро вышел тренироваться вместе со взрослыми воинами — и по их примеру натянул стеганую куртку и тем ограничился. — Но проворство ценно, когда можешь сохранять его долго. К тому же воину нужно привыкать к броне.

И по кивку Ольрика Хью вынес из оружейной кольчугу — Аэд не сразу сообразил, что это тхабатская кольчуга: она оказалась на диво тяжелой, тяжелее привычных ему и виденных ранее, хотя была коротка и с рукавом лишь до локтя — взрослому среднего роста была бы едва до середины бедра, Аэду стала до колена. Разгадка была проста — более плотное плетение и кольца мелкие-мелкие. По краям прихотливо отделана бронзой — затертой и поцарапанной, но когда-то, наверное, яркой, как золото. Кольчуга выглядела много ношеной, но ни одной по-настоящему боевой отметины на ней Аэд не нашел. Позже он, конечно, насмотрится на всякое вооружение и доспех — выучится беглым взглядом отличать латы наранской работы и аскалонской, а сами аскалонские меж собой: скованные в традиции северных мастеров или южных; так же и этенские кольчуги от плетеных в тех же северных аскалонских горах, степные сабли от сабель пустынников — но сейчас лишь бесхитростно спросил:

— Чья это кольчуга?

— Степняцкая, — усмехнулся Ольрик. — Не трофейная, не верти ее с такими глазами — окраины Тхабата с нами не только воюют, бывает, поторговать тоже получается удачно. Надевай — по весу будет как раз похоже на доспех под твой рост. Ты, конечно, рослый паренек, да только вот как и любой мальчишка, еще тонок, что ивовая ветка. Чтобы тело наливалось силой, надо уметь нести на себе вес доспеха, а не только часто махать оружием.

И Ольрик был прав — поначалу не слишком заметный вес кольчуги, облегающей тело, к концу тренировки ощутимо отнимал дыхание. С этого дня Аэд решил про себя — он все будет делать в броне. Сперва в этой самой кольчуге. Потом, став крепче, наденет куртку-бригантину. До латного доспеха ему нужно дорасти — войти в полный рост, как говорил Хью.

— Вот плечи-то в полную ширь развернутся годку к пятнадцатому, мясцо на костях нарастет — тогда и поговорим, — посмеивался седой оруженосец. Годами он был едва ли младше самого Ольрика — только в темно-пепельных его прядях серебро прожитого времени было виднее, чем в светлых ольриковых. — А пока трудитесь, юный сир, трудитесь: без упорства не бывает мастерства.

И Аэд занимался так усердно, как мог — вспрыгивал на лошадь, лишь опираясь ладонью о холку, и взбирался по высокой приставной лестнице на скорость, и бегал, и много времени проводил на ристалище с топором и копьем, и стрелял из лука вроде того, что дали ему на летнем турнире-солнцевороте, и фехтовал — тяжеленным тренировочным мечом из северного дуба, и затупленным железным, и настоящим заточенным, певучим и гибким. С каждым днем упражнения делались сложнее — и в пареньке с каждым днем росло упрямство. Подчас — до самых небес. Ольрику это упорство нравилось — но виду он не подавал. И, честно сказать, очень долгое время всякий новый день на ристалище порядком напоминал предыдущий — но Аэд не жалел о том.

Удар. Деревянный столб качнулся, отлетела щепа. Еще удар, пришедший чуть ниже и слабее — меч звякнул и отскочил. Юноша зашипел и потер плечо, чувствуя, как ноет перенапряженная мышца.

Наблюдавший за ним издали Ольрик нахмурился и что-то невнятно пробормотал — Аэд его, впрочем, сейчас даже не заметил: дядя подошел уже после начала упражнений. Юноша размял спину, отдышался и продолжил колотить столб, нанося удары по деревянному противнику, приговаривая про себя: «нэл-ду или тхабатцу всё равно, что у тебя руки отнимаются… Противнику на турнире тоже!» Тренировочный меч наливался с каждым взмахом будто бы новой тяжестью, руки делались непослушны. Про нэл-ду Аэд, конечно, преувеличивал: черное подземное воинство не видели в окрестностях предгорий, где и стоял Ланстеван, очень давно. Это в горах на севере все еще бывало, ходили слухи: видели отряды воинов с темными, как сажей вычерненными лицами и белыми волосами, отбили атаку, правда, совсем небольшую… Но какой мальчишка во всем Марбод Мавкант не слышал страшных историй об этой мрачной силе, о врагах из подземелий, стремительных и жестоких, что оставляют за собой лишь пепелища и трупы! И разумеется, всякий, мнящий себя воином парень думает — однажды придется скрестить с ними клинок… Аэд исключением не был.

Удар, еще удар… Через силу — с разворота, потом верхний, нижний, колющий… Повторить снова.

Утоптанная тренировочная площадка у оружейной, на заднем дворе замка, сейчас полнилась звуками, более похожими на те, что раздаются над делянами дровосеков и углежогов. Только у лесника в этот раз, казалось, был тупой топор и очень много упорства чтоб свалить наконец проклятое дерево. Столб шатался, от него летели щепки — а Аэд выдыхался все сильнее.

— Достаточно, — вмешался дядя, когда подопечный после очередного скользнувшего удара едва удержался на ногах и чудом не пропахал песок носом. Юноша шумно перевел дух и развел руками:

— Но я же…

— Делаешь одну ошибку за другой, — прервал его возмущение наставник. Широко шагнул вперед, подобрал валявшийся рядом дубовый меч и подошел к покалеченному тренировочному столбу. Сердито потыкал дубиной в неряшливые зазубрины:

— Бьешь размашисто, как в балагане театральном выступаешь, а толку-то! У тебя удар сейчас от руки идет — плечо, локоть, кисть… Суставы напрягаешь, мышцы едва не рвешь. Болит плечо-то, а?

Аэд неопределенно покрутил головой — болело, но не признаваться же!

— Так я же меч в руке и держу, — буркнул он вместо ответа.

Ольрик хмыкнул:

— Рука не сама по себе, запомни. Удар должен идти от спины — как будто бы всем телом, всей силой вкладываешься.

И он наглядно показал, что имел в виду, сделав пару ударов. Аэд прикусил губу, внимательно следя за дядиным движением — разворот и мощный замах, слегка согнутые в коленях ноги, при этом кисть и локоть лишь следуют за направлением удара, а ведет его действительно движение тела. А ведь Хью показал ровно то же, а он, торопыга, проморгал!

— Повтори-ка, — велел Ольрик.

Аэд повторил — он следил за наклоном корпуса и попытался делать, как велел дядя.

Тот легонько похлопал его деревянным мечом по пояснице:

— Лучше, но замах рождается здесь. Не в середине спины, не в плечах. Здесь твой вес, твоя устойчивость — и от них и идет твой удар. Только ногу от земли не отрывай!

Аэд повторил еще.

— Еще дюжина повторов — и иди отдыхай. И не спорь! На сегодня достаточно. Вели Хью выдать тебе масло от ушибов и натри плечо — а то завтра даже легкого копья не поднимешь, а я хотел кое-что новое показать.

Но против ожидаемого — не ушел дальше по делам, а придирчиво следил, правильно ли Аэд выполняет оставшиеся замахи, сколь бы трудно они не давались.

Со временем Аэд из молчаливого, себе на уме паренька превратился в упорного, смелого и порывистого юношу: дома он старался, чтобы его забавы и дела, желания и проделки не попадали под строгий отцовский взгляд, здесь он выучился и за шалости без страха держать ответ: помимо строгости, уклад Ланстевана был справедлив. Ольрик и Хью научили Аэда в первую очередь не стыдиться своих дел, слов и поступков — даже если они были не всегда верны.

— Лучше быть честным с собой до конца, мальчик. А если ты честен с собой, то и перед другим не станешь виться ужом: тебе это просто не будет потребно. Рыцарь должен быть честен и смел.

— Даже если за сворованный пряник ему придется таскать воду половину дня, — проворчал Аэд. За мелкие проступки в Ланстеване не секли — нагружали работой, часто очень тяжелой, но бить не били. После пары таких историй Аэд понял, в чем глубокий смысл — задница-то поноет и пройдет. А вот то, что целый день на тебя смотрят все, как ты отрабатываешь проступок — о, это надолго врезается!

***

Было это все — словно вчера. Как пролетели пять лет, Аэд не заметил — к семнадцати Ольрик при всех домочадцах и ленниках, на осеннем празднестве хлеба, назвал его младшим рыцарем и вручил меч, выкованный специально для него. Еще через год Аэд с дядей поехал на большой турнир — пышный праздник в честь годовщины восшествия в сан наместника нынешнего хранителя Короны Мечей. Тот самый, на котором он взял почетное второе место в пешем сражении: после ему прислали грамоту, приз деньгами и позолоченные шпоры. И вот он, турнир, уже казался наоборот, неизмеримо далеким, как и то жаркое лето.

На дворе была самая ранняя весна — та, что еще почти неотличима от последних зимних дней, все еще дышит холодом, прошита ледяными иглами изморози на жухлых прошлогодних травах, и лишь удлинившимся днем да чуть проясневшим, налившимся солнцем небом намекает: скоро зима отступит. Луну назад казалось, этого не случится вовсе. Зима выдалась необычайно морозной — мелкие реки и озера промерзли до дна, чего не случалось уже много-много годовых оборотов.

Луну назад отгорели погребальные костры.

Аэд сидел сейчас за столом в главном зале — в высоком кресле, что прежде занимал его дядя, и раздавал всем собравшимся свежевыпеченный хлеб, пшеничную кашу с медом и горстью последних, чудом сохраненных с конца сезона орехов, да разбавленное теплой водой вино с корицей и вереском.

Ольрик форд Ланстеван умер луну назад, и сегодня был последний поминальный обед в его честь.

Гости — Аэд не ожидал, что их будет настолько много — молча принимали ритуальные яства. Кроме собственных аскалонских родных и друзей, подданных и товарищей в замке собрались неожиданные посланцы — тонколицые, светлокожие этенцы, рослые, с певучими голосами, очень обходительные — они не скрывали своих гербов, но Аэд их знал хуже прочих, и лишь мимодумно запоминал имена, но не придавал им значения. Трое смуглых, черноглазых гостей в расписном шелке — многослойные запашные одежды их, дорогие и изысканные, явственно напоминали о тхабатских степях, как и гортанный акцент этих господ. Держались они с поистине рыцарской учтивостью и сдержанностью, говорили мало, привезли богатый погребальный дар, и, принимая яства, осеняли лбы солнечными знаками: боги-то у людей Тхабата и Аскалона были одни, все равно молились Четырем Стихиям, Айулан5 младшим и старшим, и верили, что души уходят к Айтиру, в Солнечный Чертог.

Был и еще один рыцарь, без герба, и, по традиции желающего быть неузнанным — в сером табарде. Он был высок ростом, смугл и темноволос, ровно как и тхабатцы, но при том неожиданно светлоглаз. Говорил без акцента, манерами обладал безупречными. Аэд прекрасно видел — снаряжение его ковали не аскалонские мастера. Корт. Посланец рыцарского рода — Аэд в разговоре с глазу на глаз услышал от него полное имя, и все встало на свои места: то был один из родичей рыцаря Стихий, хранителя одного из волшебных перстней двора Марбод Корту.

Воистину у Ольрика было немало друзей и союзников — и его наследник, юный рыцарь и ныне новый ларандфорд Ланстевана, только сейчас осознал, насколько много.

Аэд произнес все положенные слова — но ему казалось, что вместо него их произносит кто-то другой. Он знал, что в своем горе не одинок — просто потому, что после отмеченных лютой стужей первых зимних месяцев пришла лихорадка: с виду обычная зимняя простуда, но ни одним известным ранее средством не унимаемая, и она унесла немало жизней по всей стране.

И все же ему казалось — настоящий он только вчера в канун летнего солнцестояния тайком седлал светло-рыжую кобылу на отцовской конюшне.

И все же: земли Ланстеван теперь его вотчина — как он выбрал сам, даже когда не знал, что имеет полное право сделать этот выбор.

Как и сказал в день огненного погребения прежнего ларандфорда за эту зиму порядком одряхлевший Барнад — ты выбрал уже давно. Теперь ты — Ланстеван.

Часть 2

6

Надвратные башни и дворцовые шпили казались нарисованными прямо на небесном своде прозрачной лазурью. Возникли они вдалеке уже давно — и к концу нынешнего дня пути, девятого по счету, неземная легкость видения нальется наконец красками и плотностью; столица перестанет казаться волшебным городом из легенд, станет тем же, чем является любой город или крепость — камень и дерево, люди и лошади, сталь и уголь, собаки и кошки, и — постоянный шум, многоголосый гомон. Просто в столице этого всего одновременно очень уж много: самый крупный город Аскалона, как-никак.

Аэд ехал в столицу впервые, но вполне верил словам своих спутников, бывавших за светло-серыми (а издали — так и вовсе кажущимися снежно-белыми) высокими стенами города Короны.

— Что еще следует держать в голове, когда мы прибудем ко двору? — поинтересовался юный владетель замка Ланстеван у своих товарищей.

Он окидывал взглядом то зыбкое видение столичного града впереди, то земли, через которые лежал их путь: все то же, что и трое суток пути до этого. Все то же, что и в собственных землях, и в Эрвенсине, и дальше к центральным частям страны. Скупой сизой зеленью взялись леса, на побитых зимними морозами полях пусть скверно, с проплешинами, но всходили посевы, лезла из жирной грязи обочин свежая колкая трава. Не слишком теплая весна все равно наступала — медленно, неумолимо.

— Да собственно, Хью все верно сказал. Разве что лично я бы посоветовал вашему фордству не закусываться, не сходиться лоб в лоб с теми, кому Наместник открыто благоволит, — медленно проговорил один из его спутников — рыцарь по имени Гереланн. Это был солидных лет кряжистый муж с окладистой рыжей бородой, открытым крупноносым лицом и густо-синим суровым взором. — Насколько я помню, в их число входят сир Лерайд Марграйгский, сир Нифрен из Перта, господа из Ниса опять же… и я не про мелких дворянчиков вокруг старшего владетеля Ниса, нет — этих хоть во всем горным стуканцам посылайте, с них не убудет. А вот со старшим ларандфордом и его кузеном держите ухо восрото. Ну, постарайтесь хотя бы сразу не хвататься за меч, я имею в виду.

Аэд коротко хохотнул:

— Ну хоть с младшими можно не лебезить!

Хью, оруженосец, едва слышно крякнул.

— Вы, сир Аэд, характером настолько в корневую породу Ланстевана удались, что я, наверное, повторю слова сира Гереланна: постарайтесь сразу не расквасить никому физиономию. Я имею в виду — от вас этого даже будут ждать, и, наверное…

— Провоцировать?

Двое других знатных спутников — рыцари Мадок и Иффан — вразнобой поддержали старого оруженосца. Поддержал бы, наверное, и оставшийся в замке Гарет — брат Гереланна и второй, кому Аэд доверял пуще прочих из всех, присягавших унаследованному им гербу.

— Что же, запомним, — Аэд кивнул. И мрачновато добавил: — Ланстеван может быть и терпеливым.

Рыцари переглянулись — и Аэд медленно кивнул в ответ на их взгляды. Не произнесенное вслух окончание фразы «только стоит это терпение для проверяющего его крепость больше, чем открытый удар» — он не стал озвучивать. Не было нужды — начертанное на одном из памятных камней в честь выдержанной однажды замком, несколько веков назад, долгой осады, его знал каждый ленник, каждый слуга и разумеется, каждый знатный ланстеванец.

— Что о владетелях Равен-Поу скажете? — полюбопытствовал вдруг Аэд.

— Лизоблюды столичные, — фыркнул Мадок. Прищурился, глядя в горизонт, и пожал плечами, добавив уже спокойнее: — Срединные земли, кому им, кроме как Столице, в дружбе-то признаваться?

— Так-таки и лизоблюды? — сдержано уточнил Аэд.

— Да как сказать. Род старый, только того… выветрился порядком, — Хью степенно сложил руки на луке седла, не торопя и не придерживая лошадь: он ехал на треть корпуса позади Аэда, вроде как не мешая его беседе с прочими, но и все-таки находясь рядом, если понадобится что-либо.

— Точнее не скажешь, — хохотнул Гереланн. — Выветрился! Расфукали богатые земли за долгие века, есть такое. Балансируют на остатках громкого имени и родовом норове, сам владетель Равенри вроде хорохорится, живет за счет столичной дружбы припеваючи, а вот многочисленная родня его далеко не столь в меду и масле пребывают, ох не столько!

— Говаривают, сейчас в Равен-Поу неплохо живется, — возразил Иффан. — Во всяком случае, последние лет десять так точно.

— А я скажу почему! Потому что ушлый батюшка нынешнего ларандфорда ловко наторговал красотками-племянницами и сестрами своими, раздав тех замуж к самым знатным срединноземельным богатеям, столичным умникам при дворе да родичам рыцарей Круга — с приданым, конечно, было туго, оттого и земель осталось втрое меньше, чем еще полтора века назад за родом Равенри числилось. Зато связей, а пуще того, готовой спасти от нищеты родни стало — в день не сосчитать, — Мадок усмехнулся. — Так что или расфукали, или вложили на долгие годы, как посмотреть… родственные связи тоже дело важное. А все одно, скользкий народ. Столичный.

— Забавно, — проговорил про себя Аэд. — Ну что же, запомним и это.

И, словно мимодумно, поправил за спиной щит — на нем красовался обновленный личный герб ларандфорда Ланстеванского: к прежней вороненой латной руке в поле цвета старого золота, сжимающей три стрелы, была теперь добавлена прихотливо обвивающая эти стрелы ветка горной розы, белого шиповника. Всякий новый владетель, наследовавший ларанд не по прямой линии, мог по своему желанию завести себе личный герб, дополнив прежний родовой. Аэд решил, что воспользуется этим правом: да, прежний ланстеванский герб для всех останется неизменен, но на своем щите он велел добавить горную розу.

На какое-то время после воцарилось молчание. Каждый из путников думал о предстоящих столичных делах — и вопросов у каждого в голове было больше, чем ответов, другое дело, что молодого владетеля и его подданных-рыцарей занимали вещи если не разные в корне, то с разными нюансами так точно. Но были и общие вопросы, задавать которые в слух было пусть и неприятно, но все-таки необходимо.

— И все-таки, сир Аэд, налогов в этом году мы от силы треть столице везем. Нужно что-то да говорить на собрании. В прошлый раз вы сказали, что подумаете, с чем выступите — а самое главное, что мы все будем делать после. Мало получить отсрочку — стоит подумать, что мы сможем отдать через год, — Иффан, как ему казалось, тщательно подбирал слова, но вслух все равно вопрос прозвучал настырно.

— Я подумал, — Аэд не повел даже бровью. Хью выпрямился и настороженно поглядел в сторону говорившего — по привычке, разумеется. Оруженосец отдавал себе отчет — даже будучи старым и опытным воином, приближенным и верным другом ларандфорда, ему не стоит совать нос в беседу рыцарей, и уж тем более защищать юного форда нет нужды: Аэд отлично умел держать натиск горячего спора и сам. А более того — сир Иффан искренне заботится о делах замка, и сколь бы неприятные вещи он сейчас не спрашивал, думает он лишь о благе Ланстевана.

— Просветите нас, что надумали? — буркнул Гереллан, вполне готовый к ответу в духе «когда будет время и место» или же вовсе «не сейчас».

— Ну, в общих чертах, ибо я могу прийти еще к каким-то новым выводам, когда ближе взгляну на тех, с кем придется иметь дело, — Аэд покосился на товарищей. — Но пока я скажу так: у меня есть ряд идей, как нам вернуть прежнее благосостояние. Я понимаю, сир Иффан, вашу тревогу — виноградные наделы пострадали…

— Почти под корень погибли, во всяком случае на вверенных мне землях, — буркнул Иффан, сумрачный человек с пепельными волосами и тяжелым взглядом. — А драконова доля денег, что должны были пойти на подати, и поступала с вина и виноградного масла. Я… не привык чувствовать себя побирушкой.

— Прикуси язык, сир Иффан, — усмехнулся Аэд, впрочем, без какой-то злости. — Это я приказал половину твоих собранных денег оставить у нас. Не ты выпрашивал. Не ты затаил от Короны — будут боги к ней милостивы — положенную долю. Нам они нужны, чтобы поднимать рухнувшее и кормить людей.

— Спросят в Круге о том — такими словами и скажешь, — пихнул Иффана в бок Гереланн, ехавший рядом с ним.

Тот лишь кивнул. Покивал и Мадок, но с сомнением покряхтел себе под нос, не скрывая того, насколько на душе неспокойно. Что-то хотел добавить, но промолчал.

— Дадут Айулан — не спросят вовсе. Я постараюсь быть убедителен настолько, что… что не станут допытывать еще и у вас, — Аэд вздохнул. Он вовсе не был уверен в своем красноречии настолько, насколько пытался показать — но ему было жизненно необходимо, что бы в него поверили те, кто его зовет фордом, владетелем и господином: эти битые жизнью, бывалые рыцари, старые хозяйственники, прежние соратники Ольрика, опора и поддержка всего ланстеванского ларанда… ныне — соратники и ближайшие доверенные самого Аэда. Подумал еще — и добавил, уже более сумрачно:

— И запомните — Ланстеван не побирается. Не выпрашивает. Мы ставим Наместника и круг в известность, каковы наши дела — и сообщаем, что полная подать в этот год не может быть выплачена.

— Вы так говорите, будто при Круге у вас полно друзей, — буркнул Мадок. Он выглядел моложе двух остальных спутников Аэда, на дюжины три с половиной зим, не больше — но мрачности ему было точно так же не занимать. — Хотел бы я знать, откуда такая уверенность.