Вот такие загадки жизни

Я перевела взгляд на Славу. Он кивнул, подтверждая мои опасения, и тихо добавил:

— Ари права. Это серьёзный вопрос. Кристина — наша лучшая подруга. Она впуталась в эту историю из-за своего любопытства и своего чутья ищейки — почуяла что-то неладное, полезла разбираться, и оказалась в лапах Вольфсона. Мы с Ари всю спасательную операцию провернули ради неё, рискуя всем. Я несу за неё ответственность. Но мы не можем не считаться с позицией Эдуарда. Это его дом, его территория, его правила.

Басти выслушал нас молча, не перебивая. Потом он отлепился от стены, выпрямился во весь свой немалый рост, и в его серо-жёлтых, зеркальных моему глазах вдруг мелькнул тот самый стальной, непреклонный блеск, который я видела у него только тогда, когда он говорил о чём-то по-настоящему важном для него. Его голос стал спокойным, ровным и неожиданно серьёзным — без единой нотки своей обычной мажорной небрежности:

— Ари, Слав, выслушайте меня внимательно. Марсель — мой город. Здесь мои правила. Моя территория. Моё поместье. И я сам решаю, кого принимать в гости и кого селить под своей крышей. Отец, безусловно, глава семьи и всегда имеет право высказать своё мнение, и я его уважаю. Но в вопросах гостеприимства в моём доме — решение принимаю я. Кристина — лучшая подруга моей сестры-близнеца и её боевого напарника. Она пострадала, потому что у неё было чутьё ищейки и она не могла пройти мимо. Она заслуживает уважения и заботы, а не допроса и подозрений. И я размещу её в правом крыле, в лучших гостевых покоях, и никто не посмеет её тронуть или пальцем указать. Это моё слово. И моё слово в Марселе — закон.

Он замолчал, и в палате повисла тишина. Я смотрела на своего брата-близнеца и чувствовала, как внутри меня поднимается волна гордости и благодарности. Басти, который всегда казался мне легкомысленным мажором, покорителем вечеринок и сердцеедом, — сейчас стоял перед нами как настоящий хозяин своего города, защитник своей территории и человек, который берёт на себя ответственность. И в этот момент он был больше похож на отца, чем когда-либо.

Слава тоже посмотрел на Басти с открытым, нескрываемым уважением и тихо, веско произнёс:

— Спасибо, Себастьян. Это благородно. И я этого не забуду.

Басти чуть склонил голову, принимая благодарность, и его лицо снова смягчилось, вернув себе привычное, тёплое, чуть хитроватое выражение. Он заговорил:

— Но Ари права в одном — рано или поздно нам всем вместе придётся рассказать Кристине правду. Всю правду. О том, кто мы на самом деле, о де Руа, о синдикате, обо всём. Она заслуживает знать, в какой ситуации оказалась и где живёт. И это должны сделать мы все вместе — ты, я, Слава и Ари. Спокойно, честно, без давления. Пусть переварит, поймёт. Она умная девушка, Ари, я это за два часа понял. Она разберётся.

Я кивнула, соглашаясь. Внутри меня было неспокойно — я искренне боялась того момента, когда Крис узнает всю правду о нашей семье. Но я понимала, что Басти прав. Затягивать нельзя. Чем дольше мы будем скрывать, тем тяжелее будет правде.

Я мягко, с тёплой улыбкой произнесла:

— Значит, так. Кристина проводит в лазарете ещё три-четыре дня под наблюдением доктора Линь. После этого Басти переселяет её в гостевые покои. И когда она немного окрепнет и придёт в себя, мы сядем все вместе и расскажем ей всё. Честно, открыто, до конца.

Басти кивнул:

— Идеально. Я сам прослежу, чтобы комната была готова к её переезду. Всё будет на высшем уровне — Ари, не волнуйся, она будет жить как королева.

Тут Басти хлопнул в ладоши, резко сменив тему, и бодро заговорил:

— Так, хватит серьёзных разговоров! Ари, ты сейчас же идёшь к себе в комнату, принимаешь душ, одеваешься и приводишь себя в порядок. Ты спала в больничной палате, в кашемировом свитере, с мокрой головой, и выглядишь... ну, скажем так, не как мадемуазель де Руа, а как мокрая кошка. Слава, ты лежишь, не двигаешься, ждёшь завтрак, который я уже распорядился принести. Всё. Вопросы?

Я посмотрела на своё отражение в полированной поверхности медицинского монитора и вынуждена была признать, что Басти прав. Я и правда выглядела как мокрая кошка — мятый свитер, спутанные волосы, синяки под глазами от усталости. Я вздохнула, встала с кровати, наклонилась к Славе и тихо, только для него, прошептала:

— Я быстро. Только душ и переоденусь. Вернусь к тебе.

Слава здоровой рукой поймал мою ладонь, мягко сжал и так же тихо ответил:

— Иди. Я никуда не денусь. И... Ари, спасибо, что ночь провела со мной. Я спал как никогда спокойно.

Я почувствовала, как сердце снова предательски дрогнуло, быстро чмокнула его в небритую щёку и выпрямилась. Басти, наблюдавший за нами у двери, сдержанно, без своих обычных шуточек улыбнулся и молча распахнул передо мной дверь палаты.

Я вышла в коридор, прошла по длинному, слабо освещённому подвальному переходу к лифту, поднялась на первый этаж особняка и по знакомым мраморным коридорам дошла до нашей со Славкой комнаты. Здесь всё было так же безупречно, как и вчера: огромная кровать из белёного дуба застелена шёлковым покрывалом, личные вещи разложены по полкам, в воздухе — лёгкий аромат свежих цветов, которые слуги меняли каждое утро.

Я быстро стянула с себя помятый свитер и трикотажные брюки, забралась в ванную и включила воду на максимум. Густой, обжигающий пар заполнил ванную комнату, и я с наслаждением встала под тугие струи. Горячая вода смыла с меня всю ночную скованность, усталость и остатки напряжения. Я вымыла волосы любимым шампунем с ароматом жасмина, который, как я с удивлением обнаружила, Басти специально для меня закупил — он помнил, что я с детства любила этот запах.

Через двадцать минут я вышла из душа, завернувшись в пушистое полотенце, и подошла к гардеробной. Прислуга уже разложила для меня свежий наряд: лёгкие, свободные брюки тёмно-оливкового цвета из мягкого трикотажа, заправленные в невысокие замшевые сапоги на невысоком каблуке цвета тёмного шоколада. Поверх — просторная, струящаяся блуза из натурального шёлка приглушённого жемчужно-розового оттенка с длинными рукавами и мягким воротником-стойкой. Я неторопливо оделась, аккуратно высушила и уложила волосы крупными, мягкими волнами, которые свободно падали на плечи и спину. Из украшений я выбрала лишь тонкую золотую цепочку с маленьким медальоном в виде взлетающего сокола с маленьким кинжалом в когтях, обрамлённого тонкими лозами винограда — точную копию нашего фамильного герба семьи де Руа. Медальон мне подарила мать в детстве, и я носила его не снимая все те годы, что провела в России, — единственная вещь, связывавшая меня с домом, с Провансом, с той жизнью, которую я когда-то сбежала. Лёгкий макияж — чуть туши на ресницы, мягкий персиковый румянец на скулы и нежный бальзам на губы — и я наконец увидела в зеркале не «мокрую кошку», а Ариан де Руа.

Я вышла из комнаты и неспешным шагом направилась в малую обеденную зону.

Это была та самая вторая малая обеденная зона в марсельском поместье Себастьяна, в которой мы уже завтракали однажды — тем утром, перед поездкой к Гроту Слёз, когда прямо к нам за стол внезапно нагрянул Даниэль. В отличие от первой малой обеденной зоны в отцовском поместье в Провансе — с камином из дикого камня и стенами из тёмного дуба, — эта была совсем другой. Помещение было залито мягким светом благодаря высоким стрельчатым окнам, выходящим в цветущий цитрусовый сад. Стены были отделаны панелями из тёплого орехового дерева, а посреди комнаты стоял небольшой круглый стол из тёмного мрамора на кованых ножках. Сейчас же утреннее марсельское солнце заливало комнату мягким, золотистым светом, падая сквозь высокие французские окна, которые выходили на террасу с видом на внутренний сад. Тонкие лепные карнизы на потолке, выкрашенные в цвет слоновой кости, придавали комнате изящество, а вокруг стола стояли мягкие, глубокие кресла с обивкой цвета топлёного молока и тонкими деревянными подлокотниками. На каменной полке у стены стояли несколько керамических ваз с живыми полевыми цветами — лавандой, ромашками и васильками, — которые слуги меняли каждое утро. Басти обожал эту комнату и часто собирал здесь узкий семейный круг для неформальных завтраков и камерных разговоров.

Когда я вошла, личный повар Себастьяна — молодой, талантливый француз по имени Матьё, которого Басти переманил из одного мишленовского ресторана в Ле-Кассис, — уже накрыл стол. Прислуга в накрахмаленных белых перчатках бесшумно расставляла блюда и приборы. Басти сидел во главе стола, пил апельсиновый сок и проверял что-то в телефоне. Он обернулся на звук моих шагов, окинул меня одобрительным взглядом и присвистнул:

— О, вот это другой разговор! Вот теперь я узнаю свою сестру-близнеца. Ну, садись, давай завтракать.

На столе был сервирован настоящий провансальский завтрак: большая плетёная корзина со свежим, ещё тёплым багетом с хрустящей корочкой, керамическое блюдо с нарезанным кружочками камамбером и мягким козьим сыром, который Басти обожал, небольшая тарелка с тонко нарезанным вяленым окороком, блюдце с оливками каллонского сорта фиалкового цвета, тёплое французское масло в керамической маслёнке, блюдце с абрикосовым и инжирным вареньем, и два небольших кувшина — один со свежевыжатым апельсиновым соком, другой с густым, горячим шоколадом, который Матьё заваривал по особому рецепту с щепоткой корицы и щепоткой морской соли. Рядом стояла фарфоровая кофейная пара с крепким эспрессо и два бокала с газированной водой с лимоном. Прислуга бесшумно наполнила мой бокал соком и отступила к стене.

Я села в кресло, подвинулась к столу и потянулась за багетом. Басти отложил телефон, налил себе ещё апельсинового сока и, глядя на меня поверх стакана, с лёгкой, хитрой улыбкой спросил:

— Ари, а не хочешь прокатиться?

Я откусила кусок багета с маслом, подняла на него глаза и с набитым ртом спросила:

— Куда?

Басти отпил сок, отставил стакан и непринуждённо ответил:

— К одному нашему старому знакомому. Он, оказывается, в городе. Я решил, что стоит встретиться, поговорить.

Я нахмурилась, проглотила кусок и настороженно спросила:

— К одному нашему старому знакомому? Кому именно идёт речь, Басти?

Себастьян откинулся в кресле, сложил руки на груди и с видом фокусника, доставшего кролика из шляпы, произнёс:

— Алехандро Вальдес Гутьеррес.

Я услышала это имя и тяжело, протяжно застонала, откинувшись в кресле и закрыв глаза ладонью.

Алехандро Вальдес Гутьеррес. Наследник мексиканского наркокартеля «Лос Эрманос» — «Братья». Картелем заправлял его отец, дон Рафаэль Вальдес, жестокий, прагматичный и беспощадный человек, который держал под своим контролем практически всю западную часть Мексики — от Гвадалахары до побережья Тихого океана. «Лос Эрманос» занимались всем понемногу, но их главная статья дохода — крупнооптовые поставки через Тихоокеанский коридор. Кроме того, они контролировали несколько крупных плантаций в горах Сьерра-Мадре и владели сетью подпольных лабораторий. Картель был мощный, богатый и хорошо вооружённый, но до определённого момента они сидели исключительно в Мексике и не имели серьёзных международных связей. Всё изменилось, когда я появилась.

Я вела с этим картелем плотные и тесные связи, когда руководила подразделением клана де Руа в Мексике. Это было ещё до того, как я уехала в Москву. Отец отправил меня в Мексику, чтобы наладить партнёрство с «Лос Эрманос» и помочь им выйти на международный уровень. И я справилась. За два года я выстроила для них логистическую цепочку поставок через Центральную Америку, помогла заключить несколько ключевых договоров с колумбийскими и перуанскими поставщиками сырья, и, самое главное, организовала надёжный канал отмывания денег через панамские банки. Благодаря моим усилиям «Лос Эрманос» из регионального мексиканского картеля превратились в транснациональную организацию с серьёзным весом на мировой арене мафии. А Алехандро, который в те годы был ещё зелёным, избалованным наследником, носился за мной хвостиком и учился азам международного бизнеса, пока его отец Рафаэль вёл с нами переговоры. Правда, «носился хвостиком» — это мягко сказано. Алехандро был в меня по уши влюблён с первого дня нашего знакомства, и это было самое очевидное, неоспоримое и несколько утомительное чувство, которое я когда-либо встречала в своей жизни. Он не скрывал этого — наоборот, демонстрировал при каждом удобном случае, с той беззастенчивой, напыщенной самоуверенностью, которая была его отличительной чертой. Писал мне серенады, дарил целые плантации орхидей, прилетал в Марсель без предупреждения «просто чтобы увидеть тебя, моя Ариан». Я, разумеется, ни на какую его серенаду не отвечала, но Алехандро был из тех людей, которых слово «нет» не останавливает, а лишь подстёгивает. Даже сейчас, спустя столько лет, я была уверена, что он не оставил своих надежд.

Я убрала ладонь от лица, посмотрела на Басти и спросила:

— Он что, в Марселе?

Басти кивнул:

— Да. Прилетел вчера вечером, частным рейсом. Я узнал об этом сегодня утром от своих людей в порту. И хочешь — встретимся с ним? Я не стал приглашать его к себе в поместье — не счёл нужным. Выбрал место встречи на побережье, в моём казино на этой стороне залива. Там у меня на крыше уютное кафе с видом на море — как раз то, что нужно для спокойного разговора.

Я посмотрела на Басти и осторожно спросила:

— А зачем он вообще прилетел? Ты знаешь?

Басти пожал плечами:

— Честно — не знаю, что этот заносчивый сноб хочет. Но посчитал, что стоит встретиться. Нам же нужны связи, ну и вспомнить было что, сам понимаешь. Алехандро — сам по себе урод редкостный, но его картель — серьёзная сила, и связи с «Лос Эрманос» могут нам ещё пригодиться, особенно сейчас, когда мы воюем с Дельгадо. И потом, Ари... мы ведь обе знаем, что он до сих пор сохнет по тебе. Может, это даже на руку — влюблённый мужчина более сговорчив.

Я посмотрела на Басти с осуждением и язвительно произнесла:

— Ну да, конечно, «было что вспомнить». Когда нам стукнуло по пятнадцать лет, мы в Мехико знатно напивались и громили полгорода — вот это есть что вспомнить. Очень достойное прошлое, ничего не скажешь. И не смей использовать его чувства в переговорах, Басти. Это дёшево.

Басти расхохотался, хлопнув ладонью по столу:

— А ну давай, налетай на багет и поедем! Посидим с ним, поболтаем. Что нам, страшно, что ли?

И он протянул мне корзину с багетом. Я не удержалась и тоже улыбнулась.

Мы с Басти завтракали и вспоминали истории, как мы с Алехандро отрывались в Мексике. Басти, с набитым ртом и блестящими от смеха глазами, начал:

— А помнишь, когда мы втроём поехали на ту вечеринку в Акапулько, в дом к тому мексиканскому министру? Алехандро тогда ещё заявил, что он «международный плейбой», и решил угнать яхту министра прямо из гавани, потому что ему, видите ли, «стало скучно на берегу»? И мы втроём на этой угнанной яхте уплыли на тридцать километров в открытое море, а потом у нас кончилось топливо, и нам пришлось вызывать береговую охрану?

Я прыснула со смеху и подхватила:

— А он потом, когда береговая охрана притащила нас обратно, с абсолютно невозмутимым видом заявил министру, что «просто хотел протестировать яхту на предмет мореходности» и что «двигатель нуждается в тюнинге»! Министр чуть инфаркт не получил!

Басти захохотал так, что едва не выронил чашку:

— А помнишь, как мы втроём в Гвадалахаре на той фиесте умудрились спустить шестьдесят тысяч песо за один вечер на текиле, мариачи и фейерверк? Алехандро нанял целый оркестр мариачи и заставил их играть серенаду под окном у дочери мэра, а потом устроил фейерверк прямо с балкона её дома, и подпалил соседнему зданию террасу?

Я закатила глаза, смеясь:

— О да! А потом отец Алехандро, дон Рафаэль, когда узнал, вызвал нас всех троих к себе в кабинет и продержал три часа, читая нотации о «достоинстве семьи Вальдес» и «ответственности наследника». А Алехандро всё три часа сидел с таким лицом, будто он ни в чём не виноват, а в конце, когда отец отпустил нас, шепнул мне: «Папа просто завидует, что у него в пятнадцать лет такой жизни не было». И между прочим, после этого он тут же попытался пригласить меня на ужин, прямо при отце. Дон Рафаэль чуть не задушил его собственными руками.

Басти чуть не подавился апельсиновым соком:

— А помнишь, как мы на день рождения Алехандро заказали ему торт в виде кактуса, и когда он задул свечи, из торта выскочил карлик в костюме попугая и начал танцевать кумбию? Алехандро так обалдел, что молча сел в свой «Мустанг» и уехал в закат, не сказав ни слова! А через час прислал тебе букет из ста пятидесяти красных роз с запиской: «Даже когда ты надо мной смеёшься, я люблю тебя». Вот упёртый тип, а?

Мы хохотали так, что слёзы текли по щекам. Ностальгия была сладкой и беззаботной — будто мы на мгновение вернулись в ту беззаботную, дурацкую юность, когда не было ни синдикатов, ни войн, ни пуль, ни операций.

Когда мы наконец успокоились и доели, я откинулась в кресле, вытерла салфеткой губы и вдруг посмотрела на Басти с неожиданной серьёзностью. Я выпрямилась, как перед боем, и спросила:

— Басти, а где ты берёшь для меня вещи?

Басти удивлённо посмотрел на меня, моргнул и переспросил:

— А тебе зачем?

Я ответила, не моргнув:

— Мне нужно переодеться.

Басти откинулся в кресле, скрестил руки на груди и с хитрой, ленивой усмешкой спросил:

— Во что?

Я посмотрела на него как на человека, который должен сам понимать очевидные вещи, и спокойно ответила:

— Мы же идём на встречу со старым другом. А я — Ариан де Руа. И мне нужно выглядеть соответственно. Я не могу приехать к Алехандро Вальдесу Гутьерресу в трикотажных брюках и шёлковой блузке. Он и так будет потом полгода рассказывать всем, что я «одета как школьница из Прованса». А учитывая, что он до сих пор в меня влюблён, он будет разглядывать каждый мой стежок. Мне нужно выглядеть безупречно.

Басти хитро, победоносно улыбнулся и быстро достал из кармана телефон:

— Я заказываю из бутика моей подруги. Сейчас ей позвоню.

Он быстро набрал номер, прижал телефон к уху и на безупречном французском произнёс:

— Здравствуй, моя дорогая Мерлин! Нужна твоя помощь. Моей сестре-близнецу нужно приодеться на встречу со старым, но очень хорошим знакомым.

С другой стороны трубки послышался нежный, томный, бархатистый женский голос:

— О-о-о, Басти, рада тебя слышать! Всё поняла, мчу к вам!

Басти довольно, почти мурлыкая, произнёс:

— Всё, ждем тебя, — и положил трубку. Повернулся ко мне и сказал: — Всё, Ари, ждём, экипируем тебя.

Я улыбнулась:

— Что ж, посмотрим.

Ровно через пятнадцать минут к парадному подъезду особняка подъехал большой белый фургон с тонированными стёклами, из которого с грациозной, модельной походкой вышла Мерлин. Она была эффектной, высокой, изысканно одетой: на ней было свободное пальто молочно-белого цвета, распахнутое на груди, из-под которого виднелся шёлковый топ цвета фуксии, и облегающие тёмные брюки с высокой талией. Её каштановые, с рыжеватым отливом волосы были острижены в короткое, геометричное каре с удлинёнными передними прядями, а большие, зелёные, с лёгким раскосом глаза были подведены тонкой стрелкой. На высоких скулах играл лёгкий персиковый румянец, а губы были выкрашены в благородный матовый нюд. На шее — короткая, массивная золотая цепь, на запястьях — несколько тонких золотых браслетов, звенящих при каждом движении. Она была красива той особой, уверенной красотой женщины, которая знает себе цену и ни от кого не зависит.

Мерлин выплыла из фургона, нежно, с лёгким поцелуем в обе щеки поздоровалась с Басти, потом обернулась ко мне и очень мило, как старую подругу, поприветствовала:

— Ариан, дорогая, какая красота! Наконец-то я тебя вижу не в спортивном костюме и не в чёрном. Иди сюда, иди, давай тебя превратим.

Я остановилась, прищурилась и, повернувшись к Басти, спросила:

— Как это она меня видит не в спортивном костюме? Откуда она вообще знает, как я одеваюсь?

Басти сделал вид, что поправляет воротник рубашки, неловко отвёл взгляд и с деланной невинностью произнёс:

— Ну, понимаешь, Ари... мне надо было заказать тебе одежду, а я же не знал твой точный размер. Поэтому и скинул Мерлин пару фоток. Ну, чтобы она могла подобрать правильный размер и стиль. Это чисто практический вопрос, ничего такого.

Я подняла одну бровь и медленно, с расстановкой произнесла:

— Мм-м. Вот оно как. Ты скинул мои фотки своей подруге-стилисту. Без моего ведома. Интересно. И какие именно фотки ты ей скинул, позволь спросить? Тебя что, комары покусали?

Басти побагровел и замахал руками:

— Ари, это чисто рабочие фотки! Ты на них в аэропорту, в доке, у причала! Полностью одетая! Ничего такого!

Я посмотрела на него долгим, испепеляющим взглядом, потом перевела взгляд на Мерлин, которая стояла рядом и с трудом сдерживала смех, прикрывая рот ладонью, и тихо, язвительно произнесла:

— Мм-м. Вот оно как. Братец мой решил, что может фотографировать меня и рассылать направо и налево. Хорошо. Я это запомню. И ты, Басти, в ближайшее время очень пожалеешь.

Басти сглотнул и неловко улыбнулся:

— Ну, Ари... это всё ради тебя же...

Мерлин, не выдержав, тихо прыснула со смеху, потом быстро взяла себя в руки и, махнув рукой, сказала:

— Ариан, дорогая, давай заходи, не теряем время. Басти, дорогой, немного подожди. Мы скоро.

Басти послушно кивнул и прислонился к колонне парадного входа, старательно отводя взгляд.

Я поднялась в фургон и обомлела. Внутри это был настоящий передвижной бутик: стены были обиты мягким бархатом цвета слоновой кости, вдоль них — ряды вешалок с одеждой, полки с обувью, ящики с украшениями и стойки с косметикой. В центре стояло широкое, обитое белой кожей кресло, перед которым располагался большой трюмо с профессиональным гримировальным освещением.

Мерлин быстро, уверенно, как хирург, отобрала несколько вещей и принялась за работу. Она была быстрой и решительной — видно было, что она привыкла одевать женщин из высшего общества Марселя и знала, что делает.

Через двадцать пять минут из меня сделали конфетку. Мерлин одела меня в облегающее, длинное платье миди из плотного, качественного шёлка глубокого тёмно-винного цвета — почти бордового, с лёгким пурпурным отливом. Платье имело закрытые плечи, длинные рукава и элегантный, но не слишком глубокий V-образный вырез, подчёркивающий ключицы и линию шеи. Талию подчёркивала тонкая, едва заметная вставка из тёмной кожи, придающая силуэту собранность и строгость. Подол платья спадал чуть ниже колена, позволяя движениям быть свободными, но элегантными.

На ноги она надела мне изящные замшевые туфли-лодочки цвета тёмной сливы на тонком, высоком каблуке — около девяти сантиметров, с открытой пяткой и заострённым мысом. Они были одновременно строгими и соблазнительными и идеально сочетались с тоном платья.

Волосы Мерлин уложила в гладкую, низкую причёску — волосы были зачёсаны назад, скручены в небрежный, но идеально выверенный пучок на затылке, из которого были выпущены две тонкие, мягкие пряди, обрамляющие лицо с двух сторон. Причёска открывала шею и скулы и придавала всему облику строгую, аристократическую элегантность.

Макияж она сделала сдержанный, но точный: тон выровняла до идеала, скулы подчёркнуты мягким, тёплым контурингом, глаза — тонкая линия тёмно-коричневого карандаша по верхнему веку, несколько слоёв туши, удлиняющей ресницы, и лёгкий, влажный шиммер на подвижном веке оттенка «розовое золото». Губы — матовая помада глубокого винно-ягодного оттенка, на полтона темнее платья.

Из украшений Мерлин выбрала для меня длинные, висячие серьги из белого золота с крупными, тёмно-фиолетовыми аметистами каплевидной формы, которые при каждом движении головы слегка покачивались и ловили свет, и тонкий, массивный браслет-цепь из белого золота на правом запястье. Медальон-сокол с кинжалом и лозами винограда я оставила — Мерлин одобрительно кивнула и сказала, что он идеально вписывается в образ.

Когда всё было готово, Мерлин отступила на шаг, окинула меня взглядом и с гордостью произнесла:

— Ну вот. Шикарно.

Я посмотрела на себя в большое трюмо и не узнала. Из зеркала на меня смотрела не просто красивая женщина — на меня смотрела Ариан де Руа. Собранная, статусная, элегантная, с той внутренней сталью и внешней грацией, которая отличает женщин, выросших во власти и привыкших к ней.