Вот такие загадки жизни

Глава 23

Когда мы выехали из ворот поместья Себастьяна и McLaren, глухо рыча, понёсся по извилистым дорогам марсельских холмов, я повернулась к брату и спросила:— Басти, прости за нескромный вопрос, а как и когда ты познакомился с этой прекрасной феей Мерлин?Басти на секунду отвлёкся от дороги, посмотрел на меня, усмехнулся и сказал:— О-о-о, Ари, это долгая история, но постараюсь рассказать тебе её кратко. Наша история с Мерлин началась довольно давно — после твоего побега в Россию прошёл ровно год. Отец наш опять начал впадать в приступы гнева. Дей на тот момент уже уехал строить свои политические связи, а я только начинал строительство своего поместья в Марселе и жил в Провансе, в нашем родовом гнезде. И вот как-то раз в очередной раз отцу не понравились мои отчёты по прибыли, и он меня избил. Довольно жёстко — на спине до сих пор красуется ожог от каминной кочерги.Басти замолчал на мгновение, крепче сжав руль, и его серо-жёлтые глаза потемнели от воспоминания. Потом он продолжил:— После своего приступа ярости отец закрылся в кабинете и не выходил до утра. Я кое-как дополз до своей комнаты и там просто на полу заснул от усталости и боли. На утроследующего дня отец пришёл в мою комнату, приказал живо собираться — мы идём с ним на открытие новой коллекции нашей тётушки Беатрис. Я, конечно, естественно, послушался, собрался, потом посмотрел в зеркало и увидел, что у меня под правым глазом красуется прямо-таки наливной синяк. Я решил, что наши семейные разборки останутся только между нами, нацепил солнцезащитные очки и пошёл с отцом на мероприятие.Басти усмехнулся, встряхнув головой, как будто отгоняя тяжёлое воспоминание, и продолжил:— Там собрались все сливки Прованса. И среди них была она — Мерлин. Она подошла ко мне после показа, сказала, что в этой коллекции тётушка Беатрис превзошла себя. Я ей улыбнулся и буркнул, что тётя всегда на высоте. Она мило улыбнулась и предложила выпить. Мы разговорились, вышли на балкон, и она лёгким, аккуратным движением сняла с меня очки и сказала, что такое надо скрывать не под очками, а искусно прятать под профессиональным макияжем, так как большой лидер должен всегда выглядеть солидно и эффектно. Я тогда усмехнулся и сказал, что я совсем не лидер и им никогда не стану. А она нежно провела пальцем по фингалу под глазом и сказала: «Будешь». Почему-то я тогда ей поверил.Басти улыбнулся — мягко, по-домашнему, без своей обычной мажорной ухмылки, и в его голосе зазвучала тихая, почти незаметная теплота.— И спустя несколько недель общения мы стали парой. И поверь, Ари, она меня сделала. Она показала, как правильно себя вести, как правильно говорить, как вести дела и как ставить себя перед подчинёнными. Так же она учила меня разным приёмам в плане интимной близости, и в итоге — вот результат её работы. Мы расстались по обоюдному согласию, остались очень хорошими друзьями. Она и правда чудесный человек.Басти опять посмотрел на меня, потом добавил:— Вот такая история.Я немного задумалась и спросила:— Ты её любил?Басти ответил не сразу. Его взгляд стал далёким, и он чуть прищурился, словно всматриваясь во что-то внутри себя.— Да. Это, наверное, первый раз, когда я кого-то так сильно полюбил. И теперь вот какая-то молния меня ударила, когда я познакомился с Крис.Я улыбнулась и сказала:— Я тоже надеюсь. Ты давай там, братец, не упусти свою птицу счастья.И легонько ткнула его локтем. Басти рассмеялся и сказал:— Приложу все усилия.За разговором я не заметила, как мы домчались до казино. Басти припарковался на своём законном месте босса, и мы вышли из машины.Казино Себастьяна «Le Faucon d'Or» — «Золотой Сокол» — возвышалось на берегу залива, как сверкающий дворец азарта и роскоши. Снаружи это было трёхэтажное здание, выстроенное в стиле элегантного ар-деко с элементами неоклассицизма. Фасад был облицован гладким травертином песочного оттенка, который в лучах полуденного солнца отливал золотистым, медовым блеском. По обоим краям парадного входа высились две массивные бронзовые скульптуры соколов с распростёртыми крыльями — точные, увеличенные копии нашего фамильного герба — гордые, хищные, с кинжалами в когтях. Между ними поднималась широкая мраморная лестница, ведущая к главным дверям — высоким, двустворчатым, из тёмного морёного дуба с бронзовыми ручками в виде переплетённых виноградных лоз. Окна первого этажа были закрыты плотными дымчатыми шторами, а на втором и третьем этажах стеклянные галереи открывали вид на залив. Над входом, на фронтоне здания, красовалась изящная надпись золотыми буквами: «Le Faucon d'Or», а по бокам — два тонких бронзовых флагштока, на которых лениво трепались флаги с эмблемой сокола.Мы прошли по тропинке цветущего сада — по обеим сторонам росли невысокие стройные кипарисы и густые кусты лаванды, перемежающиеся с клумбами бугенвиллеи, — поднялись по лестнице, и перед нами открыл двери дворецкий — пожилой мужчина в безупречном чёрном фраке, с белыми перчатками и идеально прямой осанкой. Он слегка поклонился и жестом пригласил нас внутрь.Мы вошли на первый этаж казино, и у меня перехватило дыхание. Это был настоящий зал дворцового масштаба. Просторное, высокое помещение с потолками не менее шести метров, украшенными богатой лепниной с сусальным золотом и массивными хрустальными люстрами, которые отбрасывали на пол тысячи маленьких радужных бликов. Стены были облицованы тёмным полированным мрамором с тонкими золотыми прожилками, а на них висели подлинники марсельских маринистов XIX века в массивных золотых рамах. В центре зала стояли ряды игровых столов — баккара, рулетка, блэкджек, покер, — застеленных плотным изумрудным сукном. Над каждым столом висели небольшие, изящные люстры с приглушённым, тёплым светом. Вдоль стен тянулись ряды золотистых игровых автоматов, мерцающих мягкими огнями. Пол был выложен мраморной плиткой в шахматном рисунке — чёрный с белым, — а по центру пролегала широкая ковровая дорожка бордового цвета с золотым узором из виноградных лоз и соколов. В дальнем конце зала располагался бар — длинная полированная стойка из тёмного дерева, за которой выстроились ряды дорогих бутылок, а над ней — зеркало в золочёной раме. По залу бесшумно, почти призрачно, скользили официанты в чёрно-белой униформе с серебряными подносами.Басти уверенно прошёл через весь зал, кивнув двум охранникам у боковой двери, и мы подошли к лифту — просторному, с зеркальными стенами и мягким освещением. Басти нажал кнопку верхнего этажа, и лифт бесшумно повёз нас вверх.Двери лифта открылись, и мы вышли на крышу, где и располагалось кафе. Это было открытое, просторное пространство, утопающее в зелени и цветах. Пол был вымощен тёплой терракотовой плиткой, а по периметру росли в больших керамических горшках кусты жасмина и бугенвиллеи, создававшие живую, ароматную стену. В центре стояли несколько невысоких столиков из тёмного кованого металла со стеклянными столешницами, окружённых мягкими плетёными креслами с белыми подушками. Над частью кафе нависал лёгкий, белый тент-маркиза, защищавший от прямого солнца, а остальная зона была открытой — и оттуда открывался потрясающий, панорамный вид на марсельский залив: лазурное море, белые яхты в порту, далёкий силуэт замка Иф на скалистом острове и снующие по воде маленькие рыбацкие лодки. Лёгкий морской бриз приносил запах соли, йода и цветущего жасмина. В углу кафе тихо играл джаз — негромкий, мягкий, ненавязчивый. У дальней стены журчал небольшой фонтан в виде бронзовой нимфы с кувшином, из которого стекала вода в каменный бассейн, заросший кувшинками.Само собой разумеется, Басти закрыл кафе для посторонних посетителей, чтобы, как он сказал, «посидели душевно».Пройдя по уютному кафе в VIP-зал — небольшую, уединённую часть, отгороженную от остального пространства живой стеной из высоких кустов лаванды и жасмина, — мы увидели его.Алехандро сидел за столом.Он изменился. Пока я шла к нему, я окинула его внимательным, оценивающим взглядом и мысленно ахнула. Из зелёного, избалованного пятнадцатилетнего мальчишки, которого я помнила по Мексике, он превратился в настоящего, зрелого, невероятно красивого мужчину. Ему было, как и нам, около двадцати пяти лет, но выглядел он старше — в лучшем смысле этого слова. Кожа — ровная, тёмно-золотистого, оливкового оттенка, загорелая, как будто он родился и вырос под мексиканским солнцем, что, впрочем, было чистой правдой. Иссиня-чёрные, густые волосы были коротко стрижены по бокам, а сверху — длиннее, зачёсаны назад и уложены с лёгкой, небрежной волной. Лицо — породистое, с чёткими, мужественными линиями: сильная, волевая челюсть, высокие скулы, прямой нос и твёрдый подбородок. Но самое поразительное — это были его глаза. Тёмно-карие, почти чёрные, с золотистыми крапинками у зрачков, они горели жарким, обжигающим огнём, и в них читалась какая-то первобытная, звериная, неприкрытая жажда жизни. Он был одет в безупречно скроенный летний костюм из тонкого льна — не белый, как у Басти, а глубокого, тёмно-синего цвета, почти индиго, который шикарно контрастировал с его золотистой кожей. Под пиджаком — простая, белоснежная рубашка с открытым воротом, из-под которого виднелась мощная, загорелая шея и край чёрной татуировки, уходящей за ворот. Пиджак сидел идеально, подчёркивая широкие плечи и узкую талию. На ногах — коричневые кожаные эспадрильи ручной работы на босую ногу.На левом запястье — массивный, золотой Rolex с чёрным циферблатом, на правом — несколько тонких кожаных браслетов. От него тонко пахло дорогим одеколоном с нотками табака, цитруса и чего-то сладковато-пряного — наверное, мексиканского кактусового экстракта, его любимого.В манерах Алехандро тоже всё изменилось. Раньше, в юности, он был суетливым, крикливым, неумеренно экспансивным — размахивал руками, кричал на весь зал, перебивал, хвастался. Сейчас — нет. Он двигался плавно, неторопливо, уверенно, как человек, привыкший к власти и вниманию. Улыбка его была ровной, белозубой, чуть хищной, и в ней читалась не мальчишеская самоуверенность, а спокойная, осознанная сила. Голос — низкий, бархатистый, с лёгким, тёплым мексиканским акцентом, от которого французский звучал ещё более обволакивающе. Он сидел за столом, откинувшись на спинку кресла, с непринуждённой грацией хищника, который чувствует себя хозяином любого пространства, в которое входит. И при этом — ни капли наигранности. Всё естественно, отточено годами и опытом.Я мысленно усмехнулась и сказала про себя: «Да-а, он хорош. Может быть, если бы я была одна сейчас, то присмотрелась бы к нему. Но у меня есть мой Слава».Как только Алехандро увидел нас, он поднялся из-за стола и достал из-под стола огромный букет винных, тёмно-бордовых роз — моих любимых. Мы подошли к нему, и он искренне, широко улыбнулся и сказал:— Басти, Ариан, как я рад вас видеть!Потом повернулся ко мне и добавил:— Ари, ты просто прекрасна. Выглядишь потрясающе. Это тебе.И он протянул мне огромный букет. Я улыбнулась и сказала:— Я тоже очень рада тебя видеть, Алекс.И поцеловала его в щёку по традиции. Себастьян и Алекс поздоровались рукопожатием — по-мужски, крепко, с коротким, энергичным хлопком свободной рукой по плечу. Я отдала букет подошедшему официанту, чтобы нашли подходящую вазу, и мы раселись за столом.Я посмотрела на Алекса и подумала, что он всё-таки повзрослел. Но каким я его помню — это было прям миллион лет назад, и каким он стал... Настоящий горячий, накаченный мексиканец с горячим характером. Я мысленно усмехнулась.Мы заказали себе вино из наших семейных виноградников — тёмно-рубиновое, из закрытых погребов де Руа, с глубоким, бархатным вкусом и нотками чёрной смородины, вишни и кедра. К вину подали оперетив — традиционную провансальскую закуску: тонко нарезанную вяленую утиную грудку с инжирным конфитюром, маленькие рулетики из баклажана с козьим сыром и орехами, крупные оливки сорта каллон фиалкового цвета, тарелку с мягким фуа-гра на тостах из деревенского хлеба, блюдо с выдержанным твёрдым сыром из овечьего молока и мисочку с маринованными артишоками. Всё это было красиво разложено на деревянной подставке и выглядело как произведение искусства.И мы начали разговаривать.Алекс спросил у меня:— Ари, как вообще у тебя дела? Как там Россия? Говорят, в Москве холодно, мрачно и все ходят в шапках. Это правда?Я легко, непринуждённо ответила:— Да, Алекс, Россия — это отдельный мир. Москва — сумасшедший город: огромный, шумный, холодный зимой, но живой, как сердце. Я там привыкла. Работала, строила свою жизнь. Но, знаешь, иногда не хватало этого — солнца, моря, лаванди...Алекс восхищённо покачал головой:— Я всегда восхищался тобой, Ари. Ты вообще сделала такой шаг — уехала одна, в чужую страну, с нуля построила себя. Ты сильная, независимая. Не каждая женщина на такое способна. Не каждый мужчина, если честно.Я улыбнулась, принимая комплимент, и перевела разговор:— А ты, Алекс? Что у тебя нового?Басти перехватил инициативу и рассказал Алексу, какие новые катера он приобрёл для портовой охраны и какими новыми машинами теперь заставлен его личный автопарк. Алекс слушал с живым интересом, кивал, отпивал вино, а потом сказал:— А я сейчас развиваю свой бизнес — конный эподром. Возвожу комплекс под Гвадалахарой, раскручиваю скачки, и так же разводим лошадей для продажи. Чистокровных арабских и андалузских. Знаете, это удивительно — лошади успокаивают. После всех этих пуль, контрабанды и разборок приходишь на конюшню, чувствуешь запах сена, тёплый бок лошади — и весь мир как будто замирает. Отец, конечно, считает, что я спятил. Говорит: «Наследник картеля разводит лошадок — это позор семьи Вальдес». А мне плевать.Басти расхохотался:— Алекс, ты всегда был сумасшедшим! Лошади — это у тебя вместо яхты теперь?— Ну, яхты у меня тоже есть, — ухмыльнулся Алекс. — Просто лошади — это... другое.Когда мы немного выпили — вино мягко, приятно туманило голову, расслабляло, — у нас пошли разговоры про личную жизнь. Алекс поделился:— Недавно расстался с девушкой. Она разбила мне сердце. Ушла к старику из якудзы. Представляете? Я — наследник «Лос Эрманос», а она выбрала какого-то японского деда с татуировками на пол-лица и лимузином длиннее моего самолёта. Я до сих пор не могу это пережить.Басти сочувственно покачал головой, но не удержался от шутки:— Алекс, ну ты же понимаешь — женщина к якудзе уходит не из-за любви, а из-за денег. Ты бы тоже ушёл, если бы тебе предложили токийский небоскрёб вместо конюшни.Алекс ткнул в него пальцем:— Это ты, Басти, рассуждай, когда у тебя самого одни проблемы с женщинами! Я до сих пор помню, как ты в баре в Каннах спутал двух близняшек и позвал обеих на ужин, а они оказались сёстрами-близнецами мэра. Тебя потом три дня искали по всему Лазурному берегу!Басти покраснел и захохотал одновременно:— Это было недоразумение! Они сами представились другими именами!Потом Басти рассказал про пару своих любовных подвигов — про интрижку с итальянской моделью на яхте в Сен-Тропе, которая закончилась тем, что он по ошибке прыгнул в воду не с той яхты, а на утро было стыдно и неловко. И ещё — про случай в парижском баре, когда он попытался очаровать девушку, а она оказалась агентом Интерпола.Мы смеялись, подкалывали друг друга, вспоминая юношеские провалы. Потом Алекс повернулся ко мне и спросил:— А ты, Ари? Какие любовные похождения были у тебя за эти десять лет? Или ты всё ещё хранишь верность моему образу в сердце?Я усмехнулась, зная, что про Славу говорить нельзя, и ответила:— Алекс, не льсти себе. У меня в Академии было несколько романов. Один — с парнем из юридического факультета, умный, тихий, очки в роговой оправе. Длилось два месяца, пока не выяснилось, что он параллельно встречался с тремя другими девушками. Второй — с инструктором по стрельбе. Жёсткий, красивый, с голосом как у Дэниела Крейга. Длилось полгода, пока его не перевели в другой регион. Третий... ну, третий был эпизодом на вечеринке, и я даже не помню его имени. Так что, Алекс, сердце моё не было пустым, но и не было занятым образами из прошлого.Алекс слушал с притворной обидой, а потом театрально вздохнул:— Ну вот. А я все эти годы хранил верность твоему образу. Несправедливо.Басти хлопнул его по плечу:— Алекс, ты хранил верность образу? Ты же каждый месяц новую девушку заводил!— Ну, — Алекс хитро прищурился, — я хранил верность в душе. А тело... тело — это тело.Мы все трое расхохотались, и смех был таким заразительным, что даже официант, подходивший с новой бутылкой вина, еле сдержал улыбку.Когда мы допили уже четвёртую бутылку вина, к Алексу пришла гениальная идея. Он откинулся в кресле, посмотрел на нас слегка заплетающимся языком и сказал:— Басти... а погнали в твой ночной клуб! Устроим старый добрый рейв!Я подскочила к Алексу и тоже уже хорошо пьяная сказала:— Погнали! Басти, ты как?Басти, тоже уже пьяный, как и мы с Алексом, сидел развалившись на диване и закуривая сигарету, и сказал:— А пойдём. Только сейчас позвоню в клуб, скажу, что сделали тусовку в стиле рейва, и чтобы отпишались мне, когда всё будет готово.Мы с Алехандро согласно кивнули. Потом Алекс сказал:— Басти, дай тоже затянуться. Я, конечно, бросил, но такой повод — можно и расслабиться.И я тоже отозвалась:— Вообще-то да, дай мне тоже.Мы выкурили сигареты, и Басти пришло сообщение о том, что клуб подготовлен и можно выезжать. Мы вышли на улицу. Нас немного штормило, но состояние на душе было полной эйфории и свободы. Алехандро вызвал своего водителя. Мы загрузились в «Гелендваген» Алехандро — массивный, чёрный, с тонированными стёклами и кожаным салоном — и поехали в ночной клуб Себастьяна.Приехав в порт, в один из переделанных ангаров, мы увидели знаменитый на весь Марсель ночной клуб. Тут выступали лучшие диджеи, устраивали лучшие тусовки, и со всей Франции приезжали в ночной клуб Басти, чтобы провести лучший вечер в своей жизни, живя на полную.Снаружи ангар выглядел как крепость — массивное, прямоугольное здание из тёмного, крашеного металла и бетона, с высокими, узкими окнами-щелями, из которых пробивался пульсирующий, неоновый свет. Над широкой, стальной входной дверью висела огромная, светящаяся неоновая вывеска: «La Nuit» — «Ночь», — выполненная крупными, стилизованными буквами лилово-пурпурного цвета, которые пульсировали в ритме глухого, доносящегося изнутри баса. По обеим сторонам двери стояли два массивных, накаченных охранника в чёрных футболках с эмблемой клуба — летящим соколом — и чёрных джинсах. Над крышей здания возвышалась стальная мачта, на которой развевался флаг с эмблемой де Руа — сокол с кинжалом в когтях, обрамлённый лозами винограда. Стены ангара были украшены граффити в стиле урбан-арт — крупные, яркие, дерзкие изображения соколов, волков и абстрактные геометрические узоры, подсвеченные скрытыми LED-полосами, которые меняли цвет в такт музыке.Мы подошли к клубу, и через чёрный вход нас сразу провели в VIP-зону — охранники, узнав Басти, почтительно кивнули и расступились. Внутри клуб был настоящим храмом ночного безумия. Огромное, просторное помещение с высокими потолками, погружённое в полумрак, освещённое лишь пульсирующими, неоновыми огнями — лиловыми, пурпурными, изумрудными, — которые менялись в такт музыке. Стены были обиты чёрным, матовым металлом с акустическими панелями, а на них — огромные экраны, на которых транслировались абстрактные визуализации, пульсирующие в ритме басов. В центре — колоссальный танцпол с LED-полом, который вспыхивал и гас тысячами огней, как живой пульсирующий организм. Над танцполом висели массивные лазерные установки, расчерчивающие воздух зелёными, красными и синими лучами, и стробоскопы, которые вспыхивали ослепительно белым в моменты кульминации трека. По периметру танцпола тянулись ряды мягких диванов с чёрной кожаной обивкой и низкими столиками, а за ними — несколько баров с длинными, подсвеченными стойками из тёмного стекла. Справа от танцпола, на приподнятой площадке-балконе, располагалась VIP-зона, отгороженная от основного пространства полупрозрачными, дымчатыми занавесками. Там стояли роскошные, глубокие диваны, отдельный бар и был отличный вид на танцпол и сцену с диджеем. Сам диджей стоял за массивной панелью на сцене в дальнем конце зала, в наушниках, и сводил треки, а за ним — огромный экран с визуализацией, который взрывался цветами и геометрическими фигурами в такт музыке. Бас гудел так мощно, что вибрировал пол и стёкла, а воздух был густым, тёплым, пропитанным запахом спиртного, парфюма и пота.В VIP-зоне мы ещё заказали алкогольные коктейли и пошли танцевать. Мы танцевали, выпивали и веселились до утра. Басти на танцполе оказался неожиданно ловким и пластичным, двигаясь с естественной, врождённой грацией. Алекс — наоборот, танцевал яростно, экспрессивно, отбивая ритм каждой мышцей, как настоящий латиноамериканец, и периодически выкрикивал что-то на испанском. Я танцевала между ними, чувствуя, как алкоголь и музыка растворяют все барьеры, все мысли, всю усталость, и оставляют только чистую, первобытную, животную радость жизни.Когда на часах время подошло к шести утра, наши организмы начали намекать, что пора отдыхать. Мы вышли на улицу. Себастьян вызвал своего личного водителя, и пока мы его ждали, грузили прямо вдребезги пьяного Алехандро в его «Гелендваген». Алекс бормотал что-то по-испански, обнимал меня за плечи и отказывался отпускать, пока Басти не отцепил его от меня руками и не усадил на заднее сиденье.Когда мы дождались личного водителя Басти, тоже уселись в машину. Когда мы ехали, Себастьян сказал водителю, что когда он довезёт нас до поместья, пусть возвращается заего McLaren к казино. Водитель утвердительно кивнул.Басти повернулся ко мне и сказал:— Ари, ты не представляешь, как мне тебя не хватало эти десять лет. Я очень скучал. Знаешь, сколько раз я порывался достать твой номер и просто тебе написать — просто спросить, как дела. Но я не мог. Я не знал, где ты, какой у тебя телефон, боишься ли ты нас, ненавидишь ли ты нас. Я не знал, что думать.Я тоже посмотрела на брата и сказала:— Басти, прости меня, что я так поступила. Мне тоже хотелось просто позвонить тебе, услышать твой голос и смех, такой родной. Но я боялась, что мир, который я строю, просто рухнет. Другими словами, я просто эгоистка.Я замолчала, посмотрела в окно на проплывающие мимо марсельские холмы, и вдруг тихо сказала:— Знаешь, что я сейчас поняла?Себастьян удивлённо вскинул бровь и спросил:— Что?Я ответила:— Что я хочу остаться тут с тобой и семьёй. Моё место тут.Басти от моих слов аж протрезвел:— Что? Ари, ты серьёзно? Может, это так в тебе говорит алкоголь? Ты же сама говорила, что так долго строила свою новую жизнь, и теперь хочешь её разрушить?Я ответила так, как будто вообще не пила:— Басти, я поняла, что просто хочу быть семьёй. А Слава — он сам сказал, что хочет быть частью всего этого. Да, наш мир безумен, но мы часть его, и мы уже не сможем без этого безумства.Басти улыбнулся понимающе и, выходя из машины, сказал:— Да, Ари, ты права. Без всего этого мы просто потухнем, как огонь без кислорода.Мы зашли в холл поместья Себастьяна. Он повернулся ко мне и сказал:— Ты спать или к Славе пойдёшь?Я ответила:— К Славе.Басти подошёл ближе, приобнял, поцеловал в макушку и сказал:— Ну тогда сладких снов, сестрёнка.И я тоже сказала:— Сладких, братик.И мы разошлись.Я спустилась в лазарет. Тихо, на цыпочках, подошла к палате Славы, максимально тихо открыла дверь и заглянула внутрь. На настенных часах показывало время полвосьмого. Я решила немного посидеть у кровати Славы. Но как только я подошла к кровати, Слава открыл глаза и посмотрел на меня. У него сразу появился удивлённый и вопросительный взгляд, и он спросил:— Где была?Я присела на край кровати рядом с ним и сказала:— Ездили с Басти на встречу с одним нашим знакомым, а потом немного решили тряхнуть стариной и пошли в ночной клуб.Слава принюхался и сказал:— Я так понимаю, вы хорошо посидели.Я немного замявшись, ответила:— Да. Это наш старый знакомый, наш совместный друг и партнёр по бизнесу из мексиканского картеля, наш ровесник — Алехандро. У нас с ним есть что вспомнить из нашего озорного прошлого. Но сейчас я сразу увидела, что он возмужал и очень повзрослел. Как быстро идут годы.Слава напрягся и сказал:— Ясно.Я наклонилась к Славе и сказала:— Слав, да что ты, ты чего злишься? Тебе нечего беспокоиться. У нас с Алексом никогда ничего не было. Да, конечно, он всегда меня добивался и ухаживал, когда мы работали совместно с его картелем в Мексике. Но я никогда не отвечала ему взаимностью и не собираюсь, как бы Алекс ни ухаживал.Слава посмотрел на меня с ног до головы и сказал:— Я вижу. Это ты просто так оделась сногсшибательно, просто потому что так душе угодно было. И потом вместе с ним поутру в клубе отрывалась и расписала там весь алкоголь мира.Я возмутилась:— Слав, ты серьёзно? Что за сцены ревности? Ты сейчас просто делаешь из мухи слона. Да, я так оделась, потому что нужно, чтобы картель Алехандро полностью перешёл на нашу сторону. Да, мы вместе переживали подростковый возраст, и нам есть что вспомнить, и, к сведению, с нами был и Басти. Поэтому эти вот сцены, Слав, вообще ни к чему. Я вообще пришла тебя проведать и хотела побыть рядом, потому что люблю и скучаю, а ты тут такое устраиваешь.Слава тоже немного завёлся и сказал:— Это я устраиваю? Может, ты бы нормально отреагировала на то, что я пришёл утром, по шаре, и всё это время гулял со своей давней подругой, а потом говорил тебе: «Это нужно для дела, дорогая, ты не переживай, лежи отдыхай». Да, знаешь, у меня нет таких больших денег и такого гениального бизнеса за плечами, я не международный синдикат и не так крут, но я тоже человек. И у меня тоже есть чувства.Я ответила:— А-а, вот оно что! Значит, ты меня ещё и упрекаешь. Выходит, я тут играюсь чувствами людей. А знаешь, дорогой, я привыкла к этому. Это мой мир мафии, где каждый играет для выгоды себе и бизнесу. Привыкай, милый, это жестокий мир, и тут маленьких цветочков просто топчут. Если ты так рвался стать частью этого мира, то, может, пора бы и начать вникать в него. Запомни — Алехандро друг, а ты мне, по крайней мере до этого момента, был жених.Я резко встала, хотела уйти из палаты прочь, но Слава успел схватить меня за руку и сказать:— Ари, стой.Но я резко дернулась, и Слава тоже дёрнулся — он зашипел от боли в забинтованном плече. Я повернулась и сказала:— Можно без твоего ненужного геройства. Себя побереги.Слава поднял глаза на меня, посмотрел долго и сказал:— Я берегу. И тебя тоже оберегаю. Только ты этого не хочешь видеть.Я тоже посмотрела на него взглядом капризной девочки и сказала:— А вот знаешь что, твои сцены из меня последние силы высосали. Поэтому я лягу тут прямо на диване и буду портить тебе настроение, как и ты мне.Слава чуть заметно улыбнулся и сказал:— Ты мне приносишь только счастье, потому что я люблю тебя. Но, Ари, какая же ты порой упрямая. Хватит сцен, давай иди в комнату, отдыхай спокойно.Я вскинула голову, прошла к дивану, легла на него и сказала:— Я же упрямая, так что здесь усну.Отвернулась к стенке, и усталость взяла верх — я уснула, но успела поймать себя на мысли, что как же хорошо засыпать, когда Слава рядом.