Вот такие загадки жизни
— Значит, решено. План следующий. Первое — нашего гостя немедленно переводим в изолированную комнату с круглосуточным видеонаблюдением. Второе — доктор Линь начинает параллельный мониторинг капитана и Кристины, с регулярной сдачей анализов и фиксацией всех изменений. Третье — как только у нас на руках будет первый отчёт с результатами, мы представляем его отцу и предлагаем наш план по уничтожению бизнеса Вольфсона через публичное разоблачение сыворотки перед другими картелями.
Даниэль поднялся со стула, одёрнул свитер и своим обычным, не терпящим возражений тоном подвёл итог:
— Принято. Я сейчас же отдам распоряжения парням из тайной службы по переводу пленного в изолятор, и лично переговорю с доктором Линь о плане двойного мониторинга. А вы, — он перевёл взгляд на Себастьяна, — распорядись, чтобы изолятор был полностью оборудован: камеры, датчики жизнедеятельности, всё. И чтобы никто, кроме нас четверых и доктора Линь, не имел туда доступа.
Басти тоже поднялся, потянулся и бодро кивнул:
— Сделаю в лучшем виде, Дей. К вечеру изолятор будет готов и камеры будут работать.
Даниэль коротко кивнул и направился к выходу из палаты. У двери он остановился, обернулся ко мне и Славе, и его ледяной взгляд чуть потеплел:
— Арии и Вячеславу — отдыхать. Ты, — он посмотрел прямо на Славу, — будешь лежать и восстанавливаться. Без геройства. Это приказ.
Слава хрипло, но с усмешкой ответил:
— Понял, не дурак.
Дей едва заметно усмехнулся и вышел. Себастьян задержался у двери, обернулся к нам и с весёлой мажорной ухмылкой подмигнул:
— А вы, голубки, пока отдыхайте. Но учтите — за вами должок: как только Слава встанет на ноги, я требую реванш в спортзале. У нас с ним незаконченный спарринг.
И Басти, насвистывая какой-то весёлый прованский мотивчик, скрылся за дверью.
Мы со Славой остались одни. Тишина палаты, прерываемая лишь мерным писком мониторов, снова обволокла нас мягким коконом. Слава повернул ко мне голову и тихо, с тёплой, ласковой улыбкой произнёс:
— Ну что, напарник... Вот мы и втянуты в новую глобальную операцию. Только-только из операционной, а уже планируем, как уничтожить международную корпорацию безумного учёного. Нормально, да?
Я тихо рассмеялась, бережно поправила одеяло на его груди и прошептала:
— Нормально, Слав. Это наша жизнь. Другой у нас с тобой нет и, кажется, не будет.
Он здоровой рукой притянул меня ближе и тихо, только для меня произнёс:
— И я бы её не променял ни на какую другую. Потому что в ней есть ты.
Я прижалась щекой к его здоровому плечу, чувствуя ровный стук его сердца, и на несколько мгновений позволила себе просто быть рядом с ним — без планов, без оперативных задач, без всего этого опасного мира. Только он и я.
После того как братья ушли, мы со Славой ещё долго сидели в тишине палаты. Я прижалась к его здоровому плечу, слушала мерный, ровной стук его сердца и чувствовала, как понемногу отпускает напряжение этого бесконечного, безумного дня. Мониторы слежения тихо мигали в полумраке, отбрасывая на стены мягкие зеленоватые блики. Слава здоровой рукой мягко перебирал мои волосы, и от этого прикосновения меня охватывало тёплое, спокойное умиротворение, которое я не испытывала, кажется, целую вечность.
Я уже почти задремала у него на плече, когда Слава заговорил. Его голос был тихим, размеренным, но в нём звучала нотка чего-то, что заставило меня мгновенно насторожиться:
— Ари, я хотел у тебя спросить.
Я немного напряглась, но не подала виду снаружи. Просто подняла голову с его плеча, посмотрела ему в глаза и как можно непринуждённее улыбнулась:
— Давай спрашивай что угодно. На всё отвечу.
Слава выдержал паузу, его серые глаза стали серьёзными и внимательными, словно он тщательно подбирал каждое слово. Потом он заговорил:
— Когда ты рассказывала мне всё, что произошло, — про отца, про братьев, про доки, про засаду, — ты, наверное, не замечала этого сама, но ты постоянно, причём очень уверенно, вставляла в речь слова «наш порт», «мои люди», «наша территория». Каждый раз, когда речь заходила о делах семьи де Руа, ты говорила об этом так, будто это действительно твоё. Личное. Родное. Мне не показалось, Ари. Ты определилась со стороной?
Он закончил говорить и посмотрел на меня — прямо, открыто, без давления, но с той спокойной требовательностью, которая всегда была в нём, когда речь шла о чём-то по-настоящему важном. Его серые глаза не отводились от моих, и в них читался не упрёк и не подозрение, а искреннее желание понять.
От такого вопроса я немного впала в ступор. Я моргнула, открыла рот, но первые несколько секунд не смогла произнести ни слова. Внутри меня будто что-то щёлкнуло, и я сама вдруг отчётливо осознала то, что Слава только что назвал вслух. Я и правда говорила «наш порт», «мои люди», «наша территория» — легко, свободно, без малейшей натуги, как будто это было само собой разумеющимся. И я вовсе не замечала этого за собой, пока он не ткнул носом.
Я опустила взгляд на свои руки, лежавшие на краю одеяла, и задумалась. Несколько секунд я молчала, прокручивая в голове всё, что случилось со мной за последние дни. Бегство из дома в семнадцать лет. Десять лет в Москве, вдали от семьи. Смена имени, легенды, жизни. Возвращение в Марсель, которого я столько лет боялась и по которому одновременно тосковала каждую ночь. Встреча с отцом, которого я ненавидела и любила одновременно. Братья, которые приняли меня обратно без единого упрёка. Доки, которые я помнила наизусть с детства. Люди отца, которые называли меня «мадемуазель де Руа» с таким уважением, словно я никогда и не уходила.
А потом я подняла глаза на Славу и ответила как есть — честно и открыто:
— Слав, вот если хочешь совсем честно и открыто, то я не знаю. Я правда не знаю. Но... за последние дни я вновь погрузилась туда, откуда бежала. И сейчас каждая клеточка моего тела снова оказалась в кругу — как ни крути — моей семьи. И мне почему-то на душе стало легче. Я вновь дома, Слав. И вновь я становлюсь собой — без притворства и масок. Я столько лет носила личину Арии Романовой, агента ФСБ, и почти забыла, каково это — быть просто собой. Ариан де Руа. И знаешь... мне это нравится. Мне с собой нравится.
Слава слушал меня не перебивая, и по его лицу я не могла прочитать, что он думает. Когда я замолчала, он некоторое время просто смотрел на меня, а потом его бледные губы тронула мягкая, тёплая, понимающая улыбка. Он здоровой рукой нежно коснулся моей щеки и тихо произнёс:
— Ари... или, точнее, Ариан. Знаешь, я никогда не видел тебя более живой, чем в последние дни. В Москве ты всегда была собранной, жёсткой, всегда начеку. А здесь... здесь в тебе что-то раскрылось. Ты словно расправила крылья, которые долго держала сложенными. И мне это нравится. Мне нравится видеть тебя такой.
Он помолчал, его взгляд стал чуть серьёзнее:
— И я хочу, чтобы ты знала: что бы ты ни решила, где бы ты ни оказалась и какую сторону ни выбрала — я рядом. Я с тобой. Это не пустые слова, Ари. Это обещание. Ты впустила меня в свою жизнь, в свою настоящую жизнь, со всеми её тайнами и шрамами. И я никуда от тебя не уйду.
Я почувствовала, как к глазам снова подкатывают слёзы, но на этот раз это были слёзы не страха и не боли, а тихой, светлой благодарности. Я наклонилась, бережно, чтобы не задеть повязки, поцеловала его в щёку и прошептала:
— Спасибо, Слав. За то, что ты есть. За то, что понимаешь. За то, что не осуждаешь.
Слава тихо рассмеялся, и его смех был для меня сейчас лучшим звуком на свете:
— Ну, вообще-то я бывший спецназовец, который только что получил пулю, лежит в чужом лазарете под землёй, делает предложение девушке без кольца и планирует уничтожить международную преступную корпорацию. Какой тут может быть суд? Я сам по уши во всём этом, Ари. Мы оба по уши.
Я тихо рассмеялась вместе с ним, и этот смех в полумраке больничной палаты, под мерный писк мониторов, был для нас обоих чем-то вроде маленького якоря нормальности в этом безумном, опасном мире.
Слава вдруг посмотрел на меня с хитрым прищуром:
— Но раз уж ты становишься собой, Ариан де Руа... скажи мне честно. Вот этот твой знаменитый марсельский характер, который ты прятала от меня четыре года под московской серьёзностью — он теперь постоянно будет включён? Потому что если да, то мне, кажется, придётся привыкать к совершенно новой Арии.
Я фыркнула и легонько ткнула его пальцем в здоровое плечо:
— Очень смешно, Потёмкин. Или, как там тебя... Григорий Медведев. Ты сам-то готов к тому, что твоя боевая напарница окажется дочерью марсельского дона?
Слава победоносно усмехнулся:
— Я готов к чему угодно, лишь бы ты была рядом. Даже к ужину с твоим грозным отцом, где мне придётся доказывать, что я достоин его дочери. Хотя, честно говоря, перспектива сидеть напротив человека, который руководит целым синдикатом и при этом смотрит на меня так, словно я — насекомое на булавке, немного пугает.
Я тихо засмеялась:
— Не волнуйся. Если что, я тебя защищу.
— Вот это уже по-нашему, по-семейному, — Слава подмигнул мне, и его серые глаза снова засияли теми весёлыми, тёплыми искрами, которые я так в нём любила.
Я снова устроилась у него на здоровом плече, и мы замолчали. Но на этот раз молчание было не тяжёлым, не напряжённым — оно было мягким, уютным, наполненным. За стенами палаты, глубоко под землёй, в изоляторе, разворачивалась наша новая операция, наш «дорогой гость» капитан картеля Дельгадо медленно жил свои последние часы или дни под прицелом камер, а доктор Вольфсон где-то в Альпах даже не подозревал, что его нора уже оцеплена. Всё это ждало нас завтра. Но сейчас, в эти несколько тихих минут, у нас со Славой было только одно — быть рядом. И этого было достаточно.
Мои глаза начали сами собой закрываться. Усталость этого бесконечного днянаконец взяла своё, и я провалилась в сон прямо там, на его здоровом плече, под мерный, спокойный стук его сердца, которое обещало мне, что всё будет хорошо.
Глава 22
Мы со Славкой так и проспали всю ночь в больничной палате. Я — полусидя, прислонив голову к его здоровому плечу, а он — обнимая меня своей правой рукой, насколько позволял лонгет и бинты. Мониторы слежения всю ночь мерно мигали в полумраке, отбрасывая на бежевые стены мягкие зеленоватые блики, и под их тихий, ритмичный писк мы оба провалились в глубокий, безмятежный сон — впервые за последние сутки без кошмаров, без флешбеков, без тревоги.
Проснулись мы резко и неожиданно. Дверь палаты с громким хлопком распахнулась, и внутрь стремительным, ураганным шагом влетел Себастьян. Он был настолько энергичен и бесцеремонен, что мониторы у кровати Славы возмущённо пискнули, реагируя на резкий скачок его пульса. Я подскочила на месте, едва не свалившись с края кровати, а Слава дёрнулся и тут же глухо зашипел от боли в забинтованном плече.
Я машинально глянула на настенные часы — было уже около десяти утра. Мы со Славой проспали почти весь утренний свет, что, впрочем, было неудивительно после вчерашнего безумного дня.
Басти остановился посреди палаты, окинул нас быстрым, цепким взглядом и, заметив, что я сижу на краю больничной койки с заспанным, помятым лицом и мокрыми, растрёпанными волосами, а Слава обнимает меня здоровой рукой, — расплылся в широкой, хитрой, победоносной ухмылке. Он сложил руки на груди, прислонился к стене и громко, с театральным наслаждением произнёс:
— Проснулись и потянулись, мои хорошие! Уже десять утра на дворе, между прочим. Ну-ну, смотрю, у кого-то тут был романтик ночь напролёт. Ну как, сестрёнка, шея не затекла? Спинку не помассировать?
Я медленно, с достоинством выпрямилась, откидывая со лба прилипшие пряди мокрых волос, язвительно улыбнулась и как можно спокойнее ответила:
— И тебе доброе утро, братец. Ты самый лучший будильник. А ты знаешь, что все люди на свете не любят будильники? Особенно тех, которые врываются без стука в чужую палату в десять утра.
Басти громко и театрально вздохнул, закатил глаза к потолку и заговорил с напускным, преувеличенным страданием в голосе:
— Ой-ой, сестрёнка, какая же ты злая утром. А хотя... я знаю, в чём дело. Наш боевой парень пока лежит на больничной койке, и вечера проходят максимально тихо, мирно и спокойно. Никакой стрельбы, никаких взрывов — одна романтика. Хотя... — он вдруг понизил голос и с деланным, нарочитым сочувствием добавил, — может, ты злая, потому что ночь была долгая, а кровать в реанимации узкая? Спать полусидя на чужом плече — это, знаешь ли, утомительно. Но я ведь понимаю, у вас тут, наверное, ничего и не было, да? Лонгет мешает, бинты, капельницы... Обидно, конечно. Нет ничего хуже, чем хотаться и не мочь.
Я мгновенно поняла, куда он клонит. Мои щёки залил предательский румянец, и я язвительно, сквозь зубы процедила:
— Басти, ты сегодня в ударе. Очень смешно. Просто уморительно.
Но Слава, который уже успел прийти в себя от резкого пробуждения, не только понял намёк Басти, но и решил подхватить. Его серые глаза хитро блеснули, и он с невозмутимым, невинным видом произнёс:
— Каюсь, дал слабину. Вся моя девушка — это ходячая гадючка. И теперь шипит на всех по утрам. И знаешь, Басти, я ведь тоже не дурак — понимаю, в чём проблема. У женщины, у которой давно не было нормальной, полноценной близости с мужчиной, портится характер. Это медицинский факт. А у нас с Ари последний месяц был сплошной стресс: погружения, засады, пули, операция. Не до романтики, сам понимаешь. Вот и результат — злая по утрам, как кошка, которой не дали погулять.
Басти прыснул со смеху и, прикрывая рот ладонью, кивнул:
— О, ну тут я с тобой полностью согласен, брат. Недостаток качественной близости — это серьёзная проблема. Ухудшает характер, портит сон, снижает работоспособность. Может, стоит выписать ей рецепт?
Слава, не моргнув глазом, продолжил:
— Вот именно. План такой: как только снимут бинты — курс физиотерапии, потом массаж, потом хороший ужин при свечах, и потом уже, так сказать, реабилитация в полном объёме. Думаю, недели две — и характер исправится.
Парни переглянулись и одновременно, как по команде, ухмыльнулись мне — Басти с мажорным довольством, Слава с невинным, ангельским видом раненого героя. Я смотрела на них обеих и понимала, что они откровенно надо мной подшучивают, и что единственный правильный выход — подыграть. Я скрестила руки на груди, вскила подбородок и с напускным, ледяным величествем произнесла:
— Во-первых, неделю я вам никто не обещала. Во-вторых, спать на больничной койке — это не мой выбор, а вынужденная мера. И в-третьих, если вы оба не закроете рты, я заберу у одного из вас здоровую руку, а у другого — здоровые ноги, и тогда мы посмотрим, кто тут будет шипеть. А что касается «реабилитации в полном объёме» — это ты, Потёмкин, когда руку восстановишь, тогда и будешь обещать. А пока ты лежачий больной, так что поговори мне ещё.
Басти и Слава одновременно захохотали. Басти хлопнул себя по колену, а Слава зашипел от боли, потому что смех тряхнул забинтованное плечо, но продолжал улыбаться сквозь стиснутые зубы. Я не выдержала и тоже тихо рассмеялась, качая головой.
Когда смех стих, я посмотрела на Себастьяна повнимательнее и вдруг почувствовала что-то неладное. Басти был одет ну слишком хорошо для простого утреннего визита в лазарет. На нём были безупречно выглаженные тёмно-синие брюки из лёгкой летней шерсти, идеально сидевшие на его длинных, стройных ногах. Поверх — дорогая рубашка из тончайшего белого хлопка с открытым воротом, из-под которого виднелась загорелая, подтянутая шея. На ногах — светлые замшевые лоферы молочного оттенка без носков. Его волнистые, зеркальные мои волосы были уложены с лёгким, небрежным зачёсом назад, от которого на висках падали несколько мягких прядей. От него тонко пахло свежим, дорогим одеколоном с нотками бергамота и кедра. Я прищурилась, окинула его критическим взглядом с головы до ног и заговорила с напускной невинностью:
— Так, стоп. Басти, дорогой, я смотрю, ты выглядишь просто шикарно. Причём шикарно настолько, что это уже даже подозрительно. Ты так одеваешься, когда идёшь на свидание или когда хочешь какую-нибудь девушку закадрить. А сейчас — десять утра, и ты заявился в подземный лазарет. В льняных брюках и одеколоне. К больным и раненым. Серьёзно? Что у нас тут происходит? Давай колись, братец.
Басти мгновенно переменился в лице. Его хитрая ухмылка сменилась растерянной, почти мальчишеской полуулыбкой, и он отвёл взгляд в сторону. Потом он сделал вид, что поправляет манжету рубашки, хотя та и так сидела безупречно, и неохотно, сдаваясь, произнёс:
— Вот от тебя ничего не скроешь, Ари. Ладно, сдаюсь. Мне сегодня рано утром сообщили, что Кристина очнулась. Ну, я... пошёл к ней. Провёл два замечательных часа с ней.
Последние слова он произнёс чуть тише, и на его обычно бесстрашном, нагловатом лице проступил самый настоящий, неподдельный румянец. Себастьян де Руа — мой брат-близнец, мажор, покоритель женских сердец всего Прованса — смутился. Я не поверила своим глазам.
Я громко рассмеялась и хлопнула в ладоши:
— Братец, а ты поплыл! Давай рассказывай, как прошло твоё знакомство с Крис. Подробности, детали, всё давай!
Басти снова улыбнулся, на этот раз застенчиво, почесал затылок и тихо сказал:
— Ладно, уговорила, рассказываю.
Мы со Славой подвинулись чуть ближе к Басти. Я подложила под спину Славы дополнительную подушку, чтобы ему было удобнее сидеть, сама устроилась на краю кровати, подтянув ноги, и мы оба приготовились слушать. Слава слегка наклонил голову, и в его серых глазах зажёгся живой, весёлый интерес. Басти откашлялся, облокотился о стену и начал свой рассказ:
— Ну, значит, утром, часиков в семь, мне на интерактивную панель пришло уведомление от доктора Линь, что Кристина пришла в сознание и её состояние стабилизировалось. Я, естественно, сразу же встал, привёл себя в порядок и пошёл к ней. Захожу в медицинский бокс, а она... — Басти замолчал, и его взгляд на мгновение стал каким-то далёким, мечтательным, — она сидит на кровати. Худенькая, бледная, в больничной пижаме из мягкого хлопка василькового цвета. Волосы распущенные, тёмные, до плеч, растрёпанные после сна. Под глазами тени большие, но... глаза, Ари. Ты видела её глаза? Эти огромные, карие, почти чёрные. Они у неё как два фонаря в темноте горят. И она смотрит на меня так — настороженно, испуганно, но при этом с какой-то дикой, безумной жаждой жизни. Вот смотрит и молчит. Я аж остановился в дверях, честно говоря.
Басти провёл рукой по волосам и продолжил:
— Я, конечно, представился. Говорю: «Привет, я Себастьян, брат Ариан». Она тихо, хрипло отвечает: «Я знаю, что ты её брат. Ты похож на неё. Только мальчик». Ну, тут я уже не выдержал и улыбнулся, говорю: «Это лучший комплимент, который мне делали до завтрака». Она чуть улыбнулась — едва-едва, уголком губ — и сразу закашлялась. Я моментально подскочил, налил ей воды из кувшина, подал стакан. Она взяла, и наши пальцы соприкоснулись, и... Ари, я тебе честно говорю — меня как током ударило. Просто от прикосновения её руки.
Басти замолчал и потёр переносицу, как будто сам удивлялся тому, что собирался сказать дальше. Слава тихо хмыкнул и бросил мне короткий, весёлый взгляд. Я прижала палец к губам, мол, тише, не сбивай его, и Басти продолжил:
— Но тут началось самое интересное. Она попила воды, немного пришла в себя и вдруг смотрит на меня очень серьёзно, настороженно и спрашивает: «Подожди. Ты сказал — брат Ариан. Но Арию я знаю как Арию Романову. Кто такая Ариан?» И замолчала, ждёт. А я, Ари, скажу тебе честно — на секунду завис. Потому что я не знал, что именно ты ей рассказывала, что она знает, а что нет. И я решил отвечать очень аккуратно, издалека, как можно более завуалированно. Сказал ей, что у нас с тобой непростая семья, и что у каждого в семье есть свои причины не раскрывать настоящее имя сразу, даже близким. Что «Ария» — это то имя, которым ты решила представиться в Москве, а «Ариан» — это твоё настоящее, данное при рождении имя. И что сейчас мы все находимся во Франции, на нашей родине, где ты — дома. Она слушала, молчала, потом тихо говорит: «Значит, Ария — это не её настоящее имя. А кто она на самом деле?» Я ей ответил: «На самом деле она — моя сестра-близнец, и она самый близкий тебе человек. Всё остальное она расскажет тебе сама, когда придёт время. Это не моя история рассказывать». Крис помолчала, подумала и медленно кивнула. Больше вопросов не задавала.
Басти облизнул губы и продолжил с оживлением:
— А дальше мы просто разговорились. И, знаешь, Ари, это было... неожиданно. Я привык, что люди вокруг меня реагируют на меня определённым образом. Одни видят во мне правую руку главы синдиката, заместителя дона де Руа — и сразу меняют тон, становятся подобострастными, осторожными. Другие видят богатенького мальчика из золотой молодёжи, мажора с яхтами и машинами — и начинают либо завидовать, либо пытаться мне угодить. А Кристина... она не видела ни того, ни другого. Для неё я был просто человек, который зашёл к ней в палату, налил воды и сел рядом. И она разговаривала со мной как с обычным, нормальным собеседником. Спрашивала про книги, про музыку, про кино. Она, оказывается, обожает французскую литературу — прочла всего Гюго и Дюма в оригинале. Наизусть цитирует «Отверженных». Рассказала мне про свою любимую музыку — она любит Шопена и Дебюсси. И я вдруг поймал себя на том, что мне... просто хорошо. Что я не играю роль, не держу фасон, не продаю себя. А просто сижу и разговариваю с девушкой, которая видит во мне человека, а не титул. И мне это безумно понравилось, Ари. Я давно не чувствовал себя так... нормально. По-человечески.
Басти так увлёкся рассказом, что его голос зазвучал с почти мальчишеским восторгом, а на лице расцвела открытая, сияющая улыбка, которую я видела у него крайне редко — только когда он был по-настоящему счастлив.
Я слушала Басти и тихо улыбалась. Слава рядом со мной тоже улыбался, и я чувствовала, как его здоровая рука под одеялом чуть крепче сжала мою ладонь.
Басти вдруг осёкся, будто спохватившись, что слишком разоткровенничался, и быстро, с напускной небрежностью добавил:
— Ну, в общем, провёл я с ней два часа, поговорили, подружились. Нормально всё. Она славная. Интересная девушка. Вот, собственно, и всё.
Но его уши и шея были красными, и голос чуть дрожал, выдавая его с головой.
Я посмотрела на Славу. Слава посмотрел на меня. Мы одновременно, как по команде, произнесли:
— Поплыл!
Басти покраснел ещё гуще, вскинул руки в защитном жесте и заговорил с напускным возмущением:
— Да ничего я не поплыл! Просто поговорили! Два человека поговорили, нормально, по-человечески! Что за допрос?! Вы двое вообще сами-то — круглосуточно в реанимации, обнимашки устраиваете, на меня наезжаете!
Мы со Славой одновременно рассмеялись. Басти постоял ещё секунду, потом не выдержал и тоже захохотал, тряся головой и разводя руками.
Когда смех стих, я мягко посмотрела на брата и спросила:
— Басти, а как она себя чувствует в целом? Что сказал доктор Линь?
Себастьян мгновенно посерьёзнел, собрался и ответил:
— Доктор Линь говорит, что процесс выведения токсинов из организма идёт нормально. Крис ещё слаба, но ориентируется в пространстве и времени полностью, память не нарушена. Говорит связно, мыслит связно. Врач сказала, что ей нужен покой, хорошее питание и ещё три-четыре дня наблюдения в лазарете. После этого, как только доктор Линь даст зелёный свет, я переселю Кристину в шикарные покои — у меня в правом крыле особняка есть свободная гостевая спальня, полностью обставленная, с отдельной ванной, гардеробной и выходом на внутренний сад. Там тихо, спокойно, никого лишнего. Она будет чувствовать себя человеком, а не пациентом. Я уже распорядился прислуге подготовить комнату к её переезду.
Я кивнула, но внутри меня что-то ёкнуло. Я посмотрела на Басти и осторожно, взвешивая каждое слово, произнесла:
— Басти, послушай. Переезд Кристины в гостевые покои — это замечательно, и я тебе за это благодарна. Но меня беспокоит другой момент. Очень беспокоит. Кристина — наша со Славой лучшая подруга. Она не из нашей семьи, не из синдиката, не из клана. Она — гражданская, москвичка. И мало того — она из органов. И вот она будет жить в доме сына правой руки и главы крупнейшего картеля во Франции. Да, поместье принадлежит тебе, Басти, это твоя территория, я понимаю. Но всё равно отцу может не понравиться, что ты пустишь русскую из органов к себе в дом. Ты знаешь его не хуже меня. Отец не любит посторонних. Тем более — посторонних, которые знают слишком много. А посторонних из органов — тем более. Ему это совсем не понравится, Басти. Совсем.